Свадебное путешествие

Слёзы, внезапные и яростные, брызнули из её глаз, не размывая, а словно выжигая тропинки на запылённых щеках. Она плакала не от слабости. От бессильной ярости, что нечто чужеродное посмело ворваться в её безупречно выстроенную вселенную и похитить её главный закон — правовой акт любви.

Жанна смотрела на это излияние отчаянной силы и преданности, и её собственная, мелкая, уязвлённая ревность внезапно показалась ей такой ничтожной, таким ядовитым сорняком, проросшим на краю настоящего вулкана. Она отвела взгляд, снова уставившись под ноги, но теперь в её молчании была не только горечь, но и стыд. За столь тесный, душный мирок собственных обид, который трещал по швам, не выдерживая соседства с этой огненной, всесокрушающей тревогой.

Джесс безумно сожалела, что оставила Майкла одного. Что если с ним и правда приключилась беда? Чувство тревоги и беспокойства нарастало с каждым шагом. Что, если Майкл пропал? Что, если они не найдут его?

— Ты... так просто... говоришь об убийстве? — прошептала Жанна, и в её голосе звучала не благодарность, а глубокая, экзистенциальная брезгливость, словно она наблюдала за проявлением какой-то древней, позорной болезни.

В сознании миссис Сандерс, будто из другого измерения, прорвался чужой, яростный голос: «Слабость это яд. Страх жертвы слаще любого нектара для каждого хищника. А она возводит свою беспомощность в добродетель».

— А что, по-твоему, мне с ним нужно было сделать? — голос Джесс был спокоен и холоден, как сталь её клинка. — Или нужно было подождать, пока он тебя съест? Обсудить их право на геноцид за круглым столом? Предложить им вдохновиться нашими шедеврами, пока они рвут наших детей на части?

— Нет! Но есть же дипломатия? Сотрудничество… — в голосе Жанны звенела искренняя, неподдельная вера. Вера в тот хрустальный мир, что только что разбился. — Мы не животные! Мы создавали общество равенства и справедливости! У нас не было культа армии, потому что мы презирали насилие! Мы считали его... примитивным!

«Примитивным, — мысленно усмехнулась коллега, чувствуя, как в её жилах отзывается знакомая дрожь охоты. — Да. Оно примитивно. Как примитивен голод. Как примитивен страх. Как примитивна смерть. Самые базовые, самые честные двигатели вселенной. А они решили, что могут их отменить своими антивещевыми реакторами и нанороботами».

— Наше общество было прекрасным музеем, — произнесла она вслух, и в её словах не было злобы, лишь констатация горького факта. — Где под стеклом лежали святые принципы пацифизма. Где каждый имел доступ к образованию, чтобы изучать уже открытое. К медицине, чтобы лечить уже известные болезни. Мы создавали шедевры для восхищения, а не оружие для выживания. Но забыли самую первую аксиому существования.

— Какую? — выдохнула Жанна.

— Что право на красоту нужно сначала отстоять. Наши высокие технологии не обеспечили безопасность. Они обеспечивали комфорт. А комфорт — это роскошь, которую могут позволить себе только те, у кого есть кто их охраняет. У нас не было стен, Жанн. Была только витрина.

Она перешагнула через очередную груду обломков, её движения были выверены и грациозны, как танец, отточенный в тысячах стычек.

— Мы надеялись на свою «малочисленную армию». Надеялись, что наша миролюбивая культура так восхитит захватчиков, что они начнут стремительно разоружаться перед силой прекрасного искусства. А они действовали быстро и решительно. Потому что у них не было сомнений. Потому что они не презирали примитивное. Они просто его воплощение. И наш прогресс, наша справедливость, наше равенство... всё это стало не щитом, а мишенью. Лёгкой добычей.

Девушка остановилась, глядя на горящий горизонт Ирис 2/48 — планеты-жемчужины, планеты-жертвы.

— Мы показали, что технологический рай возможен. А они показали, что без ангелов-хранителей — это всего лишь хорошо обустроенная клетка. И дверь в неё всегда можно открыть снаружи.

Город вырос перед ними не спасением, а молчаливым надгробием. Улицы, еще вчера пульсирующие ритмом машин и голосов, теперь лежали в параличе, залитые зловещим зеленоватым сиянием проросших сквозь асфальт кристаллов. Они шли, и каждый шаг отдавался эхом в вакууме этого нового мира. Не надежда вела их вперёд, а инерция отчаяния.

Слова Джессики, её обещание превратить пришельцев в «прозрачные лепестки», висели в воздухе между ними, как запах озона после грозы. И это разъедало Жанну изнутри.

— Ты не можешь просто так... декларировать насилие, — голос Жанны сорвался, слабый, как шепот в пустом соборе. — Есть протоколы. Армия. Дипломатия. Мы — цивилизованные люди!

Она цеплялась за эти слова, как за спасательный круг, но сама чувствовала, как они тонут в трясине новой реальности. Её пацифизм был не убеждением, а удобной клеткой, где можно было спрятаться от необходимости делать осознанный выбор. А глядя на Джессику, которая шла, сжав кулаки, с взглядом, высекающим искры из тревоги, Жанна понимала — та уже сделала свой. И он был ужасающе прост, ясен и... мощен.

“Она действительно сможет, — пронеслось в голове у Жанны с щемящей завистью. Она сможет порубить их в салат, спасти Майкла, стать героиней. А я... только умею ждать. Ждать его в пыльной подсобке. Ждать спасения от кого-то сильного.”

Мысли её, отравленные страхом и обидой, закрутились в порочный водоворот. Каждая вспышка научной гениальности коллеги, каждое уверенное движение — всё это было не просто преимуществом. Это была пропасть между ними. Джессика не просто была женой Майкла. Она была его равной, его соратницей, тем, кого он пожирал глазами в столовой, забыв о существовании тени по имени Жанна. А её нынешняя ярость была лишь обратной стороной той самой, пламенной, всепоглощающей любви, которой Жанна была лишена.

— Дипломатия? — Джессика обернулась, и её смех прозвучал сухим, коротким, как щелчок предохранителя. — С кем? С теми, кто не говорит, а переписывает твой мир под свои нужды? Это не война, Жанна. Это хирургия. И когда организм заражён смертоносным паразитом, его не уговаривают — его иссекают.

В её глазах не было злобы. Была лишь холодная, неумолимая ясность расчёта, та самая, что позволяла ей превращать обломки в оружие. И в этот миг мисс Каас с ужасом осознала: для Джессики она, со своими страхами и сомнениями, была таким же помехой, таким же слабым звеном, как и эти монстры. Ненужным придатком в её безупречном плане по спасению своей главной ценности — Майкла.

Именно это осознание, горькое и окончательное, и стало той точкой, где её страх перед пришельцами переплелся с животным страхом перед силой подруги и выкристаллизовался во что-то тёмное и острое. Ревность, зависть, унижение — всё сплавилось в единый, ядовитый кинжал, жаждущий найти уязвимое место в этой стальной уверенности.

— Майкл...? — его имя сорвалось с губ миссис Сандерс шёпотом, полным такой беззащитной, такой оголённой тревоги, что Жанна впервые за этот долгий день увидела в ней не соперницу и не оружие, а просто женщину, беспокоящуюся за своего мужчину.

И этот шёпот, этот клочок внезапной человеческой слабости, стал для неё той самой искрой. Той последней каплей, что переполнила чашу терпения. Потому что даже в апокалипсисе он оставался для жены всем. А для неё стал лишь источником боли. И она поняла, что готова нанести удар. Не только физический. Но и тот, что ранит коллегу куда глубже.

Их путь вывел их на заброшенную заправку. Остовы бензоколонок стояли, как древние менгиры, а ветер гудел в разбитых окнах старого мини-маркета, словно играя на разбитой флейте.

И там, в этом царстве запустения, они увидели его.

Высокую, стройную мужскую фигуру, стоявшую спиной. Тёмные волосы, широкий разрез плеч...

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.