Институт Подмайне
— Ты почти не прикасался к еде, — заметил Гришин. — Давай будем обращаться на ты, ладно?
О, уже перешли на ты.
— Профессиональная деформация. Хорошо, если так хочешь, то можно на ты.
— Профдеформация, говоришь… Ну, конечно. Ладно, хватит ходить вокруг да около, — он бросил грязную салфетку на стол. — Перейду на ты, потому что постельный мальчик мне не ровня. Знаю, что балуешься с Леной, не гони. Веришь, что через дележку постели с ней на что-то влияешь? Не знаю, на кой черт ты решил поиграть в большого босса, но в Черногории тебе ход закрыт — без моего разрешения любые операции запрещены. Ты уже наломал дров, кстати говоря.
Понятно. Перешел в распределение ролей: «Я — начальник, ты — дурак»
— И жалуйся в Москве кому хочешь, — он предупредительно показал ладонь, чтобы пресечь попытку протеста: — Можешь даже Лене в перерыве между перепихами подать жалобу на Владимира Павловича Гришина.
Ну хорошо, подумал я, готов актерски поиграть под твою дудку. Мне не привыкать, что об мое мнение пробуют вытереть ноги и предлагают помалкивать. Слегка сгорбившись и подобрав руки в замок, будто чувствую себя беззащитным, я сказал:
— Возможно, мы друг друга недопоняли.
— Что от тебя нужно? Вперёд батьки в пекло не соваться. Соблюдай иерархию и подчиняйся моим приказам. Знаешь, сколько я здесь?
— Примерно четыре года.
— Ага, почти угадал, пять лет. Когда Елена хотела подстраховаться от ковида, а потом ничего не вышло, этот позор в виде медицинского мусора сослали в Будву, спрятали в полузабытом монастыре и теперь держат под семи замками. Этот мусор сильно воняет, и такие чистые мальчики обычно не занимаются мужской работой. Запомни: я — ключ от всех замков. Если тебе нужно выйти на человека, то спроси сначала разрешение, и мы подумаем, что можно сделать.
Гришин сделал глоток вина и сильно сморщился, перевернул бокал — бело-золотистое выплеснулось на камень. Темнеющее небо окрасилось в персиково-малиновый градиент.
— Ты разбираешься в винах? — внезапно спросил он меня.
— Самую малость.
— Сколько бы ни пробовал черногорские, от них только голова к утру раскалывается, — Гришин ополоснул рот минералкой. — Мне привозят «Вранац» прямо с плантации, а толку?
— Мне нужно поговорить с настоятелем Симеоном, — сказал я.
— Зачем тебе он? Ты приехал с проверкой — ну так проверяй кусты во внутреннем дворе. Вон их как много. Или тебя интересует кто-то другой? Как-то не по-людски всё сделано, понимаешь? Приехал человек, а главу службы безопасности даже не поставили в известность.
— Насколько мне известно, Милорад Пешич им является.
— Хм.
Лена определенно переборщила с конспирацией. Зная всю степень автономности её благотворительного фонда, оторванного от непосредственного руководства в Москве, отправлять псевдо-аудитора без соответствующего звонка было откровенной глупостью. Гришин определенно не знает, кто перед ним и в каком статусе.
— Если бы ты был умнее, Владимир, то сначала удосужился поинтересоваться, с какой целью госпожа Станкович отправила меня в монастырь.
У мужчины-горы глаза покраснели от злости.
— Я продолжу, ты же не против, Володь? В безопасном месте — очевидно, не в номере моего отеля — хранится портфель с документами, в том числе с обнаруженным несоответствием финансовых показателей. Отдельные бумаги показаны Пимену, но старик явно ходит под тобой, ибо сразу отказался сотрудничать. Выше тебя и его — только Симеон. Госпожа Станкович выражает недоверие фонду «Подмайне». Тебе в том числе.
Гришин заметно напрягся.
— Ну и что нам инкриминируют? — поинтересовался он, потирая указательным пальцем губу.
Хорошая развилка для дальнейших действий. Лена заранее продумала этот сценарий: «Когда начнут прогибать под себя, вытаскивай карту схем вывода средств» Конечно, если бы Гришин узнал мою истинную миссию, боюсь, у меня бы появились настоящие проблемы: никто не знает, на что готовы защитники тайны монастыря ради того, чтобы упрятать родственницу Лены от остального мира.
— Монастырь перестал исполнять основную функцию.
— Какую же? — улыбка Гришина превратилась в хищный оскал.
— Благотворительность, разумеется.
Гора загоготала. Он ожидал услышать хоть одно слово про пациентку, запертую где-то в подвале храма, а услышал только официозный лепет. Зверь тут же расслабился. Это играло мне на руку:
— И каким образом это происходит?
— Мне предстоит выяснить, через какие каналы утекли денежные средства, которые отмывались в монастыре. Это капиталы для будущих операций, и в корпорации есть сомневающиеся в эффективности фонда. Речь идет о действительно крупных деньгах, поэтому, Владимир, жертвы неизбежны.
— Хм. Возможно.
— Ты считаешь меня эскортником, дорогой игрушкой в постели своей начальницы, которая безропотно слушается. Всё правда. И именно поэтому мне дали эту миссию. Другим в Черногории, судя по всему, она больше не доверяет, — я привстал со стула и вздохнул: — Так что от моего слова будет определяться судьба тех, кто вступил в противоречие с корпоративной этикой. Госпожа Станкович предателей не прощает. Спасибо за ужин. Надеюсь на завтрашнюю встречу.
В спину мне прилетело:
— Ты даже не представляешь, с чем имеешь дело, сынок. Мне тебя очень жаль.
Я обернулся:
— Любовь — это нормально. Мои чувства к Лене настоящие, живые, не такие, какими ты их себе представляешь.
— Что? — верзила искренне недоумевал. — Ты правда ничего не знаешь? Тебе никто не говорил?
— Что мне должны были сказать?
— В Подмайне содержится самый большой секрет нашего олигарха. Всё, чем занимаюсь я, исключительно сосредоточено на сохранении этого секрета. Вот буквально всё! Это не просто храм — мы молимся в нём, чтобы настало следующее утро. Я «Отче наш» читаю утром, днём и вечером. Эта девушка… Господи, не хочется упоминать даже само имя этого монстра. Но тут заявляешься ты, московский смазливый пацан, с ворохом бумаг про якобы мошенничество. Парень, дело не в деньгах! Переводили средства в монастыре и раньше, а то, что кто-то из нас клювиком свою долю забирает — так это тоже нормально. Это компенсация за психологический ущерб.
— Какая тяжелая у вас участь, да? Грабить Елену Станкович, которая без того платит как директору департамента.
Гришин раскрыл рот в возмущении.
— Пацан, здесь такие тёмные дела происходят, а ты про бабло.
— Хватит. Это общие слова. Просто песок в глаза.
Но Гришин, видимо, и правда завязан клятвой молчания. Ничего не сказав более, он в побледнении зачем-то перекрестился.
— Хочешь залезть в чулан — твое дело. Но помни, что я тебя предупреждал.
Перепил, что ли? Какой же противный дуболом.
— Всего доброго, — попрощался я и уехал в отель.
В номере было чисто. Пахло свежим цитрусом и хорошо оттертыми поверхностями. Быстро почистив зубы, я прыгнул на свою огромную кровать, скинув на пол одеяло.
Жару перегретой комнаты гасил кондиционер. В слабом освещении белого торшера я пытался прийти в себя после встречи. Казалось бы, нечего бояться, за мной иммунитет от самой Лены, а всё равно мурашки по телу.
И какие же они всё-таки фриканутые, эти сотрудники фонда и люди, хоть как-то связанные с ним. Что Гришин, что этот журналист-независимец, все они впадают в какой-то эмоциональный паралич и шепчут про нечто страшное и ужасное в монастыре. Знать бы этот триггер в их голове, попроще бы стало.
Настенный телевизор транслировал очередной балканский сюжет о рыбаках и огромной серебристой рыбе. От скуки позвонил медведице, но она ответила смской: «Прости, слишком занята :(»
Ладно. Пора бы и поспать. Потянувшись за пультом, я выключил телевизор.
Комната потемнела. Лунный свет слабо проникал через панорамные окна, и глаза от этого быстро привыкли к серо-синему фону.
Взгляд привлекла тень в углу.
Усмехнувшись, я закрыл глаза: «Надо же, как похожа на человека» Открыл глаза — силуэт всё там же. Тогда прищуром стал разглядывать фигуру.
— Да нет, не может быть, — рука сама потянулась к светильнику.
Тусклый оранжевый свет озарил комнату. Никакой фигуры, никакого человека.
— Хм.
Снова выключил. Силуэт человека, ещё более отчетливый, чем прежде, показался в том же самом углу.
— Да ну блин, — от испуга я соскочил с кровати и включил все источники света.
Яйцевидные светильники, напольные и тумбочные, зыбкая и бледная подсветка из потолочного багета, даже телевизор — включено всё.
Угол абсолютно пуст. Мебель никак не могла создать такую тень. Поразмыслив минуту, я сдвинул кофейный стол, кресла и горшок с бамбуком в сторону.
Отошел как можно дальше и выключил свет.
Фигура на месте.
«Меня отравили», мгновенно пришло в голову. Достал несессер и вытряхнул всё наружу, выпил рвотное средство, обильно глотая воду из-под крана.
Тошнота подступила быстро, и в туалете меня всего вывернуло наизнанку.
— Ресепшен?
— Да, господин Фомичев? — Женский голос был предельно вежлив даже в три часа ночи.
— Пришлите срочно врача. Кажется, я отравился.
— Сию минуту.
Повесив трубку, стал нервно ждать. Глаза сами переглядывались на несчастный угол. В какой-то момент эта фигура стала просто мерещиться повсюду, и для успокоения я открыл входную дверь нараспашку.
Врач прибыл через пять минут — пять самых долгих минут в моей жизни.
— С вами всё в порядке, — врач на чистейшем русском дописывал рецептуру. — Купите в ближайшей аптеке. Анализы крови отправлю сейчас же, но результаты будут готовы не раньше полудня.
— Даже с учетом моей страховки? — уточнил я.
Врач только хмыкнул:
— Это Балканы. Даже экспресс-анализы тут сделают неторопливо. И к чему, собственно, спешка? Вы абсолютно здоровы.
— А если я заплачу сверху?
— Это не поможет. Вы можете поторопить меня, но до специалиста в Белграде ваши деньги не дойдут.
— Возьмите ещё анализы рвоты.
Врач поморщился, но молча взял пластиковый контейнер. На прощание он пожелал мне хорошего здоровья. Я проводил его до коридора и так остался стоять.
Из соседнего номера показалась то ли девочка, то ли совсем уж юная девушка: ростом почти в два раза меньше моего, с лицом куклы, бледным макияжем и стрелками на глазах; сами глаза большие, а волосы покрашены в марганцовый цвет. Одета она была во всё черное, джинсы широкие и явно не по длине, об брючину, которая волочится по ковру, легко было споткнуться.
— Дядя, как насчет того, чтобы одеться? — девочка артистично прикрыла глаза ладонью.
Сквозь жуткий страх во мне возникло сильное недоумение.
— Что? Какой я тебе дядя? — рука потянулась за белым халатом, висящим на крючке у входной двери.
Чучело с марганцовыми волосами, пожав плечами исчезло в глубине коридора. С ещё большим недоумением я хлопнул дверью, повернулся к зеркалу и всмотрелся, не появились ли от волнения на моем лице морщины.
Спать в своем номере больше не мог. Выключив свет, никакого силуэта я не видел, но чувство, что где-то затаился Гришин с ножом, грызло изнутри. Покрутившись в постели, мне надоело это терпеть: я спустился на ресепшен и до четырех утра тыкался в айфоне, а после уснул неровным сном на пару часов.
Глава 4
Утренний звонок. Экран айфона — номер неизвестный, но точно черногорский. Я уже привык к цифрам 382 от местных поставщиков различных услуг, весьма похожих на телефонных мошенников, долбящих на твой номер порой по несколько раз в день. В трубке затараторили на сербском, причем весьма тяжелом для моего восприятия.
— Что вам нужно? — спросил на русском. — Ja sam Rus, govorim polako*.
Тогда мужской голос перешел на более понятный суржик.
— Господине, приезжайте в монастырь. Приехал настоятель Симеон. Он в своем кабинете и ждёт вас.
Ну наконец-то! Водителя подгонял словесно и барабанной дробью туфлями, чтобы скорее доставил в Подмайне. Майнский пут, соединявший роскошный отель, в котором я обитал, с монастырем встал в пробке.
— Быстрее можно? — занервничал я. — опаздываю на встречу.
— Тут авария, — пожал плечами шофер.
Вскоре увидел произошедшее. Огромный синий автокран проехался по маленькой машинке — кажется, это был серебристый двухместный электромобиль, на котором здесь нередко гоняют. Пока одни кричали на водителя, а его согласно служебному инстинкту защищал полицейский, вероятный виновник трагедии что-то кричал в небо. Лицо его было исцарапано. Опустив стекло, сквозь гудки автомобилей и вопли услышал пространное:
— Она явилась, эта голая дева стояла посреди дороги! Дева мешала ехать вперёд.
— Что это с ним? — спросил я.
— Ай, не обращайте внимание. Ракию пить надо в меру, — усмехнулся мой водитель и повез объездными дорогами к монастырю.
По традиции высадили меня в пяти минутах ходьбы от его стен. Белая рубашка прилипла к спине, а ноги горели от раскаленной почвы. Охранники пропустили внутрь.
— Я плохо гОворю русски, — сказал Милорад, начальник службы безопасности монастыря, протягивая лист с ручкой. — Потпис, молим.
За маленьким столом его рост казался ещё больше. Сколько в нём? Два метра?
Бумага оказалась заявлением в двух листах и на двух языках. По левую сторону — описание обязанностей на сербском, по правую — на русском. В перечне из двадцати пунктов значилось: что, как и когда можно делать или не делать на территории монастыря.
Но тут же на втором листе указано особое соглашение с некоммерческим благотворительным фондом «Институт Подмайне». До сей поры фонд строго держали в тени: только слухи, только официальные заявления представителя госпожи Станкович, только малозначительные факты существования и только посредственные, бесполезные документы, которые доставали из папок полистать монахи.
Из газетных статей можно было узнать про восстановление церковных реликвий, для чего использовалась площадь монастыря, а также о редких акциях благотворительности на Пасху и Рождество.
Если медведица не соврала мне, то она и правда не знает, чем на самом деле все эти годы занимался институт, существовавший за её деньги и под её эгидой. Формально организация служит ей, а Гришин отвечает за лояльность сотрудников и конспирацию; в этой схеме ещё участвуют Симеон с Пименом — два священника, которые играют роль «тепловой ловушки» для общественности, отвлекая общественность от лишних вопросов. Монастырская братия исполняет священный обет и помогает Елене Станкович в благих начинаниях. Всё прекрасно, всё просто и во имя веры.
«Должен признать, моя любимая медведица, что благотворительный фонд «Подмайне» в таком отношении у тебя получится исключительно удачным», — сказал я себе, разглядывая заявление. — Всем пускают пыль в глаза: защита традиционных ценностей, опека над православными драгоценностями, работа над историей и поиск утраченных реликвий. В действительности же монастырь превращен в секретную тюрьму для родственницы Елены, с которой есть большие проблемы»
Елена хотела узнать, что с ней сейчас на самом деле, есть ли в Черногории след её дяди, претендующего на кресло председателя корпорации, а ещё исполнить окончательное решение вопроса. По-видимому, сегодня на шаг приблизился к исполнению.
— Что это? — ткнул ручкой в лист.
— Про́чи.
— Я уже прочитал. Это что, пропуск? Вы мне пропуск выписываете?
— Да, прочи.
Пластиковая карта с фотографией, взятой из миланского выступления в 2021 году, сильно позабавила меня. Я тогда был самым перспективным. Смешок вызвал недоумение у Милорада:
— Шта?**
— Све добро, хвала. Довидження***.
Высокий черногорец сразу переключился обратно на просмотр телевизора.
Очевидно, вчерашний разговор на Гришина повлиял на строптивых. Либо Лена ответила на их бесконечную бомбардировку письмами: «Кто это? Это шутка? Зачем нам аудитор? Ааа!».
На выходе из кабинета меня внезапно поймал Гришин. Он был всё так же с хищным оскалом, но сейчас в разговоре проявил, зацепил за локоть своей ручищей:
— Ты всё-таки решил копать? — спросил мужчина-гора. — Упертый малый, ничего не скажешь.
— Да, иначе никак.
— Пацан, ты не торопись. Подумай хорошенько, нужно ли оно тебе. В Черногории есть много способов поразвлечься, — он улыбнулся сверх меры, — или на крайняк убиться.
— Это угроза? — моя бровь поднялась от напряжения.
— Нисколько, Слава, нисколько. Хочу тебе напомнить, что как бы тут всё не так просто. Один неверный шаг только усугубит положение и затворницы, и семьи Станковичей. Ещё здесь натурально опасно, — он уперся в меня. — Ну не дипломат я, понимаешь? Объяснить сложно. Школа жизни у меня уличная. А ты как залётчик с чужого района.
— Тогда объясни по-простому. Похоже, что скоро меня ужалит скорпион или змея, раз так пру напролом.
Я пригласил его в маленький сад прямо под крепостной стеной. Маленькие огненные цветки лежали ковром по земле: оранжевые, желтоватые и лимонные, с необычными язычковыми лепестками, они волнами колыхались на ветру. Рядом находился источник воды — икона, выполненная мозаикой и с позолоченными нимбами, царственно возвышалась над краном.
— Ты теперь член нашей семьи? — задал риторический вопрос Гришин. — Столько внимания к тебе, московскому мальчику-зайчику… Вчера мы поговорили с госпожой Станкович. Наверное, было неправильным поступком отшить тебя куда подальше. Ты пойми правильно, после той лысой журналюги все на стрёме, сильно разнервничались, и если бы не слово твоей благодетельницы…
«Значит, всё-таки помогла медведица», догадался я.
— Что ты подразумеваешь под семьей? Вы в монастыре постоянно темните, говорите намеками и угрожающими посылами.
— Семья — это коллектив, который здесь работает, — ответил Гришин. — Мы все одна большая семья, пусть одни ходят в рясе, а другие в простых футболках и джинсах. С двадцатого года монастырь живет только для того, чтобы сохранить тайну госпожи Станкович, — тут он подошел ко мне и положил большую руку на плечо. — И скоро ты будешь посвящен в неё, если станешь меня слушаться.
— Сгораю от нетерпения, что же вы тут прячете, — усмехнулся я. — Горы ворованных денег? И всё в крипте?
— Нет.
— Миллиарды честных денег из нефти и газа?
— Честно? Лучше бы мне не довелось знать об этой девке. Это не совсем человек даже. Ну, монахи верят, что она без души, но я бы наоборот сказал — душа есть, только нечеловеческая.
— Девке?
— Да. Затворница из родственниц Станковичей живет в монастыре.
— Мария которая? Почему я я её никогда не видел, хотя уже неделю хожу сюда?
— Её состояние здоровья слишком тяжелое, чтобы она свободно разгуливала по внутреннему двору. Да она практически не выходит из палаты, и слава богу.
— И всё, чем занимается фонд, заключается в обслуживании этой затворницы? Тогда к чему такой беспрецедентный уровень безопасности? Пресса ни за что бы не проскочила через такие большие стены, — я своим взглядом осмотрел крепостные сооружения. — Да тут полиция-то штурмом не возьмёт…
Гришин помолчал несколько секунд, затем расслабленно улыбнулся:
— Скоро ты всё поймешь, пацан, — кивком мне указали на последний этаж главного корпуса. — Он тебя ждёт. Иди. Удачи.
Ну просто день вознаграждений. Поговорить с настоятелем — после недели унизительных отговорок! Я бросил своего собеседника, даже не попрощавшись, и спешно поднялся наверх.
Симеон, мужчина на удивление относительно молодой и совсем не возрастной старик, как его главный помощник, корпел над полученными документами. В отличие от кабинета Пимена, в его резиденции имелся только длинный стол, шкафы и полки с книгами, а также два компьютера: один прямо за рабочим местом, а второй, странный ноутбук, чью марку я не распознал, стоял за отдельным письменным столиком напротив высокого окна. Одинокий крест висел на белой стене.
Очень пресно. Ни золота, ни богатств, ни расписных вещей. Грустно даже, с детства, когда крестили, я привык к тому, что церковники ограничений в золоте не знают. А тут такая громкая скромность.
Настоятель просил отдать весь портфель целиком, лично вычитывал каждую строку и где-то делал подчеркивания карандашом; досконально изучил приказ о проведении проверки, служебное задание и программу. Особое внимание было уделено личному письму госпожи Станкович, запечатанному в двух конвертах: его содержание мне было неизвестно, но судя по реакции бровей, Симеона она явно удивила.
В его внешности имелось что-то отталкивающее. Одет Симеон был как и все монахи, лицо — суровое с мешками под глазами, сами глаза холодно-серые, с тяжелыми междубровными морщинами; в черной бороде имелась проседь, как и в остальных волосах, собранных в косичку. Губы его шевелились едва заметно, тонко двигались в такт мысленно читаемому.
Только Симеон по соглашению с черногорской стороной имел высшую власть в монастыре, соответственно в институте все должны его слушаться. Так говорил Армен, готовя меня в белградском пригороде, а что я вижу? Его решения ни Гришин, ни тем более сотрудники и монахи из местных отменить или саботировать не смогут, однако нет-нет да тянут одеяло на себя. Поэтому с настоятелем я решил быть артистично добрым, насколько это возможно, а также дипломатичным и угодливым.
«Помни, что лучший способ выполнить свою миссию — поселиться в монастыре под видом аудитора, — говорила Лена в последний день перед отъездом. — Будь смелым и не разводи соплей, но не лезь на рожон. Гришин может быть предателем: его всегда тянуло уйти под крыло к моему дяде. Петр хочет скинуть твою медведицу — наша семейная задача помешать ему в этом. Постарайся играть на его комплексах. Пимен мне неизвестен, наверное, он отвечает за простые и несрочные дела. Симеон — самая сложная крепость. Кажется, этот священник поверил в то, спасает человечество от великого греха».
— Как ваше самочувствие? — поинтересовался он.
— Нормально. Жарковато у вас.
— Это так. А как спалось? — вопрос прозвучал с необычной нотой.
Врач мог рассказать, что я вызывал его из-за отравления, но что не было сна — это никто не мог знать, кроме меня.
— Нормально. Правда, смущает многое.
— Например?
— Во-первых, в Будве чудачат по-разному. Вот конкретно сейчас я попал в пробку, а водитель, устроивший её, говорил про какую-то голую девку…
Рука Симеона перестала черкать на бумаге, однако взгляд он не поднял.
— Что вы говорите? Бывает же.
— А бывает часто такое? — уточнил я, вспоминая тени и фигуры в своем отеле.
— Нет. Не обращайте внимания. Водитель меры в ракии не знал, — в голосе едва послышалась насмешка.
— Из-за отсутствия прогресса в аудиторской проверке чувствую себя не в своей тарелке. Придется наверстывать упущенное, если вы хотите, чтобы я поскорее уехал из монастыря.
— Полако, Вячеслав, полако. В Черногории вопросы решают иначе, — настоятель посмотрел на меня исподлобья. — До меня дошли слухи, что вы недовольны оказанным вниманием со стороны братии и охраны.
— Да. Многовато проблем возникло перед довереным лицом госпожи Станкович. Монахи за неделю не проронили и слова рядом со мной, избегают меня.
— Ну так и нас не предупредили. Ни звонка, ни письма… Как-то несерьезно.
— Если вы про внезапность, то таково желание госпожи Станкович.
Настоятель трижды что-то подчеркнул, хмыкнул и цокнул, потом снял очки и протер глаза от усталости.
— Что ж, по документам из портфеля, отныне вы чуть ли не самое главное доверенное лицо Елены Станкович. Удивительно. Наводит на разные мысли. Как минимум, я бы по такому случаю сказал, что Владимиру Гришину отказали в благословении. Быть может вы поделитесь хотя бы со мной, почему она перестала нам доверять? Гришину врать дозволяю, а вот мне нет. Я просто не потерплю лжи. Слишком большая ответственность лежит на моих плечах.
«Симеон — самая сложная фигура. Поверил в свою роль спасителя человечества», вспомнилось вновь напутствие медведицы.
— Финансовые проблемы.
— У кого? У фонда или семьи? Чтобы у семьи Станковичей закончились деньги? Да вы шутите.
— Не у неё, а у вас. Утечка денег. Полагаю, кто-то сливает в крипту.
Симеон посмотрел странным взглядом, будто пытался уловить в моих словах издевку.
— Елена всегда знала о Гришине.
О как. Кажется, нужно лгать изощреннее.
— Речь о действительно серьезной утечке, — продолжил я, сложив руки на груди. — Движение таких теневых капиталов вызовет подозрение к нашему работодателю. Евросоюз, США, санкции. Понимаете, к чему я клоню?
— Вячеслав, чем мы занимаемся, по-вашему?
— Фонд официально ведет благотворительную деятельность…
— Вячеслав, я про реальность, — Симеон легонько хлопнул по столу. — Про ту, что нам дана Господом за тяжкие прегрешения, за моральную распущенность и падение нравственности.
— Вы просили быть честным, отец Симеон. Я — атеист. Надеюсь, из этого можно сделать выводы, что мне сложно разговаривать на вашем языке.