108 Дней Её Жизни

День 23. Gauche on fingers

Гуашь на пальцах.

Мы можем не помнить, но наши пальцы не забывают прикосновений. На них остаётся незримый след каждого человека и предмета. И стоит коснуться их вновь, по телу пробегает дрожь, а обрывки воспоминаний мелькают перед глазами.

Почему-то люди редко задумываются о других. Они могут помогать вам, разговаривать, видеть вас каждый день или только по уикендам. Неважно. Но кто сказал, что они горят желанием залезть к вам в голову? Всем плевать, каким ты видишь этот безумный мир. Никто не полезет в твою шкуру, чтобы заглянуть внутрь тебя и почувствовать твою жизнь. Люди — эгоисты. Даже когда они думают, что помогают, ими движет чувство, которое они не всегда правильно понимают.

Считают, что так лучше для кого-то, и, может быть, так оно и есть. Но в первую очередь они делают это для собственного спокойствия, чтобы неприятное чувство отступило. Всё приходит и уходит неосознанно. И даже если они хоть немного задумываются о внутреннем состоянии других, то никогда не поймут его до конца. Ты не был там и не видел того, что видел он. А если и был, то уж точно не являлся тем человеком с его взглядами и суждениями, с его сознанием.

Я закрыла глаза, и загорелась новой мыслью: а если у человека нет души? Как он будет поступать? Допустим, есть человек, у которого по какой-либо причине отсутствует душа. Он также, как и все, учится, работает, ходит в «Макдональдс» и в кино. Вопрос в том, как он будет принимать решения, когда потребуется, как отреагирует на подарок на Рождество, повышение на работе или на смерть своей собаки, которая всю жизнь была с ним? Думаю, ему было бы плевать, даже если наступил бы Апокалипсис.

Но хоть какие-то желания и мысли у него быть должны. Я не о желании поесть или поспать, например, а о другом. Желание что-то сделать или сказать, куда-то пойти, поплакать или засмеяться. Есть ли это? Ощущает ли он радость, боль?

Вообще, что такое боль? Боль — это физическое состояние, повреждающее душу. Хочешь вылечить душу вылечи тело. Но что делать, если лечить тело без души? Повреждать нечего. Внутри пусто. Этот человек был бы вроде зомби. Тело не считается живым, если нет души. Смерть дарует нам покой, а что будет с ним? Ему всё равно.

«Слишком много вопросов, дорогая», — пронеслось в моей голове.

Снова это происходит.

«Ты права. Всё, что мы делаем, для нас самих. С этим не поспоришь».

— Я не хочу сейчас с тобой разговаривать.

«Да ладно тебе, давай поболтаем».

— Нет. Исчезни, сейчас же.

«Слушаюсь».

Понятия не имею, который час, даже в окно не выглядываю. Но, кажется, недавно только начало светать. Или нет? Может, уже давно рассвело? Шторы в моей комнате очень плотные, они практически не пропускают свет даже в самый солнечный день. В голове каша. Те же самые сны преследуют меня.

Такое ощущение, будто у моего мозга не хватает фантазии на что-то ещё. Я застыла на одной ступени и не двигаюсь дальше. Почему? Раньше всегда стремилась подняться выше, развиваться. Ничто и никто не могли сломить моё стремление. Не понимаю, что же со мной произошло. Я просто стою на месте. Не похоже на меня. Все вопросы, которые я задавала, пускай даже самой себе, были решены. Теперь же мне не хватает ответов на то количество вопросов, которое меня мучает. Какая-то неопределённость. Мне это не нравится. Совершенно.

В животе забурчало, и я решила на время отложить свои раздумья. Со вчерашнего вечера ещё осталось немного картофеля и кусок курицы, которую я разогрела. Рядом поставила чашечку свежезаваренного кофе. Всё-таки радует, что хоть иногда я ем, как все нормальные люди.

Когда я доела, кофе почти остыл. Я взяла кружку и направилась в свою комнату, к ноутбуку. Куча диалогов, писем от незнакомых мне людей, наверное, так и останется без ответа. Кто-то пытается быть психиатром, кто-то великим пикапером или хочет просто завести со мной знакомство. Я ответила только Джеффу. Он спрашивал, как мои дела, и, не дожидаясь моего ответа, прислал фотографию с подписью: «Я собираюсь на работу». На фото он в чёрно-бордовой форме бармена и бейджем «Джефф».

Он улыбается, и видно, как сонно, но игриво блестят его глаза. Сообщения он прислал вчера вечером в 7:43. Парень работает с восьми вечера до восьми утра следующего дня, при этом готовится к поступлению в юридическую школу, поэтому постоянно либо работает, либо сидит над книгами и различными бумагами. Свободного времени в обрез. Понимаю, почему он выглядит усталым. Но, похоже, его не пугают подобные трудности. Всё-таки, настроение и стремление к цели намного сильнее, чем можно было бы ожидать при таком раскладе.

Немного пролистав диалоги, я уже собралась выходить, но остановилась. В последнее время ко мне повышенное внимание, однако дело не в этом. Всегда игнорировала парней, явно пытавшихся подкатить ко мне, девушек, кстати, тоже. Мой взгляд остановился на сообщении:

«Много ли людей, которые тебе писали, с которыми ты общалась, остались в твоей жизни? …»

Но привлекло меня другое:

«... Мы когда-то были знакомы. Я был частью твоей жизни.»

Я открыла. В переписке он значился как «Призрак», никакой информации о нём на странице не было, как не было и предыдущих диалогов. Я никогда не переписывалась с ним, по крайней мере, с его нынешней страницы.

Эйприл:

«Все мои близкие рядом, мне никто не нужен. Кто ты?»

Конечно, это была ложь. Я совсем одна, у меня никого нет.

Ответ последовал незамедлительно.

Призрак:

«Тогда почему ты здесь? Заходишь в блог, в котором пишешь так же редко, как выпадает снег в Аризоне?»

Не знаю, я ведь действительно крайне редко добавляю новые записи и ещё реже с кем-то обмениваюсь сообщениями. Я просто сижу.

Эйприл:

«Кто ты?»

Призрак:

«Ты можешь называть меня как хочешь, любым именем».

Эйприл:

«То есть ты не собираешься раскрывать своё инкогнито?»

Я некоторое время ещё допытывалась, кто он такой, однако он не раскололся. Странный. Хотя кто бы говорил о странностях?

Пытаясь найти способ разгадать его загадочность, я написала:

Эйприл:

«Когда же мы успели познакомиться?»

Так я могла бы хотя бы предположить, что это за человек. Но он понял, что я пытаюсь сделать.

Призрак:

«А ты умная. Но раньше ты была более открыта миру. Думаю, время тебя сильно поменяло».

Эти слова могли бы послужить подсказкой, только вот сложно понять, какую ступень в моей жизни он когда-то занимал. Ведь на последней, когда я стала той Эйприл, что есть сейчас, я не общалась совершенно ни с кем, кроме Мэтта и ребят Киша. Я совершенно не считаю случайных людей, встреченных на улицах и в забегаловках. Или стоит?

Призрак:

«Ты можешь написать мне всё, что захочешь, или не писать вовсе. Твои близкие рядом, тебе решать, как поступать».

Эйприл:

«Думаю, прощаться пока не станем. Ты мне нравишься».

Меня притягивала его загадочность. Хотелось узнать побольше о нём. Он, как сам сказал, когда-то был частью моей жизни, но я не могла его вспомнить. Так я ему и написала, а он ответил с долей какого-то сожаления, что я бы не смогла его забыть, если он и правда когда-то был частью меня. Призрак объяснил это тем, что мы мало общались. Странно это всё. Я редко забываю важные моменты и разговоры. Хотя, бывает. Но людей... Это, наверное, шутка.

Я никому не отвечаю, поэтому ему пришлось как-то привлечь моё внимание. Что ж, у этого призрака получилось.

Раньше была более открыта миру? Когда это? Я всегда была замкнута и сдержанна. Значит, я всё-таки кому-то доверилась... Кому? Я не... Стоп, другая я точно знает. Мысль позвать и спросить её была очень даже привлекательной, но в то же время я не желала её присутствия. Пусть лучше сидит внутри меня. Позже я узнаю, кто он.

Эйприл:

«Что ты знаешь обо мне?»

Несколько минут он печатал, но в итоге прислал не так много. Скорее всего, он обдумывал ответ, удалял написанное и начинал заново.

Призрак:

«Знаю, что у тебя есть проблема, которую ты не можешь решить. Тебе приходится жить с этим. Ты постоянно убегаешь».

Проблема? Кажется, он знает о моей болезни или когда-то я так и назвала лейкемию — проблемой. Я всегда старалась сделать так, чтобы о ней знало как можно меньше людей. Возможно, ему я говорила, что это просто проблема. Хотя сейчас я бы назвала это проклятьем. И я не убегаю. Никогда.

Эйприл:

«Я меняю места жительства не с целью убежать, а чтобы сменить надоевшую обстановку».

Призрак:

«Ты можешь обмануть меня, но никогда, НИКОГДА не обманывай себя. Речь ведь не только о физическом побеге».

На этой ноте я закрыла ноутбук. Даже думать об этом не хочу. Какой-то непонятный человек утверждает, что знает меня и что-то обо мне. Что-то в этом есть: какое-то притяжение, интерес. Но это немного пугает. Да пошло оно всё к чёрту!

Однако, когда я варила на кухне кофе, мысли снова и снова возвращались к тому диалогу, и я каждый раз старалась отогнать их. Мой организм снова потребовал какой-то подпитки. Тосты с сыром и кофе пришлось буквально заталкивать в себя. Аппетита не было, хотя голод давал о себе знать. Слабость постепенно накатывала, голова отказывалась нормально работать. Я чувствую себя такой жалкой.

***

— Эйприл, сиди спокойно! — мама собирала мои чёрные волосы в хвост, после нескольких неудачных попыток заплести косы. — Такая маленькая и неугомонная ты у меня, — она улыбнулась.

— Я уже не маленькая, — я показала ей семь пальцев, и она снова улыбнулась.

— Хорошо-хорошо. Тогда тебе стоит найти работу. Все взрослые работают, — мама подала мне лёгкую куртку, и я просунула руки.

— А можно я буду работать с тобой? Чтобы ты всегда была рядом.

Мама работала в довольно-таки большом и уютном цветочном магазине в самом центре Сиэтла. Сегодня она взяла выходной.

— Конечно. Но нужно знать очень-очень много цветов, чтобы там работать, солнышко.

— Я выучу, — пообещала я, а потом немного помрачнела. — Ты точно будешь со мной? Мне ТАМ не нравится, — говоря «там», я имела в виду приют, в котором жила, и мама поняла, о чём я.

— Ты уже большая девочка, но тебе нужно будет ещё немного подрасти, и я заберу тебя. Ты больше никогда туда не вернёшься.

— Правда?

— Конечно, — она поцеловала меня. — А теперь пойдём в машину.

Огромное белое здание и такая маленькая я. «Километровые» иглы так и норовят ткнуть тебя побольнее, а злые врачи мечтают положить меня на хирургический стол или в палату, отдавая на растерзание иглам и капельницам. Я всегда боялась больниц. Что-то внутри меня подсказывало, что девочки моего возраста не посещают такие места чаще нескольких раз в год. А я здесь практически живу. Я даже в приюте появляюсь реже.

На все мои вопросы мама и медсёстры отвечали: «Потерпи немного и всё будет хорошо» или «Ничего страшного, не стоит волноваться». Что будет хорошо? Зачем терпеть? В чём дело?

Я снова лежу на твёрдой койке в белой палате, а в моей руке, в самой вене, катетер с каким-то лекарством. Ко мне заходит та же медсестра, что и обычно. Красивая, молодая женщина с добрым лицом. Именно ей я надоедала постоянными вопросами. Но на этот раз она ответила более-менее чётко.

— Эйприл, это всё для твоего блага.

— Зачем? У меня всё хорошо.

— Пока, — как-то беспокойно ответила она.

— Что это значит?

— Твоя болезнь...

— Я не болею, Вы ошибаетесь. Мама часто болеет, у неё болит голова. Она устаёт на работе и дома.

— У тебя необычная болезнь. Она пока спит, а мы стараемся убить её до того, как она проснётся.

— Что будет, если не делать это? — Я уже начала волноваться. — Она должна умереть, а если нет, то я?

— Ты умная девочка, — по её щеке скатилась слеза. — Здесь умирают и взрослые, и дети. Не понимаю, почему такое случается именно с такими, как ты. Такие маленькие.

На этот раз я не стала спорить насчёт «маленькая не маленькая». Сейчас я поняла, что возраст совершенно не имеет значения. В этот момент всё изменилось. Изменилась я и мир вокруг меня. Я не говорила маме, что знаю, зачем мы приходим в больницу, но теперь я покорно выполняла всё, что мне говорили. От вечно улыбчивой и энергичной Эйприл осталось мало. Теперь вместо улыбки и озорных глаз — пустота. Мама ничего не говорила, однако я чувствовала, что она всё поняла. Мне было страшно.

***

Сон. Это был сон. Я потеряла сознание, когда шла в свою комнату. И это не обычный сон, а воспоминание. Я никогда не забуду тот день. Тогда я выросла сразу лет до пятнадцати, когда начинаешь полностью осознавать, что всё совершенно не такое розовое, как кажется, что у этого чёртового мира есть сотни тысяч вариантов убить тебя или хотя бы просто толкнуть. Толкнуть так, чтобы на всю жизнь.

Неприятные мурашки пробежали по коже. Мама. Она была так близко: я ощущала её тепло, биение сердца, слышала голос. Далёкое прошлое. Это был апрель, а через пять лет мама и моя сестрёнка разбились. Тоже в апреле. Ненавижу этот месяц.

А ведь я должна была родиться именно тогда. Мне даже имя дали в честь него. Но, видимо, я ещё не родившись знала, что он станет самым ужасным для меня при любых обстоятельствах. И вот я появилась на свет в марте.

Я не спеша поднялась с пола. Ох, чувствую: на бедре уже синяк. В зеркале я увидела синеющее пятно под левой бровью.

— Проклятье! — выругалась я, умываясь холодной водой.

Я долго была без сознания за окном уже стемнело.

— Прекрасно, ещё один день потрачен впустую. Я даже не заметила его. Эй, кто там наверху?! Верните моё время! Лжецы! Забрали часы, которых у меня осталось так мало...

Наверное, это смешно: девушка с растрепанными волосами, немного подбитым и мокрым лицом стоит на одной ноге (так как левое бедро очень болит после падения), чуть согнувшись и запрокинув голову, пытается докричаться до кого-то в потолке ванной. Больная на всю голову, понятно же.

Я опустилась на пол, скользя спиной по стене. Схватилась за голову.

— Мама...

Я не должна была вообще появиться в этом теле, в это время. Не должна была оказаться здесь совсем одна, потеряв семью, и не должна вскоре потерять свою жизнь. Я не в своей тарелке. Мне нужна обычная скучная жизнь, которая будет такой же, как у всех. Люди жалуются на однообразие и серость будней, а я напротив, хочу этого. Скорее всего, я бы тоже скулила, что каждый последующий день похож на ксерокопию предыдущего.

Однако мои ксерокопии тоже мало отличаются друг от друга: раньше это были вечная больница, лечение, одиночество, ожидание, боль и всё сначала. Так продолжается и по сей день, но слово «больница» я пока вычеркнула.

Ненавижу свою жизнь, ненавижу! Чёртова болезнь, душераздирающая боль и недостижимость — НЕ-НА-ВИ-ЖУ! Ещё и эти галлюцинации... Я псих, по мне «плачут» такие психоаналитики, как мистер Ротман. Он бы уже надел на меня смирительную рубашку и закрыл в одиночной камере с белыми мягкими стенами.

— Зачем меня мучить? — взмолилась я. — Если тебе и правда нужна моя жалкая жизнь, забери уже её!

Я кричала и била кулаками стены — меня никто не слышал. Самое обидное то, что сама убить себя я не могу. Дело не в страхе, а в чёртовом обещании Кишу. Мы много пережили с ним и ребятами. Я не могу солгать ему, подвести. Не могу.

День 24. Candle tear

Слеза свечи.

Свеча горит, освещает комнату, даёт тепло. Но чтобы сделать это, ей приходится уничтожать себя, платить за всё. Фитиль сгорает, капает на стол воск. Она отдаёт всю себя ради света, а другие палят на ней бумаги, и пепел смешивается с воском и её слезами. Вот она уже почти исчезла, но всё пытается сохранить огонёк, который уничтожает её. Ты думаешь, я сейчас правда говорила о свече?

Хоть я и не хотела просыпаться сегодня (да и вообще больше никогда), пришлось встать с постели. Мой желудок потребовал чего-то съедобного. Как ни странно. Да, я проснулась от того, что внутри всё стало болеть и жечь. Организм стал поедать себя изнутри.

В холодильнике я нашла два просроченных йогурта, банан и несколько яблок. Я вздохнула. Не отказалась бы сейчас от чизкейка или хотя бы грибных равиоли. Я взяла с полки банан, вернулась в комнату и стала искать джинсы и футболку в куче одежды на стуле.

Зачем шкаф, если есть стул?

Доев банан, я почувствовала себя немного лучше, но в магазин всё-таки пошла. Мне было настолько плевать на всё, кроме еды, что я даже не посмотрела на себя в зеркало. Люди на улице и в самом магазине смотрели на меня довольно странно и оценивающе. Думаю, оценки были неудовлетворительными. И я была полностью с ними согласна, когда увидела себя в отражении витрины: волосы торчат во все стороны, на щеке след от подушки, вчерашний синяк под бровью и бледно-жёлтая кожа. Ужас. Ну и плевать.

Сильно нужны мне эти люди...

Когда равиоли и свежие йогурты были сложены в пакет, я вышла на улицу и посмотрела в небо. Что я пытаюсь там увидеть? Зачем я смотрю? Я ни о чём не думала. В голове было пусто, а внутри что-то больно резало и сжималось. Странное чувство, и мне оно очень не нравится. Обычно облака и голубое небо успокаивали мою душу, но не сейчас. Я пыталась найти причину внутреннего беспокойства, но тщетно. Просто что-то не так.

Я всегда поражалась своему «замечательному» организму — я была ужасно голодна, но, когда села есть, едва осилила половину маленькой тарелки. Думаю, съела бы я ещё немного, то обязательно побежала бы в туалет — очищать желудок. Боюсь представить, что будет если я всё-таки снова решусь на химиотерапию. Постоянные боли, тошнота, проблемы со сном, ещё большие, чем сейчас. Но, думаю, больше всего меня пугает моё внешнее состояние во время терапии.

Моя и без того бледная кожа приобретёт непонятный желтоватый оттенок, на ней будут проступать кровоподтёки, появляться новые синяки и чёрные круги под глазами. Длинные чёрные волосы потеряют цвет и начнут выпадать. Со временем могут измениться ногти, испортиться зубы. А потом у меня не будет сил даже просто стоять. Я боюсь видеть себя такой. Да, это послужит для продолжения моей жизни, но стоит ли оно того? Не уверена.

Я знаю, сколько мне осталось, и не тешу себя лишними надеждами. Это ни к чему. Не хочу надеяться на то, что завтра наступит, строить планы, а потом узнать, что всё иначе. В принципе, у меня и сейчас не слишком много шансов проснуться утром, но явно побольше, чем будет во время лечения. По телевизору часто говорят, что число людей, вылечившихся от таких болезней, как рак и ВИЧ-инфекция, постепенно растёт. Может, и так, но никто не говорит, сколько людей не смогли выбраться из этой пучины.

Кто-то до последнего боролся, ездил по различным клиникам и вкладывал все свои сбережения. Кто-то пустил всё на самотек, как я. А кто-то решил опередить смерть от болезни, например, выходом из окна. И я порой рассматриваю последний вариант. Но в то же время я хочу жить. Я боюсь, что она закончится, что бы я ни говорила.

— Мне так страшно, — тихо прошептала я. — Жаль, что ты не рядом. Тогда всё было бы гораздо легче.