Остров белых лилий
— Затем, что времена меняются, — лидер востока подался вперёд, явно насмехаясь над ордынцем. — Ты, видно, не замечаешь, старик, как мир вокруг тебя движется. Пока ты сидишь на своей земле и любуешься своей мощью, другие строят города, торгуют, богатеют. А твоя орда всё ещё меряет силу кулаками.
— Нам хватает, — буркнул вождь.
— Хватает? — Жар рассмеялся. — Ты даже соль на своей земле добыть не можешь, а рассуждаешь о благополучии. Ваши мастера до сих пор выменивают её у восточных купцов, потому что своих копей так и не нашли, а они есть, — добавил он с едкой издёвкой. — А железо? Ты таскаешь руду из двух мест, хотя у тебя под ногами целые жилы лежат. Твои умельцы понятия не имеют, что скрывается в недрах твоей же земли. А ты сидишь и тешишь себя мыслью, что и так сойдёт.
Старый вождь побагровел, но промолчал. Рядом засмеялись восточные воины. Одан, не отрываясь, смотрел на всё это.
Несколько суток спустя споры всё ещё продолжались. Западные бойцы ночевали прямо на земле, укрывшись плащами; северяне разместились в кибитках; насмешники подвесили свои гамаки меж редких деревьев. Все они ожидали окончательного решения.
— Я предлагаю мир, — продолжил Авалор, поднимая руку. — Один король, общие законы, но каждый сохранит свои земли и обычаи. Север, запад, восток — у каждого будет свой голос. Правитель не будет указывать вам, как жить. Он будет следить, чтобы никто не нарушал границы.
— И твой мальчишка за это поручится? — вождь кивнул на Одана.
— Я поручусь, — твёрдо сказал Авалор.
— Я подумаю, — буркнул старик.
— Думай быстрее, — бросил восточный правитель с лёгкой иронией. — С твоими умственными способностями это может занять больше времени, чем люди живут.
Глава запада переглянулся со своими воинами. Те молчали, но по их лицам видно было — предложение заманчивое. Он вздохнул.
— Пусть будет так, — произнёс он. — Но прежде я хочу получить карту всех залежей железа и соли на моих землях. И пусть твои мастера, — он ткнул пальцем в сторону Жара, — покажут, где копать. Если мы станем единым королевством, то и знать должны, чем владеем.
— Получишь, — с ироничной улыбкой ответил его собеседник. — Это честная плата.
— И ещё, — добавил вождь, — если мальчишка окажется негодным — мы сами выберем себе правителя.
— Не окажется, — отрезал Авалор.
Одан подошёл к отцу. Он смотрел на суровых мужчин, на их оружие, на шрамы, и не отводил взгляда. Воины переглянулись: в этом мальчике чувствовалась порода.
— Северная кровь видна, — признал старый вождь.
— Не только северная, — заметил восточный правитель, чуть приподняв бровь.
Соглашение было подписано. Одан Геллион стал первым королём острова.
Лодию, трёхлетнюю девочку с серьёзными глазами, объявили хозяйкой юга. Она сидела на руках у матери и тихо напевала что-то себе под нос, не обращая внимания на то, что её судьба только что решилась.
Потом были дары. Защитник острова выложил перед предводителями огромные золотые самородки, каждый размером с голову взрослого мужчины. Ордынцы ахнули. Насмешники переглянулись. И только северяне не выдали никаких эмоций.
— А мне тоже дадут золото? — спросил Одан у отца, когда церемония закончилась.
— Тебе дадут больше, — улыбнулся Авалор. — Тебе дадут всё.
Идола окропили кровью маленького Одана, чтобы могущественный артефакт отныне был предан только его роду, после чего закопали в основание будущего замка, а сверху начали класть первый камень. Подношения же, которые когда-то приносили идолу, разошлись по острову, став артефактами, каждый со своей, особой силой.
II часть. Путь Одна. Глава 1. Хозяйка юга.
За пятнадцать лет на пустовавших прежде южных землях выросли и расцвели три города: Меридия, Колада и Пина. Именно между ними в основном и протекала жизнь семьи Геллионов.
Пина, расположенная неподалёку от Омны, была основана Аномой, которая больше не могла оставаться равнодушной к бедственному положению жителей западной окраины. Будни Пины, как и само её строительство, выдались нелёгкими: городу ежедневно приходилось защищаться от нападений ордынских банд, состоявших из мужчин, изгнанных из Каламарии. Они то и дело нападали на Омну, а затем и на Пину. Тем не менее город отстроился и превратился в своего рода лазарет, где женщины запада могли безопасно рожать, получать помощь лекарей и знахарей. Цикл за циклом, небезопасная Омна пустела; юные ордынцы больше не стремились в Каламарию — они предпочитали отправиться в Меридию. Пина стала символом восстановления и исцеления, местом, где каждый мог найти помощь и защиту.
Колада возникла в тот момент, когда жители юга и востока осознали, как много могут предложить друг другу. Шумный город-рынок, наполненный торговыми палатками, во многом походил на шатры орды, только сделанные не из шкур животных, а из плотной яркой ткани. Город стал местом встречи культур, идей и товаров, создавая уникальную атмосферу, полную жизни и энергии. Колада быстро завоевала репутацию торгового центра, где каждый мог найти что-то на свой вкус — от редкостей до экзотических деликатесов.
Меридия стала плодом пятнадцати лет тяжёлой работы восточных зодчих и мастеров. В центре города возвышалась четырёхметровая башня с винтовой лестницей, ведущей на маленькую площадку. Там, на высокой металлической подставке, в хрустальной вазе покоились те самые кристаллы, которые Мин зарядил энергией идола. Башня находилась в просторном внутреннем дворе белого мраморного двухэтажного дворца хозяйки юга. С трёх сторон дворец был обрамлён садами и фонтанами, а центральная его часть выходила на площадь. За садами следовали здания гильдий. Пока их было всего три: гильдия ведающих, гильдия видящих и гильдия торговли. Со временем их станет больше — намного больше.
* * *
Хотя Авалору удалось скрыть от всех судьбу Аномы, отметка тёмных времён, появившаяся на небе, осталась. Башня стала символом надежды для жителей Меридии, и не случайно её воздвигли в самом сердце города. По ночам хозяйка юга часто поднималась наверх и, расположившись на меховой подстилке, подолгу всматривалась в звёздное небо, пытаясь разгадать причину грядущего кризиса. Но, несмотря на все старания, ответ ускользал от неё.
В семнадцать лет Лодия вошла во дворец и стала полноправной владычицей юга. Она была высока, стройна, с длинными светлыми волосами, ярко-голубыми глазами, в которых редко мелькала улыбка. Привлекательная, даже красивая, она казалась окружающим вечно недовольной или суровой — её серьёзное, сосредоточенное лицо невольно настораживало. Но это была лишь оболочка: внутри девушка оставалась всё той же заботливой и чуткой.
Её редкий дар — голос, способный подчинять себе волю людей, — требовал постоянного контроля. Стоило ей заговорить особым, чуть певучим тоном, и даже самые строптивые подданные, вопреки собственным желаниям, повиновались. Поэтому всё ближайшее окружение скрывало лица, оставляя открытыми лишь глаза, — так было проще устоять перед невольным влиянием.
Однажды, во время прогулки по саду, Лодия заметила на ветке первую вишню. Обрадованная, она воскликнула: «Посмотри, какая чудесная ягодка!» — и, сама не желая того, вложила в голос ту самую властную ноту. Служанка, сопровождавшая её, замерла, а затем весь день простояла под деревом, не сводя глаз с вишни, пока растерянная хозяйка не приказала ей вернуться к обычным делам. С тех пор владычица юга научилась тщательно следить за каждым словом, но память об этом случае осталась с ней навсегда.
В столь юном возрасте она уже понимала, какую ответственность несёт за свои способности и за всех, кто пришёл и поселился на этих землях. И она сделает всё, чтобы уберечь их. Хотя звёзды предрекали ещё десятилетия процветания, юг уже был готов к надвигающейся опасности. Кровь Лодии, соприкоснувшись с кристаллами, могла создать гигантский непробиваемый купол над всей территорией. Это была крайняя мера: въехать или выехать за пределы южных границ после этого станет невозможным на долгие годы.
* * *
Единственный, кто мог рассмешить Лодию и заставить забыть о «тёмной метке» будущего, был брат Одан. Они часто выбирались на побережье, скидывали обувь и бродили по влажному песку, пока волны лизали ступни. Одан дурачился, корчил рожи, разыгрывал сценки из жизни придворных, и сестра, вопреки своей вечной серьёзности, смеялась — звонко, по-детски, откидывая назад светлые волосы. В такие мгновения она казалась не владычицей, а просто девчонкой, которой на миг позволили забыть о грузе власти.
В один из таких вечеров, когда солнце уже скрылось за горизонтом, оставляя на воде лишь багровую дорожку, они сидели на большом камне, глядя на звёзды. Лодия, по обыкновению, вглядывалась в небо, пытаясь прочесть в нём ответы. Одан лениво кидал камешки в воду, не нарушая тишины, пока сестра не заговорила первой:
— Почему я не могу понять причину этой нависшей угрозы? — голос её звучал глухо, с надрывом. — Стоит поднять глаза к небу, и эта метка давит на меня словно каменная плита.
Одан перестал швырять камни, повернулся к ней.
— Я единственный в семье, кто не умеет читать звёзды, — сказал он негромко. — Но причина мне ясна. Это смерть матери, Лодия.
Она вздрогнула, но не отвела глаз.
— Я не знаю, когда это случится, — продолжал он, — но отец… он не переживёт. Он бессмертный, но если она уйдёт… грянет беда.
— Тогда скажи ему, — тихо попросила Лодия, впервые в голосе её прозвучала мольба. — К тебе он прислушается.
Одан резко обернулся, и в его глазах она увидела не боль, а глухую, давно выжженную решимость.
— Нет. И не проси. — Он отвернулся, снова уставившись на воду. — Если бы отец мог что-то изменить, он бы уже сделал это. Вспомни всё наше детство: они с матерью не вылезали из своих склянок, днём и ночью варили эликсиры, рылись в травах, ставили опыты. Ради чего? Ради эликсира бессмертия. Ради неё. Если бы он знал, как её спасти, он бы не стал ждать ни дня. А раз не знает… значит, никто не знает.
Лодия молчала, только пальцы её, сжатые в кулаки, побелели.
На несколько мгновений повисла тишина, нарушаемая лишь мерным плеском волн. Первой очнулась Лодия. Она подняла голову и прищурилась, всматриваясь в темнеющую гладь залива.
— Одан, — позвала она тихо. — Посмотри туда.
Брат проследил за её взглядом. Метрах в тридцати от берега из воды показалась голова — юноша с бледным, почти светящимся в сумерках лицом и длинными тёмными волосами, прилипшими к щекам. На мгновение он замер, глядя на них, а затем бесшумно скользнул обратно в глубину, оставив на воде лишь расходящиеся круги.
— Русалка, — протянул Одан, не выказывая особого удивления. — Или русал. Они часто появляются у берегов.
— Я видела его пару недель назад, — тихо сказала Лодия, поднимаясь с камня. — Он следил за мной.
— И что с того? Они безобидны.
— Не знаю, — повторила девушка, и в голосе её вновь послышалась глухая усталость. — Но сейчас я хочу вернуться во дворец. Пойдём.
Одан тоже поднялся, но медлил, глядя на потемневшую воду.
Глава 2. Ава.
Подношения идолу, которого некогда создал видящий запада, разошлись по орде и попали в разные руки. Одно из них — увесистые бусы из чароита, добытого в озере Лав, — ордынец Марик выменял на столичном рынке. Северянин Бодум отдал за украшение для своей дочери целую кибитку с лошадью. Оба мужчины покинули торжище с полной уверенностью, что совершили лучшую сделку в жизни.
Двадцатипятилетняя Ава была истинной северянкой: высокая, светловолосая, с глубокими голубыми глазами и спокойным, рассудительным нравом, свойственным её народу. Больше всего на свете дочь Бодума мечтала стать матерью. Она сменила нескольких возлюбленных, но ни один не смог подарить ей долгожданного ребёнка. Услышав о бусах из чароита, которым приписывали силу плодородия, Ава выпросила у отца приобрести их. Бодум, желавший сделать дочери приятное, не смог отказать и вскоре вернулся с желанной находкой.
Как только бусы оказались у неё, северянка стала носить их не снимая и терпеливо ждать своего возлюбленного, который должен был прибыть через один цикл. Но чем дольше она их носила, тем сильнее её тянуло к озеру Лав. «Возможно, это летний зной гонит мои мысли к источнику прохлады», — думала девушка, хотя где‑то в глубине души чувствовала: зов исходит не от зноя.
Однажды вечером, поддавшись необъяснимому влечению, Ава села на лошадь и помчалась на окраину столицы. Приехав к озеру, она привязала коня к иве, растущей на берегу, и, оставив на себе только те самые бусы, вошла в тёплые воды. Гладкая поверхность обволакивала её тело мягким бархатом; вскоре женщина расслабилась, наслаждаясь вечерней прохладой и наблюдая, как звёзды отражаются на зеркальной глади.
Внезапно маленькие мерцающие огоньки — отражения звёзд — стали сбегаться к Аве и беспрепятственно проникать сквозь кожу внутрь. Она растерянно вскинула голову к небу, но там светила оставались на своих местах. Когда все сверкающие искры оказались в ней, её кожа засияла, засверкала, заиграла переливами света. Белые волосы обрели стальной отлив, а глаза стали невероятно голубыми и холодными, словно лёд. В новом облике Ава вышла из озера, оделась и направилась домой.
Наутро она с ужасом обнаружила перемены. Теперь она походила не на человека, а на ожившую статую из драгоценного металла. Укрывшись с ног до головы в плащ, дочь Бодума покинула дом и отправилась на поиски Валора.
* * *
Валор был одним из трёх двойников Авалора. Его пятилетний срок подходил к концу; через несколько недель ему предстояло раствориться в лёгком дуновении ветра. Ава застала его как раз в минуту глубоких и грустных размышлений об этом.
— Уважаемый Валор, приветствую вас, — задыхаясь, произнесла девушка, входя в шатёр, который клон подготавливал к приезду Авалора и Одана.
— Вот что я вам скажу, Ава. Миром правит сценарий, — начал он, не оборачиваясь. Голос его звучал тяжело и мрачно.
— И кто же его пишет? — растерянно спросила она.
— Сила с наибольшим потенциалом. Всё происходит по написанному. Каждому она назначает свою роль… даже мне. Маленькую, можно сказать, эпизодическую, — медленно проговорил Валор, продолжая двигать мебель и расставлять посуду.
— Видимо, важный гость едет, раз вы сами всё устраиваете, — заметила Ава, словно позабыв, с чем пришла.
— Этот шатёр станет временным пристанищем для Одана. Он хочет войти в замок только после коронации.
— Должно быть, я не вовремя, — замешкалась северянка.
— Напротив. Я же говорю: у каждого своя роль. Поздравляю, вы получили свою, — отозвался Валор с неожиданной живостью, почти со смехом.
— Какую роль? Живой статуи? — с иронией спросила Ава.
— Роль живой звезды, — многозначительно произнёс он.
— Разве мы не получаем своё предназначение при рождении?
— Не всегда. Вы получили своё вчера. А ведь до вас это ожерелье было у многих женщин. Каждая из них могла войти в озеро Лав, но они сделали свой выбор — не вошли.
— Вы можете это исправить? — Ава протянула Валору руку, переливающуюся перламутровым блеском; глаза её наполнились слезами.
— Боюсь, здесь нужен сам Авалор. Ступайте домой, отдохните.
Ава поклонилась, плотнее запахнула плащ и бесшумно вышла из шатра.
* * *
Авалор и Одан явились в столицу через несколько недель. Несмотря на все старания, Аве так и не удалось встретиться с защитником острова — знать обступила отца и сына плотным кольцом, никого не подпуская. Бодум был влиятельным мастером, но даже ему не удавалось добиться аудиенции для дочери.
Девушка рассталась с возлюбленным, не объясняя причин — просто сказала, что всё кончено, и закрыла за ним дверь. Тот, ошеломлённый, ещё несколько дней приходил к её дому, но она не выходила, не отвечала на зов, лишь изредка её силуэт мелькал за наглухо задёрнутыми шторами. Соседи знали её весёлой и общительной, но теперь Ава словно исчезла. Она перестала выходить из дома, окна её комнаты были плотно завешены, а двери не открывались даже старым знакомым. Люди замечали, что с ней что-то произошло, перешёптывались, строили догадки, но подойти ближе не решались. Временами её видели в плотном плаще, спешащей куда-то, но она ни с кем не заговаривала и не поднимала глаз. Даже отец, заглядывая к дочери, подолгу молчал, не зная, что сказать: её преображение пугало его, хотя он и делал вид, что ничего не замечает.
Ава почти не ела, не спала, часами сидела перед зеркалом, вглядываясь в собственное отражение, пытаясь привыкнуть к тому, кем стала. Её кожа мерцала даже при свете дня, волосы отливали холодным металлом, а взгляд, прежде мягкий и спокойный, теперь казался чужим — глубоким, пронзительным.
Будущий король даже не подозревал о существовании Авы до одиннадцатого дня третьего летнего цикла. Он сидел в мягком резном кресле с кубком вина в обществе вождя запада и знатных ордынцев, наслаждаясь дикими танцами черноволосых красавиц. Аник устроил это зрелище с единственной целью — сделать одну из ордынок королевой или хотя бы матерью королевского первенца, пусть даже бастарда.
Девушки двигались под глухой, тяжёлый ритм барабанов. Пляска была почти агрессивной — каждое движение выставляло напоказ изгиб тела, игру мускулов под смуглой кожей, призывный блеск глаз из-под полуопущенных ресниц. Пальцы скользили по бёдрам, поднимались к груди, спускались к животу, заставляя ткань корсета натягиваться ещё туже. Кружения сменялись низкими поклонами, открывая взглядам ложбинки между грудей, а затем резким выпрямлением и взмахом волос, будто стряхивающих невидимые оковы.
В этих телодвижениях была лишь дикая, первобытная свобода. Тело становилось оружием, взгляд — призывом, а сам танец — языком, на котором они говорили с будущим королём, не произнося ни слова. Одан сжимал кубок, не замечая, что вино давно выплеснулось на пальцы, а Аник, сидящий рядом, довольно улыбался, наблюдая за его реакцией.
В то время как гости веселились, Ава мучилась от бессонницы и беспричинной злости. Её преследовала мысль, что прямо сейчас кто‑то посягает на то, что принадлежит ей. Но что именно — она не понимала. Словно под гипнозом, дочь Бодума встала, оделась и побрела, сама не зная куда. Ноги привели её к королевскому шатру, откуда доносились ритмичная музыка и смех.
Она смело вошла внутрь и скинула с себя накидку, чем сразу привлекла внимание Одана и его гостей. Холодная, блестящая, излучающая свет далёких звёзд королева прошла к креслу будущего короля и села на подлокотник — так, что ни у кого не осталось сомнений в её праве на это. Одан попытался прочитать её так же, как читал других, но в этой «книге» было написано только одно: перед ним его королева.
Разгорячённый вином и танцами, он взял её за руку и увёл за ширму, к своему ложу, не обращая внимания на остальных. Одежды упали на землю. На Аве остались только бусы из чароита. Глаза её загорелись холодным огнём. Пальцы северянки осторожно коснулись его широкой груди и скользнули вниз по телу. Сердце Одана бешено забилось, когда она встала на цыпочки и стала грациозно ходить вокруг него, плавно обвивая руками его тело, лаская плечи, спину, грудь, покрывая поцелуями шею, оставляя на коже влажные, жгучие следы. Юноша замер — душа его трепетала от восторга, каждое прикосновение Авы обжигало, словно лёд.
Когда желание Одана стало осязаемым, девушка нежно обхватила его твёрдый, мощный стержень и повела к постели. Ава ничего не знала о секретах любви восточного племени и о манских наездницах, но сейчас ей хотелось именно этого — властвовать, чувствовать его дрожь, видеть, как он теряет голову от наслаждения. Она оседлала будущего короля, направив его жезл в свои влажные врата страсти, и медленно, со сладостной мукой опустилась на него, принимая в себя до основания.
Из-за ширмы всё ещё доносились удары барабанов. Ава задвигалась в такт им — плавно, чувственно. Её бёдра кружились, спина выгибалась, из груди вырывались всё более громкие, срывающиеся стоны, а он помогал ей, ускоряя темп, теряя себя в этой бешеной скачке.
Гостей с запада это нисколько не смутило. Напротив, страсть, бушевавшая за ширмой, подхлестнула и их желание. Все присутствующие разделись и предались любовным утехам прямо там, где ещё недавно танцевали. Шатёр наполнился томными стонами Авы и прерывистым дыханием ордынцев.
Танцовщицы не проронили ни звука. Громко вздыхать у женщин орды считалось непристойным. Впрочем, для большинства из них это правило не было обременительным — они редко испытывали истинное наслаждение, а значит, у них попросту не было причин издавать какие‑либо звуки.
Глава 3. Валор.
3 глава. Валор.
Авалор вошёл в шатёр, приготовленный для него, и замер. Его двойник лежал на кушетке, тяжело дыша, и даже приглушённый свет светильников не скрывал прозрачности его кожи, неестественной хрупкости тела. Авалор сразу понял: время Валора истекает. Скоро его не станет.
Он глубоко вздохнул, стараясь справиться с комком в горле, подошёл к ложу, придвинул пуф и сел. Взял руку двойника — руку, которая была точной копией его собственной, но уже начинала терять тепло.
— Создатель мой... — голос Валора звучал спокойно, но в нём слышалась усталость. — Я рад, что в мои последние часы ты рядом.
— Как только ты появился... я понял, что ты особенный. — Авалор говорил тихо, голос его дрожал. — Другой. Не такой, как остальные. Я не хотел этого момента. Боялся его.
— Я так и не выполнил свою миссию, — Валор смотрел в потолок, словно искал там ответы. — Не нашёл растение для эликсира бессмертия для твоей жены.
— Если бы мы смогли его создать... я бы дал его тебе тоже.
— Я не выполнил миссию, — повторил двойник, и на его глазах выступили слёзы. — Я так старался. Я хотел быть полезным. Хотел оправдать...
— Десятки моих копий, — перебил Авалор, сжимая его руку, — и я сам — никто не смог этого сделать. Никто. А ты нашёл ингредиент для эликсира вечной молодости. Ты помогал строить Хортус, ты организовал торговлю в столице. Ты сделал за пять лет больше, чем иные за всю жизнь. Ты подарил этому острову больше, чем я мог надеяться.
Валор медленно повернул голову, вглядываясь в лицо создателя. В его глазах, уже затягивающихся дымкой, мелькнуло что-то детское, беспомощное.
— От меня... совсем ничего не останется?
Авалор сглотнул. Он знал, что должен отвечать твёрдо, но не мог лгать.
— Останется. Моя любовь к своему творению. И твоё имя. — Он замолчал, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Может быть, этого будет достаточно, чтобы ты отправился в долгий путь перерождений.
Валор слабо улыбнулся, и в этой улыбке не было страха — только тихая надежда.
— Если у меня получится... я вернусь к тебе однажды, — прошептал он. — Я стану бабочкой с изумрудными крыльями. Я так люблю бабочек. Они свободны. Они живут недолго, но красиво.
— Я тоже очень люблю бабочек, — Авалор наклонился, почти касаясь лбом лба двойника. — Очень...
Он не успел договорить. Тело Валора стало таять, как утренний туман на солнце. Кожа, черты лица, пальцы — всё растворялось в воздухе без следа, без боли, беззвучно. Только одежда бесформенно осела на кушетке, напоминая о том, кто здесь лежал.
Авалор долго сидел неподвижно, глядя на пустой плащ. В шатре воцарилась тяжёлая, давящая тишина, словно само время остановилось, оплакивая того, кто прожил всего пять лет, но успел стать больше, чем просто копией.
Глава 4. Одан.
С десяти лет Одан сопровождал отца в путешествиях по всем уголкам будущих владений. Они ездили на север, где ветер пах мятой и пресной водой, на восток, где воздух дрожал от зноя и пряных трав, и на запад, где степь уходила за горизонт ровным, выжженным полотном. Заезжали в строящуюся столицу Хортус, где уже высились первые каменные стены, и в растущие города юга, где из земли только начинали прорастать белые мраморные кварталы.
Дороги были долгими, пыль въедалась в одежду, копыта лошадей оставляли глубокие следы в раскисшей после дождя земле. Но Одан любил эти скитания. Ему нравилось просыпаться под чужим небом, чувствовать, как меняется запах травы от стоянки к стоянке, смотреть, как отец разводит огонь, не пользуясь ни трутом, ни кресалом — одним лишь усилием воли.
Ночные привалы превращались в уроки. Авалор расстилал на земле свой походный плащ, они усаживались вдвоём и, глядя на звёздное небо, подолгу обсуждали всё, что случилось за день. Не просто события — отец учил его видеть глубже. Читать людей Одан умел от рождения, как дышать или слышать. Авалор лишь помогал оттачивать этот дар, направлял, учил различать не отдельные лица, а целые народы. «Посмотри на западных воинов, — говорил он, указывая на шатры орды. — Что их держит вместе? Не кровь. Идея силы. Место, где каждый день начинается с поединка. Они едины не любовью, а готовностью умереть за право называться сильнейшими». И Одан всматривался в суровые лица, в то, как они держали оружие, как переглядывались, и понимал: орда — это не просто племя. Это закон, высеченный мечом.