Путь из бездны к свету. True Story

Тогда я не мог разобраться в этом. Вместо того чтобы признать всю тяжесть случившегося, я продолжал воспринимать происходящее через образ демона, который давно стал частью моего внутреннего мира.

Мне казалось, что зло не исчезло, а лишь затаилось, ожидая момента, когда я снова останусь один.

«Ты сделал то, что должен был, — звучал в моём сознании знакомый голос. — Это возмездие. Ты освободил себя».

Я воспринимал эти мысли как продолжение прежней внутренней борьбы. Они словно предлагали мне объяснение, которое избавляло от необходимости смотреть на произошедшее прямо. Если я совершил преступление ради возмездия, значит, можно было попытаться представить его не чудовищной ошибкой, а чем-то оправданным.

Так я и начинал думать.

Я убеждал себя, что не виноват, что мой поступок был освобождением, а не падением. Вместо того чтобы осознать, что произошло с другим человеком и что теперь произошло со мной, я цеплялся за объяснение, позволявшее мне не сталкиваться с правдой.

Когда меня снова спросили, сожалею ли я о содеянном, я ответил так, как тогда воспринимал ситуацию:

— Я не жалею. Я хотел бы сделать это снова.

Эти слова не были случайной оговоркой. В тот период я действительно говорил о своём поступке с вызывающей уверенностью. Я не пытался скрыть собственные мысли и не понимал в полной мере, как они выглядят со стороны.

Когда приехали журналисты, я повторил свои заявления перед камерой. Я говорил громко и уверенно, утверждал, что не сожалею о случившемся и хочу убивать снова.

Сегодня я не могу смотреть на эти слова как на что-то незначительное. Они отражали то состояние, в котором я находился, и то, насколько искажённым стало моё восприятие происходящего. Но даже если я тогда объяснял своё поведение влиянием демона, это не меняет главного: я совершил преступление, и мои слова не могли отменить причинённого вреда.

Мне казалось, что я являюсь марионеткой, которой управляет нечто внутри меня. Я воспринимал собственную вызывающую манеру как продолжение этой внутренней борьбы и почти не пытался ей сопротивляться.

Я ещё не понимал, насколько далеко от реальности меня увели мои убеждения. Мне казалось, что я сильнее окружающих, что мне нечего бояться и что последствия случившегося не имеют надо мной власти.

Но последствия уже начинали определять всю мою дальнейшую жизнь.

После того как журналисты уехали, меня отвезли в следственный изолятор.

Длинные коридоры, стук ключей, тяжёлые двери. Всё казалось нереальным, будто происходило не со мной, а с кем-то другим. Меня поместили в одиночную камеру.

Сначала я думал, что одиночество станет спасением. Мне больше не придётся смотреть в лица людей, отвечать на вопросы или пытаться объяснить то, чего я сам не понимал. Возможно, в тишине я наконец смогу разобраться в себе.

Но очень скоро одиночество стало тяжёлым испытанием.

Стены казались холодными и безликими. Их серость словно отражала моё внутреннее состояние. За дверью слышались шаги, голоса, иногда смех или крики других заключённых. Эти звуки напоминали, что за пределами моей камеры продолжалась жизнь, но сам я оказался от неё отрезан.

Я стал особенно остро реагировать на окружающих. Мне казалось, что в их голосах и взглядах скрывается ненависть, направленная на меня. Даже обычные звуки коридора могли вызывать тревогу.

Образ демона, прежде постоянно сопровождавший мои мысли, на какое-то время словно исчез. Я остался один — без привычного внутреннего голоса, который прежде предлагал мне объяснения и обещал защиту.

Но его отсутствие не приносило облегчения. Напротив, я чувствовал себя ещё более беспомощным.

Постепенно я начал воспринимать себя как жертву обстоятельств. Мне казалось, что весь мир ополчился против меня, что меня преследуют и наказывают, а я лишь пытаюсь защититься. В центре моего внимания находилось собственное страдание, и я почти не думал о том, что именно привело меня в это место.

Иногда образ демона возвращался.

«Ты здесь потому, что они тебя боятся. Ты сильнее их. Не забывай об этом».

Эти мысли не помогали мне разобраться в происходящем. Они лишь усиливали недоверие и мешали увидеть собственную ситуацию со стороны.

Ночи были особенно тяжёлыми. В темноте мне казалось, что стены сжимаются, а маленький замкнутый мир камеры вот-вот поглотит меня. Я испытывал страх, но не мог ясно объяснить, чего именно боюсь.

Постепенно до меня начинало доходить, что я не смогу просто вернуться к прежней жизни. Я не мог отменить произошедшее, сделать вид, что ничего не случилось, или вернуться в то время, когда мои решения ещё не привели к трагедии.

Впервые я оказался в ситуации, в которой не мог контролировать почти ничего. И даже собственные мысли не давали мне покоя.

Дни в СИЗО были похожи один на другой.

Открывалась тяжёлая дверь, охранник называл мою фамилию, и я вставал. В этом месте даже обычные действия приобретали особое значение. Шаги, звуки ключей, команды сотрудников — всё становилось частью распорядка, в котором почти не оставалось пространства для личного выбора.

Прогулки трудно было назвать отдыхом. Это был небольшой двор, окружённый высокими бетонными стенами и защищённый сверху металлической крышей. Вместо привычного пространства вокруг меня находилось ограниченное место, где даже небо казалось далёким.

Иногда я слышал птиц. Их голоса были чем-то необычным среди постоянных звуков тюремной жизни. На короткое время они напоминали мне, что существует другой мир — мир, в котором люди ходят по улицам, встречаются, разговаривают и занимаются обычными делами.

Холодный ветер проникал сквозь щели и обжигал кожу. Мне нравилось ощущать его, потому что это было хотя бы что-то настоящее, что-то, не связанное с бесконечными вопросами и собственными мыслями.

На прогулках я иногда видел других заключённых. Они могли находиться в соседних прогулочных боксах, и между нами оставалось лишь небольшое расстояние, отделённое стенами и решётками.

Однажды откуда-то раздался вопрос:

— Эй, кто там гуляет?

Я не ответил.

Как мне было объяснить, кто я теперь? Я сам не знал, как воспринимать себя после совершённого. В собственном отражении мне порой чудился незнакомец, а прежнее представление о себе словно разрушилось.

Я возвращался в камеру, но вопрос продолжал звучать в памяти. Он был простым, почти обыденным, однако заставлял меня задумываться о том, кем я стал и как теперь должен был существовать в мире, который прежде воспринимал совсем иначе.

Оперативники несколько раз вызывали меня на беседы. Вопросы повторялись: зачем я это сделал, о чём думал, понимал ли последствия?

Я не мог дать внятного ответа. Иногда мне казалось, что я просто не способен объяснить произошедшее. Иногда я замыкался в молчании.

Образ демона подталкивал меня к вызывающему поведению. Он словно требовал, чтобы я демонстрировал силу и не показывал страха. Но я не всегда следовал этим мыслям. Иногда я просто молчал, потому что не знал, что сказать.

Один из оперативников однажды раздражённо заметил, что перед журналистами я держался гораздо увереннее.

В его словах я слышал упрёк, но не мог объяснить, почему на камеру говорил одно, а теперь не находил ответов на вопросы.

Другой сотрудник позволил себе грубые высказывания в мой адрес. Он говорил о том, что таким, как я, не место среди людей. Я воспринимал его слова особенно болезненно, потому что в них звучала ненависть, которую прежде сам носил в себе.

Охранники тоже относились ко мне по-разному. Одни оставались равнодушными, другие позволяли себе грубость. Иногда меня называли маньяком, спрашивали, не страшно ли мне.

Но один сотрудник запомнился мне иначе. Он был старше остальных и иногда пытался разговаривать со мной без привычной грубости.

Однажды он сказал примерно следующее:

— Слушай, парень, ты ведь мог этого не совершать. Ты понимаешь? Зачем ты сломал себе жизнь?

Я не знал, что ответить. Он не требовал немедленного объяснения и не пытался продолжать разговор любой ценой. Просто качал головой и уходил.

Эти слова оставались со мной. В них не было сложного рассуждения о психике, диагнозе или причинах моего поведения. Был простой вопрос о выборе и его последствиях.

Я не мог тогда дать на него полноценный ответ. Но постепенно мне становилось всё труднее игнорировать сам вопрос.

Со временем о моём преступлении узнали другие заключённые.

Меня показывали по телевизору, а в прессе появлялись сообщения об убийстве и задержании подозреваемого. Однажды я увидел публикацию со своим именем. Теперь история, которую я прежде воспринимал как нечто происходящее только внутри меня, стала известна другим людям.

Когда меня вели обратно в камеру после прогулки, я услышал:

— Это он.

Один из заключённых смотрел на меня так, словно пытался прожечь взглядом. Затем кто-то громко спросил, тот ли я человек, о котором говорили в новостях.

Я ничего не ответил.

Охранник продолжил вести меня по коридору, но вслед раздались крики и оскорбления. Мне угрожали, говорили, что здесь мне не удастся спрятаться и что другие заключённые способны расправляться с теми, кого считают особенно опасными.

Я воспринимал происходящее как постоянное напоминание о том, кем меня теперь считали окружающие. В их глазах я был не просто человеком, совершившим преступление, а символом жестокости, который вызывал отвращение и страх.

Мне было странно осознавать, что даже люди, сами оказавшиеся за решёткой за тяжёлые поступки, могли относиться ко мне с ненавистью. Я не пытался делать из этого вывод о том, кто из них был лучше или хуже. Но чувствовал, насколько изолированным оказался.

На прогулках мне всё реже удавалось оставаться в стороне от чужого внимания. Иногда во дворе находились несколько заключённых, и один из них мог приблизиться, чтобы высказать своё отношение ко мне.