Диалог

До первого вопроса

Под навесом автобусной остановки у клиники пахло мокрыми листьями и аптечным пластиком. Анжела держала под мышкой папку с анализами не для себя, а для тётки — женщины властной, подозрительной и почему-то уверенной, что все врачи в городе состоят в тайном заговоре против её давления. Дождь шёл мелко, косо, забирался под воротник; автобусное табло мигало и упрямо обещало две минуты.

Рядом мужчина пытался открыть зонт одной рукой: во второй была коробка с пирожными, перевязанная зелёной лентой. Лента размокла, зонт упрямился, коробка кренилась, и вся сцена выглядела маленькой городской катастрофой. Анжела рассмеялась первой — негромко, не зло: взрослый человек с серьёзным лицом проигрывал предмету дешевле чашки кофе. Он посмотрел на неё, тоже рассмеялся и сказал, что техника всегда чувствует людей с плохой кармой. Так она узнала, что его зовут Анатолий.

Она рассмеялась и тут же пожалела, но он не обиделся. В его смущении было что-то настоящее: мокрые волосы, пальцы на тугом замке зонта, зелёная лента, прилипшая к картону. Позже Анжела вспоминала не фразу целиком, а именно это — как он стоял под дождём и не пытался выглядеть лучше, чем был.

До метро они дошли вместе: дождь сделался плотным, ставил между домами прозрачную стену. Он предложил проводить её под зонтом, но зонт, как выяснилось, защищал в основном самого себя: вода стекала с краёв на рукава, воротник и папку с анализами. Анжела сказала, что в японских старых лавках зонты из промасленной бумаги могли служить несколько лет, если их сушили правильно. Она сама не знала, откуда всплыл этот факт; кажется, когда-то читала заметку о ремесленниках Киото, которые проверяли натяжение бумаги не глазами, а слухом. Он ответил, что им с его зонтом до Киото далеко, но стремиться надо.

Так у них появился первый общий ритм: она приносила странные факты, он возвращал их шуткой. Её это подкупало. Анжела любила факты не как витрину образованности, а как маленькие дверцы в мир: слово «диалог» когда-то означало не беседу двух людей, а движение смысла сквозь речь; в старых письмах поля оставляли широкими — для будущих приписок; запахи так цепко вытаскивают воспоминания, потому что дорога от обоняния к эмоциональной памяти короче и древнее. Он слушал без снисходительности и не закрывал тему дежурным «интересно». Он продолжал.

Через неделю они встретились уже намеренно. Кафе было не тем, с которого начнётся их кризис, а другим — полуподвальным, с тяжёлой дверью и полкой старых журналов у окна. Там подавали кофе в чашках с трещинками, и Анжела сказала, что японцы делают из трещин искусство: кинцуги не прячет слом, а подчёркивает его золотом. Он покрутил чашку в пальцах и спросил, не кажется ли ей, что иногда люди слишком охотно романтизируют повреждения. Она ответила: кажется. Но только те, кто не умеет чинить.

Он запомнил этот ответ. Анжела сказала его без нажима и тут же отвела взгляд, будто сама смутилась собственной резкости. Он покрутил чашку в пальцах; трещинка на фарфоре блеснула в свете лампы.

Анжела тоже не знала, как быстро принимает спокойствие за безопасность. Её всегда пугали люди с громкими желаниями. В родительском доме громкости не было, но было другое — высокое, почти медицинское самообладание, после которого хотелось кашлять от холода. Отец умел исчезать, оставаясь в квартире: сидеть на кухне, отвечать односложно, шелестеть газетой с таким видом, что газета важнее человека напротив. Мать умела улыбаться этой тишине. Девочка Анжела рано поняла: если хочешь выжить в доме, где никто не кричит, надо научиться слышать паузы. У некоторых детей музыкальный слух развивается от рояля, у неё — от семейного молчания.

Он, наоборот, рос в доме, где звук был первым способом существования. Там хлопали дверцами, спорили через стену, говорили «навсегда» в понедельник и забывали об этом к четвергу. Он ненавидел крик так сильно, что решил никогда не повышать голос. Даже споря, делал тон ровнее, складывал фразы аккуратно, как рубашки в ящик, и сам не всегда замечал, насколько тесно становится рядом с этой аккуратностью.

В первые месяцы различие их страхов казалось преимуществом. Она приносила в отношения умение не бросаться словами; он — умение не превращать боль в ледяную тишину. Ей нравилось, как он спрашивал: не «что с тобой опять», а «где у тебя болит день». Ему нравилось, что она не требовала немедленно быть героем. Они ходили по городу, ели сладкую выпечку, читали друг другу смешные объявления в подъездах и долго не называли то, что происходило, любовью. Слово казалось крупным для их осторожного счастья. Оно было как новая мебель в маленькой комнате: сразу меняло пропорции.

Они назвали это любовью зимой. В тот вечер город стоял в синем морозе, и снег у фонарей выглядел не белым, а почти металлическим. Он принёс ей мандарины и книгу о разговорах философов, купленную на развале. Книга была потрёпанная, с чужими подчёркиваниями: кто-то до них спорил с полями, ставил восклицательные знаки, раздражался на Сократа. Анжела сказала, что ей нравится мысль: лучший диалог не тот, где люди быстро соглашаются, а тот, где они выдерживают уточнение. Он усмехнулся и ответил, что уточнение — опасная вещь: можно доуточняться до одиночества. Тогда это прозвучало как шутка.

Анжела тогда засмеялась и ткнула его книгой в плечо. У двери долго пахло мандариновой кожурой; на полях потрёпанной книги темнел чужой восклицательный знак.

Анжела не замечала, как постепенно начинает рассказывать ему всё. Не из зависимости, а из радости разделения. В её телефоне появлялись сообщения: «Представляешь, у пациентки шарф как у Софии Лорен», «В метро мужчина читал инструкцию к микроволновке как молитву», «Сегодня узнала, что в Венеции когда-то были специальные ящики для анонимных доносов, “львиные пасти”, представляешь?» Ей нравилось, что он отвечает не смайликом, а мыслью. Он мог написать: «Львиные пасти — это, кажется, то, во что превращается тревожный человек, когда не умеет спрашивать прямо». Она смеялась, не подозревая, что однажды эта метафора станет почти буквальной.

Потом пришла усталость — без хлопка двери, почти незаметно: тяжёлый проект у него, новый график у Анжелы, мелкие обязательства, от которых жизнь не рушится, но беднеет интонация. Его «потом» звучало всё чаще; её «ничего» становилось суше. Оба называли это периодом, пока период не стал расписанием.

И всё-таки до того мартовского вечера оставалось ещё много хорошего. Были утренние блины, которые он жарил с видом инженера, запускающего мост. Были её книги на его подоконнике и его свитер на спинке её стула. Было одно воскресенье, когда они целый час искали в интернете, почему голуби так смешно двигают головой, и выяснили, что это не кокетство, а способ стабилизировать изображение при ходьбе. Анжела тогда сказала: «Вот бы и людям так — дёрнул головой, и картинка внутри стала устойчивой». Он обнял её сзади и ответил: «Людям сложнее. У нас картинку портит память».

К марту его усталые «я потом» и её сдержанные «ничего» уже лежали между ними, как мелочь в кармане: по одной монете не тяжело, но вместе карман тянет вниз.

В тот мартовский вечер Анжела вышла из кафе под мокрый снег. На экране светилось короткое: «Как ты?» За стеклом ещё смеялись Катя и Лена, официант собирал чашки, а снег лип к рукавам так, будто хотел удержать её у входа.

Вечер, который кончился допросом

Телефон завибрировал, когда Анжела вышла из кафе под мокрый мартовский снег.

На экране было: «Как ты?»

Она остановилась под навесом, глянула на отражение в тёмном стекле и быстро набрала:

«Нормально. Еду домой».

За её спиной ещё горел зал: Катя махала кому-то рукой, Лена допивала остывший кофе, официант собирал со стола чашки и десертные тарелки. Обычный вечер — подруги, разговоры, три часа смеха и усталости. Анжела уже мысленно сидела в такси, одна, в тишине. Ей хотелось дороги домой без объяснений.

Телефон вспыхнул снова.

«С кем была?»

Она коротко выдохнула.

«С Катей и Леной».

Ответ пришёл сразу:

«Лена же в Питере».

«Приехала на день».

Анжела вышла к дороге и подняла руку. Машины шли мимо, занятые, тяжёлые от дождя и света. На светофоре смеялись две девчонки со стаканами кофе. От их смеха стало ещё сильнее хотеться тишины.

«Где сидели?»

«В новом кафе у сквера».

«Это то, про которое ты говорила?»

Она ответила не сразу. Темп был знакомый: нейтральный вопрос, уточнение, ещё одно. Потом пустяк вдруг обрастает весом, и обычный разговор съезжает в проверку показаний.

«Да».

Такси наконец затормозило у бордюра. В ту же секунду прилетело новое сообщение:

«Катя сторис выложила. У тебя перед носом чизкейк. Ты же его не любишь».

Анжела даже не сразу поняла, почему так резко похолодели пальцы. Она открыла сторис. Катя, конечно, успела: свеча в стеклянной банке, смех, чьи-то руки, её собственная вилка над тарелкой. Ничего. Обычная ерунда, на которую нормальные люди смотрят и листают дальше.

Но следом уже пришло:

«Изменились вкусы?»

Она села в такси и захлопнула дверь.

«Иногда можно».

«Странно. На Тверской ты говорила, что терпеть не можешь чизкейки».

Вот с этого места вечер перестал быть обычным.

Анжела уставилась на экран. Водитель спросил адрес; она назвала его, не отрывая взгляда от телефона.

— Поссорились? — спросил он буднично, почти как про пробки.

— Пока нет, — сказала она.

И сразу поняла, что соврала.

Ссоры шли уже не первый месяц. Без битой посуды, дверей и ночёвок у друзей. Со стороны всё ещё выглядело прилично: взрослые люди, нормальные интонации, никаких сцен. Просто между ними давно работал тихий изнуряющий механизм: он спрашивал не чтобы узнать, а чтобы сверить; Анжела отвечала не как чувствовала, а как безопаснее.

Когда они только сошлись, всё было иначе. В нём её подкупала собранная, негромкая внимательность. Он не давил собой пространство, не играл в уверенного мужчину, не соревновался с миром на каждом шагу. Он умел слушать так, что в твоих словах и правда появлялся вес. Помнил мелочи: как она пьёт кофе, какие книги бросает на середине, потому что боится хорошего финала больше плохого, в какие дни ей лучше не звонить сразу после смены. С ним можно было не быть улучшенной версией себя. Когда-то это казалось роскошью.

Со временем в эту роскошь вошёл контроль. Не сразу, не в лоб. Однажды вопросы стали задерживаться на полсекунды дольше, чем нужно. Потом он начал цепляться за порядок событий, замечать несовпадения там, где раньше замечал усталость. И однажды Анжела поймала себя на том, что, рассказывая ему любой пустяк, заранее редактирует фразы.

Телефон снова дрогнул.

«Катя была с самого начала?»

Анжела прикрыла веки. Да, Катя приехала позже — застряла в пробке. И теперь даже эта деталь стояла между ними, как предмет на экспертизе.

«Подошла позже».

«Почему сразу не сказала?»

Она улыбнулась без радости. Всё шло как по рельсам.

«Потому что это не протокол».

Ответа не было. Она почти видела, как он перечитывает переписку сверху вниз, сводит концы с концами, убеждает себя, что тревога его не обманывает. Потом скажет что-нибудь ровным голосом, после чего назад уже не отыграть.

Так и вышло.

«Я не устраиваю тебе допрос. Я пытаюсь понять, почему в самых простых вещах у тебя постоянно что-то не сходится».

Такси свернуло во двор. Анжела смотрела на экран, и злости в ней почти не осталось — только усталый страх. Он будет всё жёстче цепляться за детали. Она — всё резче защищаться. Потом кто-то скажет лишнее, второй услышит не то, и они опять лягут спать с ощущением, что говорили полночи, а до главного не добрались.

«Толик, люди иногда путают порядок событий. Устают. Забывают мелочи. Это ещё не значит, что они врут».

Лифт в её подъезде снова застрял где-то наверху. На лестничной площадке пахло мокрой собакой и чьим-то поздним ужином. Она прислонилась к стене и прочла ответ:

«А что это значит?»

Простой вопрос. Почти честный. Анжела перечитала его дважды.

Дело было не в Лене, не в Кате и уж точно не в чизкейке. Рядом с ним Анжела всё чаще жила как на экзамене. Он смотрел на неё глазами любящего человека — и человека, который боится быть обманутым. Страх разрастался и уже подменял собой всё остальное.

«Это значит, что мне тяжело с тобой говорить. Любая мелочь у нас превращается в улику».

Ответ пришёл мгновенно:

«Значит, проблема во мне?»

Она опустила телефон. Вот это он тоже умел: шагом перейти от претензии к обиде, и ты уже не понимаешь, оправдываешься или утешаешь.

Двери лифта закрылись.

В стенке лифта пахло холодным металлом. Цифры этажей вспыхивали одна за другой; на пятом лифт дёрнулся и пошёл дальше.

Трещина в голосе

На кухне было тихо.

Анжела не включила верхний свет, сбросила пальто на банкетку, прошла на кухню и машинально поставила чайник. Пить чай она не собиралась. Рукам нужно было занятие, пока всё в ней качалось.

Телефон лежал на столе экраном вверх.

«Ты дома?»

«Да».

Он позвонил сразу — явно ждал только этого.

Анжела смотрела на его имя дольше, чем нужно. Потом всё-таки нажала «принять».

— Привет, — сказал он.

Тон был спокойный, почти прежний. Когда-то эта спокойная, чуть глуховатая интонация действовала на неё лучше любых объятий. Теперь она хорошо слышала под ней другое: напряжение человека, который заранее не верит тому, что сейчас услышит.

— Привет.

— Я не хотел тебя злить.

— Но злишь.

— Анжела, я не из вредности. У тебя и правда раз за разом расходятся какие-то мелочи. Лена, Катя, теперь этот чизкейк. По отдельности ерунда, да. Но из ерунды обычно всё и складывается.

Она коротко усмехнулась.

— Ты сейчас всерьёз строишь разговор о доверии вокруг чизкейка?

— Не вокруг чизкейка.

— Тогда давай без кругов. Ты думаешь, я тебе изменяю?

Он не ответил.

Анжела подошла к окну. Во дворе качало ветром пустую пачку сигарет. Фонарь бил в мокрый асфальт, как на плохо освещённой сцене.

— Я думаю, — сказал он медленно, — что ты что-то недоговариваешь.

— Это не то же самое.

— Иногда одно начинается с другого.

— Только если человек уже хочет в это поверить.

— Не надо сейчас делать из меня сумасшедшего.

— А ты не делай из меня подозреваемую.

Он выдохнул в трубку, резко, через зубы.

— Ты в последнее время без конца ускользаешь.

— Я не ускользаю. Я устала жить под лупой.

— Я спрашиваю одно — ты отвечаешь половину. Потом выясняется ещё деталь, потом ещё. Да, я начинаю злиться. Потому что чувствую: ты уже не со мной до конца.

Наконец — не десерт, не сторис и не порядок, в котором люди подходили к столику. Наконец — то, что болело.

Анжела села на подоконник.

— А тебе не приходило в голову, — сказала она, — что я закрываюсь не на пустом месте? Что говорить с тобой стало трудно? Любое слово ты разбираешь по косточкам. Я ещё не договорила, а ты уже ищешь, где я ошиблась.

— Потому что я чувствую фальшь.

— Нет. Потому что ты чувствуешь тревогу. И давно перестал отличать одно от другого.

С той стороны шумно втянули воздух.

Он спросил не сразу:

— Кто ещё был в кафе?

Анжела даже не сразу поняла, что он сказал.

— Ты серьёзно?

— Более чем.

Чайник закипел и щёлкнул, но она не пошевелилась.

— Катя. Лена. Я.

— И всё?

В тёмном стекле дрогнуло её отражение. Сейчас придётся выбрать: снова сгладить углы или назвать то, что заранее хотелось скрыть — не из вины, а потому что она слишком хорошо знала цену этой правде.

— Позже к нам подсел Никита, — сказала она. — Мы учились вместе. Случайно встретились. Поговорили минут пять.

Тишина стала вязкой.

— Почему ты не сказала сразу?

— Потому что знала, чем это кончится.

— Чем?

— Вот этим голосом. Как если бы я не со знакомым пересеклась, а вернулась из чужой постели.

— Ты сейчас специально утрируешь.

— Нет. Я называю интонацию.

— Ты скрыла, что там был мужчина.

— Я не скрыла. Я не сочла нужным отчитываться, кто конкретно подошёл к нашему столику на пять минут.

— Мужчина, о котором я ничего не могу сказать.

— Потому что ты не обязан знать всех людей, с кем я когда-то училась.

— Если мы вместе, я имею право понимать, кто появляется в твоей жизни.

— Он не появляется в моей жизни. Он подошёл поздороваться.

— А ты решила, что это неважно.

— Я решила, что у меня нет сил заранее проходить весь этот круг.

Его усмешка она не услышала, а почти увидела — по тому, как он сказал следующую фразу:

— То есть ты знала, что мне будет неприятно.

— Я знала, что ты начнёшь додумывать.

— Может, потому что мне уже есть с чего.

Вот тут у неё сорвался голос:

— С чего, Толик? Правда. С чего конкретно? Когда я хоть раз давала тебе повод думать, что живу двойной жизнью?

— Поводом бывает не одна измена. Поводом бывает то, как человек отходит в сторону каждый раз, когда разговор становится прямым.

Она опустилась на стул. Сердце стучало высоко, почти в горле.

— Хорошо. Прямо так прямо. Нет, я тебе не изменяла. Нет, у меня нет романа. Нет, я не сочиняю легенды про подруг, чтобы прикрыть что-то ещё. И да, меня тошнит от того, что я говорю всё это тоном человека под лампой на допросе.

— Я тебя не допрашиваю.

— Тогда перестань говорить со мной тоном, где я уже виновата.

После этого в трубке щёлкнуло: он переставил телефон к другому уху.

— А ты перестань вести себя так, словно мне нельзя ни о чём спрашивать.

Эта фраза ударила сильнее любого обвинения: в ней было что-то беззащитное.

Анжела на секунду закрыла глаза. Вспомнила его месяц назад — в баре после смены: он сидел напротив с пустым стаканом воды и отвечал односложно. Она тогда спросила: «Что случилось?» Он сказал: «Ничего. Устал». Потом это «устал» стало повторяться. Потом он начал выпадать из разговоров, раздражаться на пустом месте, цепляться к мелочам так, будто в них спрятан ответ.

— Ты мог бы спрашивать иначе, — сказала она тише. — Без заранее готового подозрения.

— А ты могла бы не ждать, пока я сам доберусь до неприятной детали.

— Значит, неприятна не деталь. Неприятно то, что ты уже давно мне не веришь.

— Да не в этом дело.

— А в чём?

Он помедлил.

— В том, что я перестал быть уверен: ты выбираешь меня первым.

Сказано было тихо. Без театра. Поэтому прозвучало страшно.

Анжела долго молчала.

Затем спросила:

— Ты правда думаешь, что речь о выборе между тобой и кем-то другим?

— А о чём ещё?

Она посмотрела на своё отражение в стекле. Лицо после длинного дня. Волосы, кое-как собранные на затылке. Усталость в глазах. Никакой тайной жизни. Никакой второй версии себя. Только человек, которому стало тесно внутри чужого недоверия.

— О том, — сказала она, — что ты сам давно стоишь в наших отношениях не обеими ногами. И меня мучает не Никита. Меня мучает это.

Теперь замолчал он.

— Это неправда, — сказал он, и даже ему самому было слышно, как неубедительно это вышло.

— Правда. И, может быть, поэтому я сегодня сидела с девчонками дольше, чем собиралась. Потому что там мне не надо угадывать, не холоден ли ты, не ранит ли тебя мой тон, не превратится ли потом любое неловкое слово в улику.

Он дышал в трубку тяжело и часто. Потом сказал:

— Это нечестно.

— Нет, Толик. Как раз честно.

Он не положил трубку. Она тоже.

То, о чём не говорят сразу

Следующая фраза далась им не сразу. Сказать было что, даже слишком много. Но дальше начиналось место, куда нельзя входить с разбега. В трубке слышалось дыхание; Анжела машинально налила кипяток, но чай так и не заварила. Он, судя по шороху, тоже сел где-то у себя.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Спрашивай. Только... без ответного протокола, ладно?

Голос стал ровнее. Не мягче, но честнее.

Анжела села за стол.

— Я не хочу устраивать тебе ответный допрос. Я хочу понять одну вещь. Когда ты начал мне не верить? Не сегодня. Не из-за Никиты. Раньше.

Он думал долго.

— Когда заметил, что ты больше не рассказываешь мне всё первым.

— Что значит «всё первым»?

— То и значит. Раньше у тебя случалась любая ерунда — ты сразу писала мне. Про клиента на смене, про смешную тётку в метро, про кофе на конспекте, про то, что у тебя замёрзли руки и ты ненавидишь октябрь. Я был частью твоего дня. А потом оказался где-то на обочине. Я начал узнавать о тебе из остатков. Из сторис. Из случайных оговорок. Из того, что уже прошло без меня.

Анжела медленно провела ладонью по чашке.

— А ты не думал, что это случилось не в один день? — спросила она. — Что сначала я правда рассказывала тебе всё. А потом несколько раз услышала: «позже», «я занят», «давай не сейчас». Или говорила тебе важное, а ты был уже не здесь. Сидел напротив, кивал, но внутри тебя места для меня не было.

— Это неправда.

— Правда. Ты это не заметил.

— Потому что я работал как проклятый.

— Я знаю. Но речь не о графике. Ты был рядом и всё равно где-то далеко.

Он молчал.

Анжела отпила из чашки горячую воду, обожглась и всё равно не поставила её на стол. Боль даже помогла собраться.

— Помнишь, как в октябре я сказала, что хочу взять пару выходных и уехать куда-нибудь за город? Ты тогда ответил: «Посмотрим». Не «поехали», не «давай подумаем», а «посмотрим». И в тот момент я поняла, что наши разговоры всё чаще упираются в твою усталость, как в закрытую дверь. Я не обижалась. Я старалась понять. Потом стала говорить меньше. Потом — ещё меньше. А ты заметил это только в форме недосказанностей и решил, что дело во мне.

Он тяжело выдохнул.

— Может, и решил, — сказал он. — Но потому, что почувствовал: тебя рядом стало меньше.

— Меня рядом стало меньше, потому что рядом стало больше напряжения. Я всё время ждала, в каком месте ошибусь.

По шороху было слышно, как он встал, прошёлся по комнате и снова сел.

— Ты хочешь сказать, что я тебя отучил быть откровенной?

— Я хочу сказать, что рядом с твоей тревогой стало трудно дышать.

Это прозвучало жёстче, чем она собиралась, но отступать было поздно.

— Ладно, — сказал он наконец. — Тогда скажу своё. Мне постоянно казалось, что я тебя теряю. Не красиво, не трагично — по чуть-чуть. Ты стала чаще выбирать подруг, работу, тишину, усталость, что угодно, лишь бы не меня. И я начал цепляться за детали, потому что в крупных вещах уже не понимал, где стою.

Анжела прикрыла глаза. В этом была правда. Неприятная, но правда.

— Подруг я выбирала не вместо тебя, — сказала она. — Я выбирала места, где мне не надо раз за разом держать оборону.

— А со мной надо?

— Последние месяцы — да.

Он не спорил. И от этого стало ещё тяжелее.

На этот раз они не били мимо: попали туда, где действительно болело.

Анжела поставила чашку.

— Я спрошу ещё одну вещь. И не уходи от ответа.

— Спрашивай.

— У тебя кто-то есть?

Он ответил быстро:

— Нет.

Эта поспешность прозвучала хуже признания.

Анжела закрыла глаза, потом снова открыла.

— Я не о сексе. Не о физической измене. Есть ли человек, с которым тебе сейчас легче быть живым, чем со мной?

На том конце не было ни слова.

Анжела опустила голову. Слёз пока не было; так было легче выдержать следующие секунды.

— Есть? — спросила она.

— Это не то, что ты сейчас думаешь.

— Я пока ничего не думаю. Я жду, когда ты перестанешь выкручиваться.

Шорох. Он встал. Потом снова сел.

— У нас на работе есть Марина, — сказал он. — Мы вместе тянем один проект. Сначала переписывались по задачам. Постепенно разговоры вышли за пределы задач.

Анжела слушала молча.

— О чём? — спросила она.

— О том, что я выгорел. Что не понимаю, куда иду. Что дома я без конца чувствую себя человеком, который не дотягивает.

— И это ты рассказывал ей.

— Иногда — да.

Честность ударила сильнее любых оправданий.

Анжела встала и подошла к окну. На парковке кто-то хлопнул дверью машины. Звук долетел до восьмого этажа и распался.

— Самое мерзкое даже не в этом, — сказала она. — Самое мерзкое в том, что я это чувствовала. Не по фактам. Потом поняла: когда говорю тебе важное, ты уже мысленно куда-то ушёл. И всё время убеждала себя, что мне кажется.