Дело жадного варвара
– Именно. Я вам расскажу об этом поподробнее.
– Стирать, помогать в работе, пыль сдувать с кодексов… да?
– Ну и все остальное, разумеется, – рассудительно сказала Фирузе.
Когда Богдан решился оглядеться, все в зале уже сидели на своих местах, и лишь две женщины оживленно, не замечая ничего вокруг, беседовали стоя. Вот Жанна наклонилась к уху Фирузе и что‐то негромко спросила. Вот Фирузе наклонилась к уху Жанны и что‐то негромко ответила. Обе захихикали как‐то очень взаимопонимающе, как‐то плотоядно, и Жанна покосилась на стиснувшего зубы, красного как рак Богдана с веселым уважением. «О чем они, – мучительно думал Богдан. – О чем это они так?»
Он достал из внутреннего кармана ветровки наградной веер, полагавшийся от казны всем отличившимся работникам человекоохранительных учреждений, и принялся нервно обмахиваться, по возможности пряча от зала рдеющее лицо. На веере были изображены возлежащие бок о бок тигр и агнец, а поверху шла изящная вязь на старославянском: «Не судите, да не судимы будете».
Разумеется, сотрудникам нехристианской ориентации выдавались веера с иной символикой – соответственно их убеждениям, но суть надписей не менялась.
Фирузе неторопливо пошла к мужу. Неторопливо села. От нее просто‐таки веяло вновь обретенным внутренним спокойствием и удовлетворением. Богдан молчал.
Вышел махатель.
– Она согласна, – сказала Фирузе. – После кончерто едем в ближайшую управу и регистрируем трехмесячный брак.
– Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй мя, – ответил Богдан. Помолчал, затравленно покосился на супругу. – В жизни тебе не изменял, Фирочка.
– Я знаю, – сказала Фирузе, взяла его ладонь, поднесла к губам и поцеловала. Прижалась к ней щекой. – Но ты же мужчина, а мне надо ехать.
Махатель отрывисто поклонился залу, повернулся к нему спиной, чуть помедлил, сосредотачиваясь, – и вдохновенно взмахнул своей палочкой.
О музыка! Гендель, Гендель…
Второе отделение пролетело незаметно.
К повозке обе женщины, улыбаясь до ушей, вели Богдана под руки с двух сторон.
У повозок обе посерьезнели. В жемчужном свете почти спустившейся белой ночи, в тонком неземном свечении, льющемся с неба, чуть поцарапанного розовыми перьями высоких облаков, Жанна обошла Богданов «хиус», внимательно его оглядывая; еще внимательнее она посмотрела на будущего супруга.
– Вы бедный, Богдан? – спросила она сочувственно. – Вашему авто не меньше четырех лет…
– Нам хватает, Жанна, – серьезно ответил Богдан. – Если вы боитесь, что я не смогу вас достойно содержать, покупать привычную вам косметику из Франции или…
– Нет-нет, я не об этом. Просто… мой отец меняет автомобили чуть ли не каждый год.
– Я знаю о таких обычаях, – сказал Богдан. – Понимаете… я бы тоже, наверное, мог. Но у вас там… нет, не так. Не буду говорить, что у вас – я там не жил. Буду говорить о том, что у нас. Чтобы зарабатывать на новую повозку каждый год – мне надо было бы работать двенадцать часов в сутки. Все время в лихорадке. Я бы мог, конечно. Но я предпочитаю, например, по весне каждый день садиться на своего старичка, уезжать на полста ли от города, выходить на обочину… и думать, и до самых сумерек слушать, как тает снег.
Запрокинув голову, Жанна неотрывно смотрела Богдану в лицо. Странно смотрела. Как‐то завороженно.
– Интересный у меня будет первый муж, – сказала она, помолчав. И пошла к своей повозке. Открыла дверцу, остановилась. Обернулась. – Я на своей пока поеду. Сяду вам на хвост, а вы показывайте дорогу.
– Не сбежишь? – как бы в шутку, для очистки совести спросила Фирузе.
Жанна чуть улыбнулась и покачала головой.
– Ни за что, – ответила она.
Апартаменты Богдана Руховича Оуянцева-Сю,
24 день шестого месяца,
шестерица, ночь
В круглосуточно открытую управу они приехали в половине двенадцатого, а к часу уже были дома. Подробно показали Жанне кухню, после кухни – квартиру. Выпили немного шампанского «Дом Периньон», купленного по дороге специально для молодой – Богдан алкоголя избегал, а Фирузе в ее положении было нельзя; да и вообще Магомет разрешал ей только водку. Закусили фруктами. Пытаясь побороть скованность, немного натужно шутили и очень много смеялись. Фирузе было неловко, что такое, в общем, важное в жизни всякой женщины событие произошло для Жанны слишком скоропалительно, не празднично, на бегу, и старалась быть особенно предупредительной и нежной с нею, а варварка, казалось, все понимала и держалась выше всяческих похвал. И впрямь чудесная девушка.
В половине третьего, когда надо было решаться на что‐то, только Жанна не знала, как себя вести, а Богдан, увлекшись собственным повествованием, в подробностях излагал, как тяжело было разобраться с кассационной жалобой относительно национальной принадлежности одного уникального по красоте и родословному списку галицийского оленя и лишь ему, Богдану, после двухмесячных изысканий удалось эту проблему решить по справедливости, – Фирузе, поглаживая живот, тяжело поднялась из-за стола.
– Устала я нынче, – с немного деланым безразличием сообщила она. Нельзя сказать, чтобы ее совсем не трогало то, чему суждено было вот-вот произойти. Очень даже трогало. Но она ведь жена. А не какая‐нибудь там. И Жанна – жена, а не какая‐нибудь там. – Спать пора. А вы – как душеньке угодно, вина вон еще сколько осталось. Если душа горит – я себе в гостиной постелю… – она запнулась и, не в силах кривить душой перед близкими людьми, неожиданно для себя добавила: – Только, может, отъезда моего дождетесь?
Повисла долгая пауза. Потом ошеломленная, вспыхнувшая Жанна открыла было рот, желая сказать что‐то, – и тут вкрадчиво заулюлюкала трубка, лежавшая в кармане ветровки Богдана.
Тот поднес ее к уху, дал контакт и сказал:
– Да?
У него сразу оказался совсем иной голос. Совсем новый. За весь вечер женщины не слышали такого ни разу. Будто звякнул металл.
– Да?
Через мгновение лицо его стало меняться. Оно вытянулось, побледнело. Взгляд сделался больным. Богдан отключил трубку, медленно положил ее на стол, между вазой с персиками и своим бокалом с недопитым шампанским. Рука чуть дрожала.
– Что творится… – потрясенно пробормотал он севшим голосом. – Что творится, святый Боже…
Женщины боялись слово проронить. Вздохнуть. Но Богдан помолчал, а чуть погодя сказал мертво:
– Мне нужно срочно ехать в Управление. Вот сейчас, не медля ни минуты. Совершено святотатство.
Он встал и, пряча от жен глаза, чуть горбясь, ушел к себе в кабинет. Затеплил лампаду перед образом Спаса Ярое Око, преклонил колена – и трижды нараспев прочитав иероглифические благопожелательные надписи, свисавшие по обе стороны иконы, в течение получаса истово молился.
А затем в осиротело затихшей квартире остались две женщины, встревоженные и опечаленные.
Багатур Лобо
Харчевня «Алаверды»,
23 день шестого месяца, пятница,
поздний вечер
Съев цзяоцзы, Баг намеревался еще некоторое время посидеть у Ябан-аги просто из принципа: ну в самом деле, и ему когда‐то полагается отдыхать! Он даже заказал очередную кружку пива и заморскую сигару – и некоторое время задумчиво курил, шаря в сети. В нескольких чатах, которые Баг по привычке посетил, шло довольно оживленное обсуждение происшествия в Патриархии, но поскольку никто ничего определенного не знал, Баг смог почерпнуть там разве что несколько потрясающих домыслов, относящихся главным образом к личности Елдай-Бурдай нойона.
Он заглянул в чат Мэй-ли – тут собирались люди, близкие к большой политике, а пустословы, скажем, нелепо и сдавленно острящие юнцы и юницы, явившиеся с единственной целью познакомиться с себе подобными, лучше противуположного пола, вовсе не заходили. Саму Мэй-ли Баг никогда и в глаза не видел, но испытывал к ней большую симпатию. Девушка – во всяком случае, Баг надеялся, что она и впрямь девушка, а не выдающий себя за девицу девяностолетний недужный преждерожденный или резвящийся шаншу [29] в отставке, – была остроумным собеседником, тонко чувствующим партнера, и явно ему симпатизировала. Кроме того, пару раз Баг получал от нее весьма интересные и весьма полезные, как оказывалось впоследствии, сведения, сообщенные как бы вскользь, невзначай. Баг привык к тому, что информация не распространяется просто так, да и Мэй-ли не производила впечатления примитивной болтушки. И хотя Мэй-ли знала Бага исключительно под именем «Чжучи» (это называлось варварским словом «ник») – иных сведений о себе он просто никому не сообщал, а ходил по сети исключительно используя заметающую всякие следы программку A25Proxy1500, – он не был до конца уверен, что девушка не подозревает, хотя бы приблизительно, о его роде занятий. Это подсказывал Багу его многолетний опыт.
Но и от Мэй-ли – а она была на боевом посту – Баг не узнал ничего сверх того, что циркулировало в новостных лентах. «А знаешь что, Чжучи, – вдруг написала Мэй-ли, – мне мнится, пришла пора нам с тобой выпить по бокалу обезжиренного кумыса… ты не находишь?» И поставила целую вереницу компьютерных улыбок, в народе именуемых «смайликами». Баг ощутил некоторое смятение чувств – девушка ему скорее нравилась. Но проявил сдержанность, попросив подождать с этим дня два или даже три, ибо «благородный муж спешит, никуда не торопясь», а затем поспешно раскланялся. «Я понимаю», – с улыбкой кинула Мэй-ли ему вслед.
Стало очевидно, что всякая дополнительная информация закрыта для свободного распространения. И Баг юркнул на главный компьютер родной Палаты. Последовательно введя три пароля, он оказался в базе данных, которая поздравила Бага с тем, что он переехал в Австралию (Баг зашел через австралийский адрес), а затем порекомендовала ему в самые сжатые сроки прибыть пред очи начальства и не терзать больше провода. После чего соединение с базой было разорвано.
– Амитофо!.. – выдохнул в раздражении Баг и стукнул кружкой по стойке. Какой изощренный прием! По всему выходило, что визита в Палату сегодня не избежать. Ябан-ага, внутренним нюхом оценив ситуацию, сочувственно ему улыбнулся.
«Три года без отпуска! – в сердцах подумал Баг, пытаясь приглушить зарождающееся в глубине души буйное веселье предстоящего расследования и, быть может, долгой, изматывающей и увлекательной погони за злоумышленниками. – Ничего, ничего, кабинетные черепахи… Вот найду вам этот крест, а потом уеду на остров Хайнань, к обезьянам, месяца на два – и посмотрим, что вы тогда скажете!..» Однако радостное предвкушение расцветало пышным цветом, и дабы несколько его притушить, Баг, покинув харчевню Ябан-аги, направился не на службу, а в храм Света Будды, к великому наставнику Баоши-цзы, намереваясь исполнить духовный долг, а заодно и полюбоваться жасминами. Он так долго ждал встречи. Он был удостоен приглашения наконец. Ему было о чем спросить великого наставника.
Особенно теперь.
Храм Света Будды,
24 день шестого месяца,
шестерица, ночь
Он опоздал всего на четверть часа – приглашенные, а их оказалось человек десять, были уже в сборе. На заднем храмовом дворе, куда Бага, почтительно блистая бритой головой, провел приближенный к наставнику ученик Да-бянь, царила прелесть неги – полная луна плыла в жемчужных небесах Северной столицы, призрачным светом озаряя три пышных куста жасмина, сплошь покрытых белоснежной пеной цветов. Упоительный аромат стоял густым, почти осязаемым облаком, и среди всего этого великолепия, перед жасмином, на маленьком каменном мостике над бурным потоком, имевшим исток свой у искусственной горки и пропадавшим у миниатюрного грота, стоял, сложив руки с четками на великом, как его мудрость, животе, великий наставник Баоши-цзы, облаченный в желтые одежды, и думал о вечности. Неподалеку почтительно застыл Сяо-бянь, второй приближенный ученик наставника.
Приглашенные расположились по другую сторону потока. Среди них Баг заметил компьютерного магната Лужана Джимбу, заводы которого производили все модели «Керуленов»; худой, как щепка, Джимба пришел вместе с первой и второй женами. Вторая жена, на вкус Бага, была привлекательнее и, во всяком случае, явно моложе. Джимба поправил узкие очки в тонкой золотой оправе и кивнул Багу: их представили друг другу на приеме в Александрийском Возвышенном Управлении в позапрошлом году, а Джимба славился цепкой памятью на лица и числа; жены одарили Бага приличествующими случаю улыбками. Был здесь же и знаменитый поэт Петроман Х. Дыльник, среднего роста преждерожденный с несвежим лицом, в пиджаке европейского кроя, карманы которого оттопыривались; служитель муз слегка шевельнул рукой в приветствии.
Прочих присутствующих Баг не знал, но двое из них явно были иностранцами. Один – с раскосым, неизменно улыбающимся лицом, выдающим в нем жителя Страны восходящего солнца, и в национальной нихонской одежде – сером кимоно с широкой шитой каймой и в деревянных гэта. За поясом у него помещалась пара изящных боевых ножей – наметанный глаз Бага сразу определил в них танто. Баг ценил это оружие. Танто были в меру тяжелы, хорошо сбалансированы и годились как для фехтования и ближнего боя, так и для вполне прицельного метания. Второй гокэ был совершенной противуположностью своего спутника, в первую очередь по нелепости одежды – безукоризненно выглаженный фрак и брюки в микроскопическую черно-белую клеточку, лаковые штиблеты, а плюс к тому неуместная кепочка с длинным козырьком. Лицо у него было длинное, совершенно европейское. Преждерожденный во фраке, всецело погруженный в себя, никак не отреагировал на появление Бага в сопровождении Да-бяня, тогда как нихонец крайне приветливо поклонился. В ответ Баг сдержанно и с достоинством кивнул.
Что греха таить, даже у лучших людей есть недостатки. В принципе, Баг недолюбливал нихонцев. Он старался не задумываться над причинами своей легкой, совсем не проявляемой в поведении, и все же самому ему неприятной неприязни. Но, будучи культурным ордусянином и потому вполне признавая право наций на самоопределение (пусть самоопределяются сколько угодно, хоть каждый сельскохозяйственный сезон, если ничем более толковым заниматься не желают), он в глубине души никак не мог простить стране Нихон и всем ее нынешним нихондзинам [30] того, что когда‐то «божественный ветер» камикадзе разметал Хубилаев флот и воспрепятствовал воссоединению Срединной и Островной империй. Конечно, умом Баг понимал, что, когда достославный Чжу Юань-чжан, первый император вдумчиво и проникновенно царствующей доселе династии Мин, на счастье всей нынешней Ордуси изгнал из Цветущей Средины потомков Хубилая со всем их воинством и на некоторое время самоопределил Китай, нихонцы под шумок наверняка все равно бы тоже самоопределились. Но все‐таки было в том давнем событии что‐то неправильное, несправедливое.
Впрочем, неприязнь была скорее теоретической. Стоило Багу сойтись с каким‐либо нихонцем поближе, и неизменно оказывалось, что тот – славный, умный и культурный человек, с которым не грех усидеть бутылочку-другую крепчайшего окинавского «Авамори». А когда Багу довелось однажды участвовать в совместном с нихонской полицией действии, он убедился, что и напарников надежнее и добросовестнее трудно сыскать.
Однако вот стоило встретить нового, незнакомого нихонца – и на ум опять, как всегда, приходило: «Нихон дзюкэцу кютю!» Откуда‐то Баг знал, что так по-нихонски называют червя-паразита многоустку японскую. От неприязни существовало одно средство – немедленно познакомиться.
Но здесь было не время и не место.
Ибо великий наставник Баоши-цзы вернулся со свидания с вечностью, приоткрыл маленькие острые глаза, обозрел присутствующих, отметив Бага доброжелательным наклоном головы, воздел руки с живота, огладил пышную рыжеватую бороду и изрек:
– И эти бледные цветы
Непостоянны в вечном колесе!
Так все приходит и так уходит —
Покой! Покой! Покой! [31]
Затем он величественно повернулся вполоборота к присутствующим и простер пухлую руку в сторону луны:
– О… вечность!
Сяо-бянь и занявший место рядом с ним Да-бянь склонили головы.
– Великий наставник, – потревожил Баоши-цзы высокий темноволосый преждерожденный с орлиным носом, в официальном платье и укороченной шапке-гуань; на шпильке сверкнул драгоценный камень. – Великий наставник, не соизволите ли вы открыть нам нечто такое, что сделает нашу жизнь еще более насыщенной и осмысленной?
Баоши-цзы повернулся к нему с доброй улыб-кой.
– В древности случилось так, – начал он, медленно покачивая головой, – что Му Да пришел к Конфуцию и спросил его: «В чем смысл жизни?» Ничего не ответил Конфуций, пораженный глубиной духовных устремлений Му Да. Книги доносят до нас, что после этого случая Конфуций три луны не мог есть мяса – таково было его потрясение. А через полгода Учитель занес этот эпизод в двадцать вторую главу «Суждений и бесед».
Глубокая тишина повисла над храмовым садом. Обдумывая сказанное, все вернулись к созерцанию облитых лунным светом цветов жасмина. Обстановка располагала к мыслям о главном.
Баоши-цзы вновь обернулся к присутствующим, благостно улыбнулся и изрек:
– Мирская пыль на цветах,
Но не замутнишь сознанье!
Войди в врата не-двойственности —
И будем вместе мы!
И двинулся с мостика вниз, навстречу собравшимся.
– А вот мне тоже пришло на ум, – выступая вперед с поклоном, неожиданно заявил нихонец в сером кимоно, – позволите ли?
– О да, порадуйте нас скорее, младший князь Тамура, – отвечал Баоши-цзы, – ибо грех таить строки, родившиеся в глубинах вашей души в такой прекрасный вечер.
– Мои стихи не столь глубокомысленны, как ваши, великий наставник, – отвечал князь Тамура, – и я позволяю себе произнести их единственно вследствие переполняющих меня чувств. Да простят меня драгоценные присутствующие! – он приосанился, раскрыл веер – простой, с каллиграфически, на нихонский манер выполненным на нем иероглифом «чжун» – «верность сюзерену», легко взмахнул им и продекламировал:
– В тени агав, под кроной кипариса,
Где ощущается жасмина аромат,
Сидел я с вами на платке ордусском…
Вы что‐то о любви твердили мне.
С последним словом веер, мелодично прошуршав, закрылся и исчез в рукаве.
Среди присутствующих пронесся легкий ропот; жены преждерожденного Джимбы коротко, но многозначительно переглянулись; Баг отметил, что младший князь Тамура не лишен некоторой утонченности манер.
– Рассказывают, что в древности, – просветленно улыбнулся Баоши-цзы, – в царстве Чу жил мудрец по имени Пи Гу. Он славился острым умом и очень невеликим ростом. И когда недруги, желая ему гибели, захотели унизить его и прорезали в воротах княжеского дворца специальную дверцу – для Пи Гу и для собак, мудрец только весело рассмеялся. Так и вы, князь, будьте выше сиюминутных чувств бренного мира. И тем обретете покой и внутреннее озарение! – сказав это, великий наставник сложил руки на могучем животе и в сопровождении Да-бяня неспешно направился во внутренние покои.
– Великий наставник, – догнал его Баг и преклонил колено. – Мой долг снова заставил меня прервать человеческую жизнь. Боюсь, и впредь…
– Встань, сыне! – Баоши-цзы простер к Багу руку. – Ведом мне твой нелегкий путь служения покою и справедливости. То, о чем говоришь ты, ужасно слуху. Но, мыслю я, груз этот тебе по плечу.
Наставник обернулся к Да-бяню:
– Ступай, отрок, и проверь, все ли готово для вечерней медитации! – Проследил, как Да-бянь скрылся, и сделал Багу знак приблизиться вплот-ную.
– Вот что я скажу тебе, Багатур по прозвищу Тайфэн. Ведомо мне о делах твоих прошлых. И скажу: такова твоя карма. Нет большего греха, нежели лишить драгоценной жизни живое. Но не всегда это так…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
В библиотеку Конгресса США каким‐то чудом попал и сохранился там его фундаментальный пятитомный труд «Аттила и ранняя социал-демократия» (Van Zaitchik H. Attila and the Early Social-Democracy. Hongkong, 1939–1941. Vol. I–V). – Здесь и далее примеч. переводчиков.
2
Mackinder H. J. The Geographical Pivot of History. A Report to the Royal Geographical Society, 1904 // H. J. Mackinder. Democratic Ideals and Reality. New York, 1962.
3
Эрготоу – гаоляновый самогон, весьма крепкий, имеющий резкий и далеко разносящийся запах алкогольный напиток, который некоторым нравится, некоторым – нет, но вне зависимости от этого непременно ощущается как самим употреблявшим его, так и всеми окружающими в течение нескольких дней.
4
В некоторых изданиях эпопеи подзаголовок и заголовок менялись местами по требованию издателей. С их точки зрения, в современных условиях безликое название «Плохих людей нет», во‐первых, отпугнуло бы всех потенциальных читателей и сделало издание ван Зайчика нерентабельным, а во‐вторых, оно слишком отдает соцреализмом, тоталитаризмом и сталинизмом. «Вот если бы ван Зайчик назвал свою эпопею „Хороших людей нет“ или хотя бы просто „Людей нет“, – однажды с явным намеком сказал нам один из издателей, – современные книголюбы ее просто с руками бы рвали, да и с идейной точки зрения такое название куда более соответствовало бы эпохе демократизации и возвращения к общечеловеческим ценностям». Мы, разумеется, не могли пойти на столь вопиющее надругательство над концепцией выдающегося еврокитайского гуманиста – и сделали вид, что не поняли намека.
5
Сань цзяо
6
Датун
7
Общепризнано, что китайский вариант перестройки оказался куда удачнее советско-российского. Невольно закрадывается подозрение, что, если бы Горбачев или хотя бы Ельцин вовремя познакомились с произведениями ван Зайчика, все могло бы сложиться иначе. Впрочем, вряд ли у этих и им подобных людей после начала их кипучей партийно-государственной деятельности остается время на чтение умных и добрых книг. Собственно, и великий Дэн прочел рукописи своего деревенского соседа именно во время опалы и ссылки. А ни Горбачева, ни Ельцина отправить вовремя на перевоспитание в глушь никто, увы, не догадался.
8
Переговоры с руководством Китайской Народной Республики и с правопреемниками Дэн Сяопина об опубликовании на русском языке хотя бы выдержек из упомянутых дневников уже ведутся, и у переводчиков практически нет сомнения в их успешном исходе.
9
Род платана, произрастающий в Китае. По представлениям древних китайцев, утуны – деревья, обладающие небесным животворным началом.
10
Цзацикэ-ван . Дословно: «смешение природных стихий превозмогает – князь».
11
В подлиннике Х. ван Зайчика здесь употреблен сложный и весьма древний китайский политико-философский термин «тунчжи»
12
Дошедшие до нас списки «Лунь юя» («Суждений и бесед») насчитывают двадцать глав. Двадцать вторая глава, представлявшая собою, по свидетельству некоторых древних комментаторов, квинтэссенцию конфуцианской мудрости и написанная Учителем собственноручно за несколько месяцев до кончины, считалась утерянной еще во времена царствования Цинь Шихуанди (221–209 гг. до н. э.), во время его знаменитых гонений на конфуцианскую ученость и культуру. Однако мы не исключаем, что в руки столь пытливого исследователя и неистового коллекционера, каким был Х. ван Зайчик, каким‐то образом мог попасть текст драгоценной главы. Его домашняя библиотека до сих пор закрыта для посторонних, и лишь правнуки ученого посредством весьма длительных и утонченных процедур ежедневно оспаривают друг у друга честь стирать с ксилографий и свитков пыль – и не пускать к ним людей недостойных.