Развод, изменивший реальность

Глава 9. Ночь карнавала

Ласковые шелковые объятия дня окутывают меня. Свет просачивается сквозь открытое окно, будто акварель расплывается по влажной бумаге. Я сижу перед зеркалом и завязываю ленты маски. Они выскальзывают из рук, не слушаются, и в этом есть что-то живое. Они будто пытаются заигрывать со мной.

Платье лежит на кровати, ждет своего часа. Ловлю себя на мысли, что оно, наверное, куда больше готово к веселью, которое нам предстоит. В комнату входит Севия. Она, как всегда, появляется без звука. В руках – две чашки с чем-то горячим и цветочным, судя по пару и ярко выраженному аромату, который заполняет комнату. Севия ставит одну чашку на край столика, смотрит на меня через зеркало.

– Ты почти готова, – вместо приветствия говорит она.

Я ловлю ее взгляд. Он чуть дольше и внимательнее, чем обычно.

– Красиво, – наконец заключает она. – Но не делай такое серьезное лицо. Сегодня лучше быть легкой.

Я беру чашку, отпиваю. Напиток терпкий, с ноткой цитруса.

– Ты же идешь со мной? – спрашиваю у нее.

– Ну… – она чуть улыбается. – На карнавале у каждого своя траектория. У меня есть… дела.

Я не переспрашиваю, но все понимаю. По тому, как она поправляет кольцо на пальце. По легкой тени улыбки.

– Кто-то особенный?

– Возможно, – отвечает она. – Или просто момент, который хочется прожить до конца.

Она подходит ближе, поправляет прядь у моего виска, легко касается плеча.

– А ты сегодня просто будь собой, Мия. Даже если пока не знаешь, как это на самом деле – просто будь.

Я киваю. В груди ощущаю легкое волнение, в голове – тихий гул. Не страшно, непривычно только.

Спустя пару минут Севия покидает комнату. Я же надеваю платье и смотрю на свое отражение, кручусь перед зеркалом несколько раз. Обращаю внимание, как красиво лежат в волосах ленты от маски. Я делаю шаг к двери.

Я выхожу на улицу через главный вход, и очень быстро меня затягивает в водоворот звуков и движений. Все вокруг такое живое, пульсирующее. Платье приятно касается кожи, маска не давит. В теле нет страха или зажатости, только легкое предвкушение – как перед началом выставки, когда еще не знаешь, как все пройдет.

Вокруг люди. Маски, ленты, перья мелькают перед глазами. Кто-то танцует в одиночку посреди улицы, кто-то просто стоит у стены, держа в руках бокал с чем-то светящимся. Везде – цвет, смех и музыка. Все дышит, переливается. Я останавливаюсь на секунду, просто чтобы посмотреть. Мужчина в маске ворона подает руку женщине в платье из зеленых шелковых лепестков. Они заходят в круг танцующих и начинают двигаться, будто репетировали этот момент сто лет.

Кто-то протягивает мне бокал. Я не спрашиваю, что внутри. Говорят, вкусно. Пью. Кажется, вино или нечто похожее на него. Оно теплое, с привкусом груши и чего-то цветочного. Легкое и приятное, но опьяняет с первого глотка. Я все равно делаю еще глоток и продвигаюсь дальше по площади.

Толпа двигается единым целым, никто не толкается. Люди поворачиваются друг к другу, обнимают, шепчутся, смеются. Женщина в маске бабочки читает стихи с балкона – громко, раскатисто. Ее голос то поднимается, то обрывается, как будто она сама не знает, чем закончится строчка. Под балконом слушатели аплодируют, кто-то кричит «браво», а один мальчик в костюме гриба подбегает и бросает вверх пригоршню лепестков. Они взлетают и рассыпаются, как маленький фейерверк.

Слева от меня целуются двое – у самого фонтана. Он – в темном фраке, она – в золотом коротком платье. Маски приподняты, губы сливаются в поцелуе. Вода из фонтана чуть касается их плеч, но им все равно. Я прохожу мимо и улыбаюсь. Без зависти. Просто радостно наблюдать за их страстью и искренностью. И все-таки поглядываю по сторонам в надежде встретить хоть одно знакомое лицо. Но пока что удача не на моей стороне.

Я иду дальше. Чуть наискосок, через площадь. Кто-то играет на флейте, кто-то хлопает в ладоши, кто-то просто танцует, не попадая в ритм – и от этого обстановка становится еще веселее. Я не чувствую неловкости. Ни за себя, ни за других. Мне нравится находиться здесь.

И вдруг вспоминаю Нью-Йорк.

Не резко, но он мимолетным кадром всплывает в моей голове сам по себе. Момент, когда я сидела на подоконнике, в галерее на Верхнем Ист-Сайде. В тот день я пришла на выставку одного из современных художников, которую давно хотела посетить. Помню, тогда шел дождь, и стекло было все в потеках. В итоге, я посмотрела все представленные картины, а потом устроилась на подоконнике, зарисовывала прохожих. У каждого – своя осанка, свой ритм. И я помню, как один мужчина, с зонтом, посмотрел прямо в окно и увидел меня. Я замерла, будто меня поймали с поличным за чем-то непристойным. А он улыбнулся и пошел дальше. Я тогда тоже улыбнулась, но закрыла блокнот. Признаюсь, мне было неловко.

А вот еще один эпизод. Джон. Мы стоим на кухне, он пьет кофе, я сижу за ноутбуком. Он смотрит на меня и говорит:

– Ты могла бы быть эффективнее, если бы высыпалась.

– Что? – переспрашиваю я, потому что правда не понимаю, что он имеет в виду.

– Ну, продажи в галерее просели. Ты не высыпаешься, пишешь меньше картин. Или… как-то не так пишешь. Не понимаю ничего в этих твоих штучках, но наверняка это как-то связано. Да и выглядишь ты измотанной, – как бы между делом, поправляя галстук, бросает он.

Я молча хлопаю глазами, стараясь проглотить огромный ком, вставший в горле.

И третий кусочек. Зеркала. В Нью-Йорке их так много. Всегда можно полюбоваться на свое отражение если не в зеркале, то в идеально вылизанных витринах дорогущих бутиков. Я пробегаю мимо одной из них, не глядя. Как и всегда стараюсь смотреть строго прямо перед собой, чтобы даже случайно не зацепить свой силуэт. Тогда я не думала об этом.

Теперь все иначе. Я прохожу мимо магазина с воспоминаниями и вижу свое отражение в витрине – не специально, просто взгляд цепляется. И мне не хочется отводить глаза. Лицо в маске, но я не кажусь себе чужой. Это мой щит, как говорила Севия.

Поворачиваю за угол. Передо мной сцена, где группа людей в одинаковых белых плащах танцует какой-то неизвестный мне танец. Кто-то рядом разжигает костер. Огонь отражается в стеклянных бусинах у них на одежде. Я останавливаюсь. Смотрю. Потом один из танцующих поворачивается ко мне и машет рукой. Я киваю головой в качестве приветствия и улыбаюсь. Он кивает в ответ и возвращается к ритму.

Я чувствую: я здесь. Не как наблюдатель, а как полноценная часть всего происходящего.

Дальше перед собой я вижу лавку с угощениями. По воздуху разносится запах жареных орехов и фрукты в карамели. В соседней палатке предлагают овощные лепешки с пряностями. Я решаюсь попробовать одну – обжигаю язык, смеюсь. Рядом женщина в золотой маске спрашивает:

– Первый раз?

– Да, – отвечаю я.

– Всегда так. Потом будешь просить погорячее.

Мы обе смеемся. Она кивает и уходит в толпу. Я продолжаю есть. Медленно, глядя вперед.

Мимо проходит мужчина с крыльями за спиной. Он оборачивается, подмигивает, исчезает. За ним – трое подростков, смеются, перекидывают друг другу шляпу. Один из них – в маске зайца. Я не успеваю разглядеть всех, хоть мне и очень хочется.

Уличный художник рисует углем прямо на каменной мостовой – девушку с маской в руках. У нее закрыты глаза, а на коленях лежат цветы. Я останавливаюсь. Художник смотрит на меня.

– Очень красиво, – говорю я искренне.

Мужчина улыбается и благодарит. Я не знаю, сколько времени проходит. Часов нет нигде. Есть только ощущение, что я не устала и уж тем более не потерялась. Я на своем месте.

Только я успеваю подумать, куда бы пойти дальше, как буквально из ниоткуда появляется он. Словно вытекает из музыки, будто его до этого просто не дорисовали на этой улице. Ринн. Именно такой, каким я его и запомнила. Только теперь – в золотой маске с забавными завитками, как на старинных арках. В руках у него веер с бахромой, и он с размаху раскрывает его.

– О, Мия, – он делает глубокий поклон, – ты сияешь, как премьера. Не дашь мне роль в этом спектакле?

Я отвечаю не сразу, просто улыбаюсь. Он слишком театральный, но в этом есть что-то… заразительное. Он ловко берет мою ладонь, подносит к губам и галантно целует.

– Маска хорошая. Но ты и без нее была прелестна.

Он не спрашивает меня, просто молча утягивает в танец.

– Так это же карнавал, куда без маски? – спрашиваю я, делая поворот вокруг своей оси. Платье чуть взлетает.

– Все-то ты знаешь. И не поспоришь даже, – он подмигивает.

Мы танцуем. Он двигается настолько легко, будто танцевал всю свою жизнь. То делает выпад, то вдруг отступает, смотрит на меня с преувеличенным восторгом, словно я поразила его одним взглядом и в самое сердце. Я смеюсь. Не над ним самим, а над тем, как он отыгрывает свою роль. Он, как карнавал внутри карнавала.

Мы уходим с площади, прячемся в узком переулке, но там тоже кто-то танцует. Девушка в алом платье делает пируэты под аккордеон. Ринн останавливается, встает рядом со мной, шепчет:

– Спорим, что она закончила академию балета? Не меньше? Ну только не здесь, разумеется.

– А счастлива она здесь, – протягиваю я.

– Ну… – он качает головой. – Ты стала серьезнее, или мне кажется?

– Сложно быть совсем уж несерьезной. Вчера мне предложили написать письмо к любимому человеку. До сих думаю о том, насколько тяжело оказалось подбирать слова.

Он удивленно поднимает бровь.

– И что ты написала?

– Что-то, что не твое дело.

Он смеется, хлопает меня веером по плечу.

– Туше. Мне нравится, что ты не боишься щелкнуть меня по носу. Даже словом.

Мы двигаемся дальше. Мимо киосков, мимо уличных фокусников. Один мужчина достает из шляпы голубя, который тут же садится Ринну на плечо. Тот делает паузу, смотрит на меня трагично:

– Все. Теперь я – избранный. Как ты думаешь, это девочка? Придется жениться, наверное.

– Бедный Ринн, женится на голубке, – шучу я.

– А что? Она, кстати, вполне в моем вкусе.

Птица улетает. Мы смеемся.

Проходим мимо сцены, где поют вчетвером. Ринн кивает на певицу.

– А у нее голос, как горячее молоко. Успокаивает, но не запоминается.

– Ты придираешься.

– Мнение простого слушателя. Ты не согласна?

Я не отвечаю. Потому что в какой-то момент ловлю себя на странной мысли. Я смотрю на него, на его блестящую маску, на легкие движения, на эту вечно приподнятую бровь. И понимаю: да, с ним весело. Приятно. Легко. Но… как будто все слишком… поверхностно?

Он разворачивается ко мне лицом, делает шаг ближе.

– Ты все еще со мной?

– А где же мне быть?

– Не знаю. Ты красивая. Может, успела встретить кого-то еще?

Я замолкаю, меня удивляет его вопрос.

– Ты имеешь в виду, была ли я с кем-то, пока мы не виделись? – я чуть напрягаюсь.

– Ну да. Я же рассчитывал, что ты будешь вечно хранить мне верность, – воцаряется неловкая пауза, он серьезно смотрит на меня, – Ой, да расслабься. Это же шутка. Шутка. Видела бы ты свое лицо.

Я выдыхаю. Он же смеется. Мне кажется, что все, что он говорит – одна сплошная шутка.

Мы останавливаемся у моста. Под ним проплывают лодки с фонарями. Они дрожат на воде, как светлячки. Я облокачиваюсь на перила. Ринн встает рядом довольно близко. Его плечо почти касается моего, но он не прижимается. Мы молчим. И в этой тишине я снова вспоминаю Кайло. Но не поцелуи и не секс. А то, как он просто сидел рядом. Он не стремился заполнить тишину. С ним было комфортно молчать.

С Ринном все иначе. Он – спектакль. Яркий, озорной, музыкальный. Но в этом спектакле не бывает антрактов.

– Ты в порядке? – спрашивает он, оборачиваясь ко мне.

– Да. Просто… устала.

– Тогда надо танцевать медленнее, – он берет меня за руку, ведет обратно на улицу.

– Или просто тогда не нужно танцевать вообще? – устало переспрашиваю я.

– О, ну и ладно, – с театральной обидой отвечает он.

Мы снова в толпе. Люди хлопают, кто-то подпевает, кто-то подбрасывает в воздух светящиеся шарики. Ринн подхватывает один, ловит, подает мне.

– Загадывай желание.

– Я не знаю, что загадать.

– Тогда просто улыбнись и подумай о хорошем. Это сработает.

Я улыбаюсь. Потому что правда не знаю, о чем попросить. Я вроде бы ничего не жду. А может, просто боюсь ждать.

Он подает мне руку. Я беру. Мы уходим вглубь улицы. Слева от нас – лавки с тканями, справа – сцена, где мужчина в плаще рассказывает сказку. Ринн кивает на него:

– Смотри, он тоже играет. Только у него нет зрителей.

– А у тебя всегда есть?

– Я умею их находить. И ты одна из тех, кто смотрит, не моргая.

Я снова молчу. Потому что в его словах есть доля истины. Но уже не вся.

Я больше не смотрю так восторженно на каждого мужчину рядом с собой. Не ищу смысла в каждом движении. Не жду, что меня спасут. Мы идем по ступеням вниз. Где-то вдали мерцает свет. Он говорит:

– У меня есть одно место. Особенное. Там вода и звезды. И никто не говорит глупости.

– Даже ты?

– Даже я.

Он тянет меня за собой. Я послушно иду следом. Потому что интересно. И потому что легко. Я думаю: а может этого вполне достаточно?

Но внутри уже зреет вопрос. Не к нему, а к себе. Почему с тем, кто ближе, – было тише?

Мы опять идем в сторону от шума и фонарей, мимо переулков, где все еще звучит музыка, мимо лавок, где пестреют платки с едой и блестит стекло витрин. Ринн держит меня за руку, но не тянет – скорее ведет, будто знает дорогу даже с закрытыми глазами. Он на удивление молчалив, только изредка оборачивается и загадочно улыбается.

Мы сворачиваем в арку, ступаем на тропу, выложенную плоскими камнями. За ней начинаются деревья. Не лес – скорее редкая роща. Между стволами виднеется свет. Я слышу, как под ногами хрустит сухая трава. Ветер касается плеч, но от этого не становится прохладно. Я чувствую, что впереди что-то особенное.

– Почти пришли, – шепчет он и отпускает мою руку.

Я прохожу вперед. Листва расступается. Передо мной открывается озеро.

Вода неподвижная, темная, точно черный лед. В ней отражаются звезды. По краю – лилии. Очень крупные, с лепестками, будто вырезанными из шелка. Некоторые светятся изнутри. Над водой летают светлячки. Они оставляют за собой тонкие переливающиеся линии, как кисть с перламутровой краской.

Озеро небольшое, но в нем есть что-то притягательное. Вокруг стоит тишина, которую нарушает только легкий шелест травы под нашими с Ринном ногами. Я и не заметила, как быстро пролетел этот день, и вечер окутал город, плавно перетекая в ночь. Мельком я думаю о том, что за все это время даже ни разу нормально не поела. Ринн предлагал взять что-то перекусить, но мне как-то не хотелось, а он и не стал настаивать. Наверное, впечатления захватили меня настолько, что я напрочь забыла про голод.

– Добро пожаловать, – говорит Ринн и кивает в сторону края берега.

Я сажусь. Он ложится рядом. Я откидываюсь назад, опираюсь руками на траву, смотрю в небо. Вроде оно такое же, как над площадью, но здесь кажется ближе. Звезды будто смотрят прямо на нас.

– Моментами мне кажется, что ты не с этой планеты, – говорит он, не поворачивая головы. – Ты слишком живая для этого мира.

Я тихо смеюсь.

– Смеешься? Здесь все куда живее, чем я. А ты? Ты откуда?

– Я? Я отсюда. Из сказки. Из тех, что рассказывают, но не читают до конца.

Он поворачивается на бок, смотрит на меня.

– А вот ты не похожа на остальных, – говорит он. – И сейчас я не шучу.

Я немного улыбаюсь.

– Хочешь лечь?

Я ложусь рядом. Платье тянется по телу, шуршит. Ринн не двигается. Несколько секунд мы просто смотрим вверх. Луна висит на небе золотистым шаром. Весь пейзаж как будто нарисован. Ничего лишнего. Только то, что нужно. Я чувствую, как рука Ринна касается моей ладони. Но он не торопится. Не сжимает мою руку, просто нежно обхватывает. Он тянется ко мне, его губы касаются моего плеча. Один раз, потом еще. Медленно, нежно. Я поворачиваюсь к нему, он впивается поцелуем в мои губы. У него они такие мягкие, что мне не хочется останавливаться.

Он ведет себя уверенно. Так, как будто точно знает, чего хочет, и знает, как этого достичь. Никакой суеты. Никаких ненужных слов. Пальцы скользят по моей талии, потом ниже, задирают ткань платья. Он гладит мое бедро, потом спину, целует шею. Я чувствую, как тело начинает отвечать, как кожа становится чувствительной, как дыхание сбивается. Я двигаюсь навстречу. Рука касается его ключицы, затем скользит по плечу, опускается на грудь. Кажется, я даже чувствую пульсацию его сердца.

Он снимает с меня платье, целует грудь, не спеша. Каждое касание продуманное, как мазок на холсте. Не лишний. Не случайный. Я закрываю глаза. Позволяю ему быть рядом, быть надо мной, быть во мне. Мы движемся вместе, ровно, слаженно, без рывков. Он дышит быстро, но не сбивается. Иногда шепчет мое имя. Иногда просто произносит что-то несвязное, но до дрожи нежное.

Мое тело откликается. Я не сопротивляюсь этим ощущениям. Я не контролирую ничего. Я позволяю себе открыться и все происходит очень красиво. Даже слишком. Как будто по учебнику: правильные позы, правильный ритм, подходящая обстановка, верные моменты для поцелуев.

Он заканчивает после меня. Ложится рядом, тяжело дыша, обвивает рукой мою талию и утыкается носом в плечо. Мы молчим.

Я лежу на спине и смотрю вверх. Звезды на месте. Луна продолжает свое молчаливое наблюдение. Мне сейчас так хорошо. Ему удалось сделать мне приятно.

Однако глубоко внутри, где-то под ребрами, в районе солнечного сплетения, все глухо. Это не протест и не обида. Просто… что-то в этот раз было не так. Будто не включилось.

Я поворачиваюсь на бок, смотрю на него. Он уже с улыбкой любуется мной.

– Ну вот, – произносит он. – Теперь ты и здесь была. Вдвоем здесь всегда приятнее находиться.

Я киваю. В голове мелькает мысль: а сколько девушек здесь побывало с Ринном до меня? Скольких он целовал так же, держал за руку и нежно заглядывал в глаза? Я не решаюсь спросить, мне не хочется портить момент.

– Спасибо, что привел.

Он тянет руку, убирает волосы с моего лба, целует в висок.

– Я бы остался здесь до утра. Но иначе карнавал пройдет мимо нас.

– Да, конечно. Мы вернемся.

– Ладно, еще чуть-чуть полежим.

Мы снова откидываемся на спины и устремляем взгляды в черное полотно неба, усыпанное звездами. Ринн укладывает голову мне на грудь. Закрывает глаза. Я глажу его по волосам. Аккуратно, не спеша. Как будто в этом больше смысла, чем было в движении тел. И теперь я чувствую себя рядом с ним спокойно. Не напряженно. Не тревожно. И все же я не понимаю противоречия, которое никак не успокаивается в груди.

Какая-то частичка меня – будто не в этой сцене. Она смотрит со стороны. Не судит, не протестует, а просто наблюдает. И этой частичке явно хочется быть не здесь.

Я устраиваюсь удобнее, сминаю траву ладонью, потом смотрю в воду. Лилии все еще покачиваются. В очередной раз ловлю себя на мысли, что это действительно одна из тех потрясающих ночей, которые запоминаются на всю жизнь. И все же мне будто чего-то не хватает. Мне хочется чего-то другого, даже если будет неловко. Я собираюсь с мыслями.

– Знаешь… – начинаю я, не глядя на него. – Я раньше была художницей.

Он не сразу отвечает. Смотрит на меня снизу вверх, приподнимает бровь.

– Раньше? А теперь?

– Теперь пока… не знаю. Но раньше – рисовала. Много. Долго. Бывало, не ела даже, пока не заканчивала писать картину. Внутри меня что-то требовало взять кисти и подойти к холсту.

Он чуть улыбается. Но не перебивает.

– А потом начала выставляться. Отдавать картины людям. А в ответ – тишина. Кто-то хвалил. Кто-то кивал. Но вот этого настоящего, живого отклика – не было. Я выкладывала душу на холст, а в ответ – ничего. Даже критики. Лишь пустота.

Я замолкаю. Не потому что все сказала. Просто вдруг стало немного стыдно. Слишком серьезно, наверное. Слишком интимно.

Он делает паузу, потом говорит:

– О, да, я понимаю. Каждый раз, как моя лучшая шутка умирает в толпе, и все молчат. А я стою, как идиот, и думаю: ну все, это провал.

Он усмехается, вытягивает руку и указывает в сторону воды.

– Смотри, как блестит. Прямо как зеркало.

Я ничего не отвечаю. Его слова не задели меня. Но он ушел от разговора. Как будто я открыла дверь, а он увидел и предпочел не заходить.

Он потягивается, одевается, встает на ноги и подходит к краю озера. Раздается плеск воды, когда он заходит туда по щиколотку. Он заливается смехом.

– Холодная. Но это даже приятно. Бодрит. Поплаваем?

Я отрицательно качаю головой. Он и не настаивает. Но по его лицу быстро становится понятно, что он улавливает перемену моего настроения.

– Эй, все в порядке? – он снова подходит ко мне.

Я пожимаю плечами.

– Мия, я люблю красоту, но не драму. Мы здесь, чтобы жить. Радоваться. Шутить. Целоваться. Ну, и плавать, если хочется.

Я смотрю на него. Он не делает вид, не притворяется. Он действительно такой. Прямой. Простой. Легкий. С ним не надо напрягаться, и это приятно. Но в то же время – я понимаю, что сколько бы я ни говорила, он не услышит. Не потому что не хочет. Просто он другой. Он не для разговоров по душам. Он для смеха, для движения, для мгновения. Он, как музыка на празднике, – звучит, лишь пока идет бал.

Я одеваюсь, давая ему понять, что не желаю плавать, и мы возвращаемся на праздник. Идем ближе к центру, где музыка снова громче, огни мелькают чаще, а вино льется в бокалы без перерыва. Я не чувствую сильной усталости, но тело точно само заставляет замедлиться, притормозить. Может, из-за того, что только что было между нами. Может, из-за того, что все происходило так красиво, что теперь любое движение кажется лишним. Ринн идет рядом и что-то насвистывает. Потом останавливается, поворачивается ко мне и вдруг снимает маску.

Я замираю от неожиданности. Его лицо… Не просто привлекательное, а будто нарисованное вручную кем-то, кто знает, как должна выглядеть гармония. У него правильная линия скул, нос – идеальной формы, уголки губ чуть приподняты, словно он всегда на грани улыбки. Глаза – карие, с янтарным отливом, живые, но не глубокие. И все же я не могу оторваться. Он красив. По-настоящему. И он снял маску. Для меня.

– Ну? – спрашивает он, немного наклонив голову. – Что скажешь?

– Ты… прекрасен, – отвечаю я.

Он усмехается и надевает маску обратно.

– Думаю, чаще всего это мешает. Люди видят только лицо. Думают, что уже все про меня поняли. С маской проще в этом смысле.

– А чего люди не понимают?

Мне становится волнительно. Кажется, вот сейчас он откроет мне что-то невероятно личное, и наконец мы станем ближе друг к другу. Он на секунду задумывается, потом пожимает плечами.

– Сказал для драматизма, а ты цепляешься. Ну не люблю я все эти задушевные беседы.

– Удобная позиция.

– Правдивая, – отрезает он. – Я же не обещал быть глубоким.

Мы снова идем по узкой улице, по которой я уже проходила в начале вечера. Проходим мимо женщины, которая продает медовые лепешки, она машет нам рукой. Ринн берет одну, разламывает пополам, протягивает мне.

– Без сладкого жить нельзя, – говорит он.

Я беру. Кусаю. Лепешка горячая, чуть липкая, с пряностями. Мы едим молча. Он смотрит по сторонам, кивает в сторону площади.

– Там снова начался танец. Пойдем?

Я отвечаю не сразу. Он не торопит. Просто стоит, чуть покачивается из стороны в сторону.

– Да, – соглашаюсь я. – Пойдем.

На площади шумно. Люди кружатся, кто-то поет, кто-то смеется. Мы вливаемся в этот водоворот. Ринн сразу подхватывает ритм, берет меня за талию, ведет. Мы двигается легко, уверенно. Мы танцуем, и я снова чувствую: с ним просто. Не нужно думать. Не нужно бороться за внимание. Он рядом, и этого достаточно. Но в какой-то момент я ловлю себя на мысли, что уже знаю, как все будет. Он пошутит. Я усмехнусь. Мы выпьем вина. Он снова захочет уединиться. А потом исчезнет до следующего карнавала.

Может, это нормально. Может, и не нужно искать глубину в тех, кто дарит легкость. Я пробую быть в этом танце. Пробую не сравнивать. Не вспоминать. Но в голове все равно иногда всплывают обрывки. Кто-то другой. Другая рука в руке. Другое молчание.

После танца мы выходим из круга. Он берет две чашки с фруктовым вином, одну дает мне.

– Знаешь, ты – как острый соус. Хочется еще, даже если чуть обжигает.

Он улыбается в ответ на мой смех. Потом берет меня за руку, ведет в сторону сцены, где кто-то играет на арфе.

– Посидим немного?

Мы садимся на ступени. Музыка течет рядом, мягко, почти незаметно. Он укладывается на спину и кладет голову мне на колени. Я перебираю его волосы. Они чуть влажные после танцев.