Диалог

До первого вопроса

Сначала у них не было ни общей истории, ни поводов для ревности, ни той опасной памяти, которая потом начинает работать против любви. Был только поздний сентябрь, автобусная остановка у клиники, мокрые листья на тротуаре и Анжела, которая держала под мышкой папку с анализами не для себя, а для тётки — женщины властной, подозрительной и почему-то уверенной, что все врачи в городе состоят в тайном заговоре против её давления.

Анатолий тогда стоял рядом и пытался открыть зонт одной рукой: во второй была коробка с пирожными, перевязанная зелёной лентой. Лента размокла, зонт упрямился, коробка кренилась, и вся сцена имела вид маленькой городской катастрофы. Анжела рассмеялась первой. Не громко, не зло — от узнавания: взрослый мужчина с серьёзным лицом, проигрывающий предмету, который стоит дешевле чашки кофе. Он посмотрел на неё, тоже рассмеялся и сказал, что техника всегда чувствует людей с плохой кармой.

Позже она часто вспоминала эту первую фразу: не умную, не выигрышную — случайную, человеческую. В начале редко пленяют большие жесты; чаще цепляет промах в самопрезентации: криво застёгнутая пуговица, смешная оговорка, смущение, которое человек не успел спрятать. В такие секунды перед нами не образ, а живое существо, и иногда этого хватает, чтобы подпустить его туда, где потом больнее всего.

Они вместе дошли до метро, потому что дождь сделался таким плотным, будто не падал, а строил между домами прозрачную стену. Анатолий предложил проводить её под зонтом, но зонт, как выяснилось, защищал в основном самого себя: вода стекала с краёв на рукава, воротник и папку с анализами. Анжела сказала, что в японских старых лавках зонты из промасленной бумаги могли служить несколько лет, если их сушили правильно. Она сама не знала, откуда всплыл этот факт; кажется, когда-то читала заметку о ремесленниках Киото, которые проверяли натяжение бумаги не глазами, а слухом. Анатолий ответил, что им с его зонтом до Киото далеко, но стремиться надо.

Так у них появился первый общий ритм: она приносила странные факты, он возвращал их шуткой. Её это подкупало. Многим людям факты служат витриной образованности; Анжела любила их иначе — как маленькие дверцы в мир. Ей нравилось знать, что слово «диалог» когда-то означало не беседу двух людей, а движение смысла сквозь речь; что в старых письмах поля оставляли широкими — для будущих приписок; что запахи так цепко вытаскивают воспоминания, потому что дорога от обоняния к эмоциональной памяти короче и древнее. Анатолий слушал без снисходительности. Он не говорил «интересно» тем тоном, которым закрывают тему. Он продолжал.

Через неделю они встретились уже намеренно. Кафе было не тем, с которого начнётся их кризис, а другим — полуподвальным, с тяжёлой дверью и полкой старых журналов у окна. Там подавали кофе в чашках с трещинками, и Анжела сказала, что японцы делают из трещин искусство: кинцуги не прячет слом, а подчёркивает его золотом. Анатолий посмотрел на чашку и спросил, не кажется ли ей, что иногда люди романтизируют повреждения. Она ответила: кажется. Но только те, кто не умеет чинить.

Этот ответ ему запомнился. В нём было что-то от неё будущей — от женщины, которая не боится сложности, пока сложность не становится алиби для бездействия. Тогда он ещё не знал, что однажды сам станет человеком, прячущимся за сложностью. Он вообще в начале многого о себе не знал. В начале мы редко видим собственные будущие слабости. Мы выходим к другому с лучшими инструментами, а потом, когда реальность начинает скрежетать, внезапно обнаруживаем в кармане ржавые наследственные ключи: молчание отца, тревогу матери, привычку угадывать погоду по чужому лицу.

Анжела тоже не знала, как быстро принимает спокойствие за безопасность. Её всегда пугали люди с громкими желаниями. В родительском доме громкости не было, но было другое — высокое, почти медицинское самообладание, после которого хотелось кашлять от холода. Отец умел исчезать, оставаясь в квартире: сидеть на кухне, отвечать односложно, шелестеть газетой так, будто газета важнее человека напротив. Мать умела улыбаться этой тишине. Девочка Анжела рано поняла: если хочешь выжить в доме, где никто не кричит, надо научиться слышать паузы. У некоторых детей музыкальный слух развивается от рояля, у неё — от семейного молчания.

Анатолий, наоборот, рос в доме, где звук был первым способом существования. Там хлопали дверцами, спорили через стену, говорили «навсегда» в понедельник и забывали об этом к четвергу. Он ненавидел крик так сильно, что решил никогда не повышать голос. Только позже выяснилось: не кричать — ещё не значит не ранить. Можно говорить ровно и всё равно загонять человека в угол; можно называть это рассудительностью, хотя в сущности это страх, одетый в костюм взрослого мужчины.

В первые месяцы различие их страхов казалось преимуществом. Она приносила в отношения умение не бросаться словами; он — умение не превращать боль в ледяную тишину. Ей нравилось, как он спрашивал: не «что с тобой опять», а «где у тебя болит день». Ему нравилось, что она не требовала немедленно быть героем. Они ходили по городу, ели сладкую выпечку, читали друг другу смешные объявления в подъездах и долго не называли то, что происходило, любовью. Слово казалось крупным для их осторожного счастья. Оно было как новая мебель в маленькой комнате: сразу меняло пропорции.

Они назвали это любовью зимой. В тот вечер город стоял в синем морозе, и снег у фонарей выглядел не белым, а почти металлическим. Анатолий принёс ей мандарины и книгу о разговорах философов, купленную на развале. Книга была потрёпанная, с чужими подчёркиваниями: кто-то до них спорил с полями, ставил восклицательные знаки, раздражался на Сократа. Анжела сказала, что ей нравится мысль: лучший диалог не тот, где люди быстро соглашаются, а тот, где они выдерживают уточнение. Анатолий ответил, что уточнение — опасная вещь: можно доуточняться до одиночества. Тогда это прозвучало как шутка.

В любви многие страшные фразы сперва приходят как шутки. Они встают у двери, улыбаются, пропускают нас вперёд, а потом через год оказываются уже в комнате, за общим столом.

Анжела не замечала, как постепенно начинает рассказывать ему всё. Не из зависимости, а из радости разделения. В её телефоне появлялись сообщения: «Представляешь, у пациентки шарф как у Софии Лорен», «В метро мужчина читал инструкцию к микроволновке как молитву», «Сегодня узнала, что в Венеции когда-то были специальные ящики для анонимных доносов, “львиные пасти”, представляешь?» Ей нравилось, что он отвечает не смайликом, а мыслью. Анатолий мог написать: «Львиные пасти — это, кажется, то, во что превращается тревожный человек, когда не умеет спрашивать прямо». Она смеялась, не подозревая, что однажды эта метафора станет почти буквальной.

Позже пришла усталость. Без драматического шума: тяжёлый проект у Анатолия, новый график у Анжелы, мелкие обязательства, от которых не рушится жизнь, но беднеет интонация. Его «потом» звучало всё чаще; её «ничего» становилось суше.

Она писала меньше. Он спрашивал суше. Оба называли это периодом, пока период не стал их обычным расписанием.

И всё-таки до того мартовского вечера оставалось ещё много хорошего. Были утренние блины, которые Анатолий жарил с видом инженера, запускающего мост. Были её книги на его подоконнике и его свитер на спинке её стула. Было одно воскресенье, когда они целый час искали в интернете, почему голуби так смешно двигают головой, и выяснили, что это не кокетство, а способ стабилизировать изображение при ходьбе. Анжела тогда сказала: «Вот бы и людям так — дёрнул головой, и картинка внутри стала устойчивой». Анатолий обнял её сзади и ответил: «Людям сложнее. У нас картинку портит память».

К марту в них накопились его усталые «я потом», её сдержанные «ничего», осторожные вопросы и паузы перед ответом. Отдельно всё это казалось мелочами; вместе давало тяжесть.

И когда в тот мартовский вечер Анжела вышла из кафе под мокрый снег и увидела на экране короткое «Как ты?», вопрос уже не был коротким. За ним тянулись два семейных дома, полгода усталости, неотправленное резюме, подруги за столиком, Никита, Марина и всё, о чём они с Анатолием не говорили вовремя.

Вечер, который кончился допросом

Телефон завибрировал, когда Анжела вышла из кафе под мокрый мартовский снег.

На экране было: «Как ты?»

Она остановилась под навесом, глянула на отражение в тёмном стекле и быстро набрала:

«Нормально. Еду домой».

За её спиной ещё горел зал: Катя махала кому-то рукой, Лена допивала остывший кофе, официант собирал со стола чашки и десертные тарелки. Вечер был самый обычный — встреча с подругами, разговоры ни о чём и обо всём сразу, три часа смеха, усталости и того облегчения, которое бывает только рядом с людьми, перед которыми не надо держать лицо. Анжела уже почти мысленно сидела в такси, в тишине, одна. Ей хотелось этого — дороги домой без объяснений.

Телефон вспыхнул снова.

«С кем была?»

Она коротко выдохнула.

«С Катей и Леной».

Ответ пришёл сразу:

«Лена же в Питере».

«Приехала на день».

Анжела вышла к дороге и подняла руку. Машины шли мимо, занятые, тяжёлые от дождя и света. На светофоре смеялись две девчонки со стаканами кофе. От их смеха стало ещё сильнее хотеться тишины.

«Где сидели?»

«В новом кафе у сквера».

«Это то, про которое ты говорила?»

Она не ответила сразу. Она уже знала этот темп. Сначала нейтральный вопрос. Потом уточнение. Потом ещё одно. Потом какой-нибудь пустяк окажется важным, и обычный разговор тихо съедет в проверку показаний.

«Да».

Такси наконец затормозило у бордюра. В ту же секунду прилетело новое сообщение:

«Катя сторис выложила. У тебя перед носом чизкейк. Ты же его не любишь».

Анжела даже не сразу поняла, почему так резко похолодели пальцы. Она открыла сторис. Катя, конечно, успела: свеча в стеклянной банке, смех, чьи-то руки, её собственная вилка над тарелкой. Ничего. Обычная ерунда, на которую нормальные люди смотрят и листают дальше.

Но Анатолий уже написал:

«Изменились вкусы?»

Она села в такси и захлопнула дверь.

«Иногда можно».

«Странно. На Тверской ты говорила, что терпеть не можешь чизкейки».

Вот с этого места вечер перестал быть обычным.

Анжела уставилась на экран. Водитель спросил адрес; она назвала его, не отрывая взгляда от телефона.

— Поссорились? — спросил он так буднично, будто спросил про пробки.

— Пока нет, — сказала она.

И сразу поняла, что соврала.

Они ссорились уже не первый месяц. Не так, чтобы бить посуду, хлопать дверями и разъезжаться по друзьям. Со стороны всё ещё выглядело прилично: взрослые люди, нормальные интонации, никаких сцен. Но внутри их отношений давно завёлся тихий изнуряющий механизм. Анатолий всё чаще спрашивал не для того, чтобы узнать, а для того, чтобы сверить. Она всё чаще отвечала не так, как чувствовала, а так, чтобы не дать лишнего повода. И от этого между ними росло что-то липкое и утомительное — не скандал, а постоянная готовность к скандалу.

Когда они только сошлись, всё было иначе. В Анатолии её подкупила его собранная, негромкая внимательность. Он не давил собой пространство. Не играл в уверенного мужчину. Не соревновался с миром на каждом шагу. Он умел слушать так, словно в твоих словах и правда есть смысл. Помнил мелочи — как она пьёт кофе, какие книги бросает на середине, потому что боится хорошего финала больше плохого, в какие дни ей лучше не звонить сразу после смены. С ним можно было не быть улучшенной версией себя. Когда-то это казалось роскошью.

Со временем в эту роскошь вошёл контроль. Не сразу, не в лоб. Однажды вопросы стали звучать чуть дольше, чем нужно. Потом он начал цепляться за порядок событий. Потом научился замечать несовпадения там, где раньше замечал усталость. И однажды Анжела поймала себя на том, что, рассказывая ему любой пустяк, уже заранее редактирует фразы.

Телефон снова дрогнул.

«Катя была с самого начала?»

Анжела прикрыла веки. Да, Катя приехала позже — застряла в пробке. И вот теперь эта деталь тоже имела значение. Конечно имела.

«Подошла позже».

«Почему сразу не сказала?»

Она улыбнулась без радости. Всё шло как по рельсам.

«Потому что это не протокол».

На этот раз пауза затянулась. И эта пауза была хуже быстрой ссоры. Она знала, что он сейчас перечитывает переписку сверху вниз, сводит концы с концами, убеждает себя, что тревога его не обманывает. А потом скажет что-нибудь ровным голосом, после чего назад уже не отыграть.

Так и вышло.

«Я не устраиваю тебе допрос. Я пытаюсь понять, почему в самых простых вещах у тебя постоянно что-то не сходится».

Такси свернуло во двор. Анжела смотрела на экран, и злости в ней почти не осталось — только усталый страх. До прямого обвинения, может быть, дело ещё не дошло, но она уже знала, куда ведёт этот поворот. Он будет всё жёстче цепляться за детали. Она — всё резче защищаться. Потом скажет лишнее, он услышит не то, и оба снова лягут спать с ощущением, что говорили полночи, а до главного не добрались.

Но и молчать она уже не могла.

«Толик, люди иногда путают порядок событий. Устают. Забывают мелочи. Это ещё не значит, что они врут».

Лифт в её подъезде снова застрял где-то наверху. На лестничной площадке пахло мокрой собакой и чьим-то поздним ужином. Она прислонилась к стене и прочла ответ:

«А что это значит?»

Простой вопрос. Почти честный. От него внутри что-то сдвинулось.

Дело давно было не в Лене, не в Кате и уж точно не в чизкейке. Рядом с ним она всё чаще жила как на экзамене. Он смотрел на неё глазами любящего человека — и глазами человека, который боится быть обманутым. Страх разрастался и уже подменял собой всё остальное.

Лифт приехал с тяжёлым металлическим вздохом. Анжела вошла в кабину, нажала кнопку восьмого этажа и написала:

«Это значит, что мне тяжело с тобой говорить. Любая мелочь у нас превращается в улику».

Ответ пришёл мгновенно:

«Значит, проблема во мне?»

Она опустила телефон. Вот это он тоже умел: шагом перейти от претензии к обиде, и ты уже не понимаешь, оправдываешься или утешаешь.

Двери лифта закрылись.

Анжела прислонилась затылком к холодной стенке и ясно поняла: сегодня они не отмолчатся. Сегодня всё, что они так долго называли усталостью, работой, сложным периодом и недоразумениями, наконец попросит своё настоящее имя.

И, скорее всего, не одно.

Трещина в голосе

Дома было тихо.

Анжела не включила верхний свет, сбросила пальто на банкетку, прошла на кухню и машинально поставила чайник. Пить чай она не собиралась. Рукам нужно было занятие, пока внутри всё качалось.

Телефон лежал на столе экраном вверх.

«Ты дома?»

«Да».

Он позвонил сразу, будто ждал только этого.

Анжела смотрела на его имя дольше, чем нужно. Потом всё-таки нажала «принять».

— Привет, — сказал Анатолий.

Тон был спокойный, почти прежний. Когда-то эта спокойная, чуть глуховатая интонация действовала на неё лучше любых объятий. Теперь она хорошо слышала под ней другое: напряжение человека, который заранее не верит тому, что сейчас услышит.

— Привет.

— Я не хотел тебя злить.

— Но злишь.

Он помолчал.

— Анжела, я не из вредности. У тебя и правда раз за разом расходятся какие-то мелочи. Лена, Катя, теперь этот чизкейк. По отдельности ерунда, да. Но из ерунды обычно всё и складывается.

Она коротко усмехнулась.

— Ты сейчас всерьёз строишь разговор о доверии вокруг чизкейка?

— Не вокруг чизкейка.

— Тогда давай без кругов. Ты думаешь, я тебе изменяю?

Он не ответил сразу. И это молчание оказалось хуже прямого «да».

Анжела подошла к окну. Во дворе качало ветром пустую пачку сигарет. Фонарь бил в мокрый асфальт, как на плохо освещённой сцене.

— Я думаю, — сказал Анатолий медленно, — что ты что-то недоговариваешь.

— Это не то же самое.

— Иногда одно начинается с другого.

— Только если человек уже хочет в это поверить.

— Не надо сейчас делать из меня сумасшедшего.

— А ты не делай из меня подозреваемую.

Он выдохнул в трубку, резко, через зубы.

— Ты в последнее время без конца ускользаешь.

— Я не ускользаю. Я устала жить под лупой.

— Я спрашиваю одно — ты отвечаешь половину. Потом выясняется ещё деталь, потом ещё. Да, я начинаю злиться. Потому что чувствую: ты уже не со мной до конца.

Вот оно. Наконец не про десерт, не про сторис, не про порядок появления людей за столиком. Про то, что болело на самом деле.

Анжела села на подоконник.

— А тебе не приходило в голову, — сказала она, — что я закрываюсь не на пустом месте? Что говорить с тобой стало трудно? Любое слово ты разбираешь по косточкам. Я ещё не договорила, а ты уже ищешь, где я ошиблась.

— Потому что я чувствую фальшь.

— Нет. Потому что ты чувствуешь тревогу. И давно перестал отличать одно от другого.

С той стороны повисло тяжёлое молчание.

Он спросил не сразу:

— Кто ещё был в кафе?

Анжела даже не сразу поняла, что он сказал.

— Ты серьёзно?

— Более чем.

Чайник закипел и щёлкнул, но она не пошевелилась.

— Катя. Лена. Я.

— И всё?

Она смотрела в тёмное стекло и поняла: вот сейчас всё решится. Не «расстанутся или нет» — проще и грубее. Она либо снова начнёт сглаживать углы, либо назовёт то, что заранее хотела скрыть: не из вины, а потому что слишком хорошо знала цену этой правде.

— Позже к нам подсел Никита, — сказала она. — Мы учились вместе. Случайно встретились. Поговорили минут пять.

Тишина стала вязкой.

— Почему ты не сказала сразу?

— Потому что знала, чем это кончится.

— Чем?

— Вот этим голосом. Будто я не со знакомым пересеклась, а вернулась из чужой постели.

— Ты сейчас специально утрируешь.

— Нет. Я называю интонацию.

— Ты скрыла, что там был мужчина.

— Я не скрыла. Я не сочла нужным отчитываться, кто конкретно подошёл к нашему столику на пять минут.

— Мужчина, о котором я ничего не могу сказать.

— Потому что ты не обязан знать всех людей, с кем я когда-то училась.

— Если мы вместе, я имею право понимать, кто появляется в твоей жизни.

— Он не появляется в моей жизни. Он подошёл поздороваться.

— А ты решила, что это неважно.

— Я решила, что у меня нет сил заранее проходить весь этот круг.

Его усмешка она не услышала, а почти увидела — по тому, как он сказал следующую фразу:

— То есть ты знала, что мне будет неприятно.

— Я знала, что ты начнёшь додумывать.

— Может, потому что мне уже есть с чего.

Вот тут у неё сорвался голос:

— С чего, Толик? Правда. С чего конкретно? Когда я хоть раз давала тебе повод думать, что живу двойной жизнью?

— Поводом бывает не одна измена. Поводом бывает то, как человек отходит в сторону каждый раз, когда разговор становится прямым.

Она опустилась на стул. Сердце стучало высоко, почти в горле.

— Хорошо. Прямо так прямо. Нет, я тебе не изменяла. Нет, у меня нет романа. Нет, я не сочиняю легенды про подруг, чтобы прикрыть что-то ещё. И да, меня тошнит от того, что я говорю всё это тоном человека под лампой на допросе.

— Я тебя не допрашиваю.

— Тогда перестань говорить со мной так, будто я уже виновата.

После этого он замолчал. А когда заговорил снова, в голосе уже не было металла — только усталость.

— А ты перестань вести себя так, словно мне нельзя ни о чём спрашивать.

Эта фраза ударила сильнее любого обвинения: в ней было что-то беззащитное.

Анжела на секунду закрыла глаза. Она вспомнила его месяц назад — в баре после смены, когда он сидел напротив с пустым стаканом воды и отвечал односложно. Она тогда спросила: «Что случилось?» Он сказал: «Ничего. Устал». Потом это «устал» стало повторяться. Потом он начал выпадать из разговоров. Потом раздражаться на пустом месте. Потом — цепляться к мелочам так, точно в них спрятан ответ.

— Ты мог бы спрашивать иначе, — сказала она тише. — Без заранее готового подозрения.

— А ты могла бы не ждать, пока я сам доберусь до неприятной детали.

— Значит, неприятна не деталь. Неприятно то, что ты уже давно мне не веришь.

— Да не в этом дело.

— А в чём?

Он помедлил.

— В том, что я перестал быть уверен: ты выбираешь меня первым.

Сказано было тихо. Без театра. Поэтому прозвучало страшно.

Анжела долго молчала.

Затем спросила:

— Ты правда думаешь, что речь о выборе между тобой и кем-то другим?

— А о чём ещё?

Она посмотрела на своё отражение в стекле. Лицо после длинного дня. Волосы, кое-как собранные на затылке. Усталость в глазах. Никакой тайной жизни. Никакой второй версии себя. Только человек, которому стало тесно внутри чужого недоверия.

— О том, — сказала она, — что ты сам давно стоишь в наших отношениях не обеими ногами. И меня мучает не Никита. Меня мучает это.

Теперь замолчал он.

— Это неправда, — сказал Анатолий, и даже ему самому было слышно, как неубедительно это вышло.

— Правда. И, может быть, поэтому я сегодня сидела с девчонками дольше, чем собиралась. Потому что там мне не надо угадывать, не холоден ли ты, не ранит ли тебя мой тон, не превратится ли потом любое неловкое слово в улику.

Он дышал в трубку тяжело и часто. Потом сказал:

— Это нечестно.

— Нет, Толик. Как раз честно.

И после этих слов разговор окончательно ушёл туда, куда оба боялись его пускать.

То, о чём не говорят сразу

Они замолчали одновременно.

Сказать было что, даже слишком много. Просто дальше начиналось уже не раздражение, а правда, к которой нельзя заходить с разбега. Несколько секунд в трубке слышалось только дыхание. Анжела машинально налила кипяток, но чай так и не заварила. Анатолий, судя по шороху, тоже куда-то сел.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Спрашивай.

Голос стал ровнее. Не мягче, но честнее.

Анжела села за стол.

— Я не хочу устраивать тебе ответный допрос. Я хочу понять одну вещь. Когда ты начал мне не верить? Не сегодня. Не из-за Никиты. Раньше.

Он думал долго.

— Когда заметил, что ты больше не рассказываешь мне всё первым.

— Что значит «всё первым»?

— То и значит. Раньше у тебя случалась любая ерунда — ты сразу писала мне. Про клиента на смене, про смешную тётку в метро, про кофе на конспекте, про то, что у тебя замёрзли руки и ты ненавидишь октябрь. Я был внутри твоего дня. А потом будто оказался где-то на обочине. Я начал узнавать о тебе из остатков. Из сторис. Из случайных оговорок. Из того, что уже прошло без меня.

Анжела медленно провела ладонью по чашке.

— А ты не думал, что это случилось не в один день? — спросила она. — Что сначала я правда рассказывала тебе всё. А потом несколько раз услышала: «позже», «я занят», «давай не сейчас». Или говорила тебе важное, а ты был уже не здесь. Сидел напротив, кивал, но внутри тебя места для меня не было.

— Это неправда.

— Правда. Ты это не заметил.

— Потому что я работал как проклятый.

— Я знаю. Но я сейчас не про график. Я про присутствие.

Он молчал.

Анжела отпила из чашки горячую воду, обожглась и всё равно не поставила её на стол. Боль даже помогла собраться.

— Помнишь, как в октябре я сказала, что хочу взять пару выходных и уехать куда-нибудь за город? Ты тогда ответил: «Посмотрим». Не «поехали», не «давай подумаем», а «посмотрим». И в тот момент я поняла, что наши разговоры всё чаще упираются в твою усталость, как в закрытую дверь. Я не обижалась. Я старалась понять. Потом стала говорить меньше. Потом — ещё меньше. А ты заметил это только в форме недосказанностей и решил, что дело во мне.

Он тяжело выдохнул.

— Может, и решил, — сказал он. — Но потому, что почувствовал: тебя рядом стало меньше.

— Меня рядом стало меньше, потому что рядом стало больше напряжения. Я всё время ждала, в каком месте ошибусь.

Анатолий помолчал, потом спросил:

— Ты хочешь сказать, что я тебя отучил быть откровенной?

— Я хочу сказать, что рядом с твоей тревогой стало трудно дышать.

Это прозвучало жёстче, чем она собиралась, но отступать было поздно.

— Ладно, — сказал он после паузы. — Тогда скажу своё. Мне постоянно казалось, что я тебя теряю. Не красиво, не трагично — по чуть-чуть. Ты стала чаще выбирать подруг, работу, тишину, усталость, что угодно, лишь бы не меня. И я начал цепляться за детали, потому что в крупных вещах уже не понимал, где стою.