Даскпайн

Шаги вернулись без предупреждения, как мысль. На этот раз – ровно у их двери. Не мимо. К их двери.

Сначала – одно лёгкое касание, как проба: подошва скользнула по пластиковой дорожке прямо напротив порога. Потом – второе, ближе. В щели света появилась тень – не рывком, а мягко, как облако на солнце. Она не закрыла свет полностью, не заслонила; просто сняла яркость, как будто кто-то стоял совсем близко. Настолько близко, что можно услышать дыхание, если прислонить ухо к панели.

Дыхания не было. Или оно было, но спрятано гулом станции.

Лукас сидел. Рука сама собой потянулась к ручке двери. Он остановил её на полпути. В голове, очевидно и громко, всплыла фраза Мартина Кейджа: «Если услышишь ночью шаги – не открывай дверь». Такого рода советы всегда звучат как фольклор – до тех пор, пока они не становятся единственным внятным правилом в твоей маленькой вселенной.

Тень у щели двигалась едва заметно – как от человека, который стоИт, перенося вес с пятки на носок. Потом – скрип. На этот раз настоящий, чёткий. Ручка их двери дернулась на долю миллиметра – этого хватило, чтобы замок тихо «кликнул» язычком. Не рывок, не попытка войти. Больше похоже на… проверку. Как если бы кто-то приложил ладонь, согрел металл, понял, что дверь не защёлкнута полностью, и, усмехнувшись про себя, отнял руку.

– Эй? – не своим голосом сказал Лукас. Это было даже не слово, а звук, который человеческий рот выдаёт, когда разум спорит с телом.

Ответа не было. Тень постояла – и отступила. Полоса света снова стала ровной, без темных жилок. Шаги – два, три – удалились. А затем – короткий шорох, как если бы кто-то провёл пальцами по стене у косяка – не ногтями, нет; ладонью в перчатке.

Майло приподнялся, опираясь на локоть.

– Лукас…

– Тсс, – сказал он, и сам удивился, как этот звук – «тсс» – не был похож на его голос. Он был тоньше, сдавленнее.

Несколько секунд в комнате было оглушительно тихо. И в этой тишине Лукас подумал, что камера в углу сейчас видит их двоих – один сидит, второй полусидит, у обоих плечи напряжены, как перед броском. Камера даёт красное мигание в систему. И где-то, в техническом отсеке, терминал выводит: «Секция L-2. Движение у двери. Время 23:17».

Но никто не пришёл. Никто не спросил: «Всё в порядке?» Станция не прислала человека. Это была её ночь – и они в ней.

У него чесались пальцы – щёлкнуть зажигалкой. Но огонь в щели двери – странная смесь. Ему не хотелось гореть на пороге.

– Закрыть? – прошептал Майло. – До щелчка?

Лукас посмотрел на полосу света. Она была как до и после. Он медленно встал, подошёл, приоткрыл дверь на волос – послушать пустоту. Тишина была честной – по крайней мере, сейчас. Он мягко дожал ручку – «щёлк». Закрыл. Повернул замок.

Возвращаясь к кровати, он понял, что с одной вещью примирился: кто-то был. Не тень, не «кажется». Кто-то стоял у двери. Вопрос «кто» повис, как неотправленное письмо.

Он лёг, не снимая куртки, и вытянул руку к тумбочке. Положил пальцы на крышку зажигалки – не открывая. Теперь она была не «паролем», а якорем. Чувствовать металл – значит помнить, где ты. Он не закрывал глаза – и от этого веки стали тяжелее.

Станция слегка сдвинула гул – теперь он шёл более низко, как бы из-под пола. Лукас подумал, что да, страх – перчатка. Но иногда металл перчатки гладкий, а иногда – с шершавой подкладкой. Сегодня – шершавой.

– Ты тоже это слышал? – спросил Майло так тихо, что слово «слышал» почти распалось на шёпот.

– Да, – так же тихо ответил Лукас.

Он повернулся на бок, чтобы видеть приятеля. Глаза Майло блестели в полумраке, как у человека с температурой – не от жара, а от напряжения. У него на щеке отпечаталась складка простыни – смешная, детская, и это неожиданно немного успокоило Лукаса: даже здесь что-то умеет быть простым.

– Там… – Майло кивнул на дверь. – Кто-то стоял.

– Стоял, – подтвердил Лукас. – И тронул ручку.

Майло сглотнул.

– Думаешь, это Рой? Или Кейдж? Проверял, не нарушаем ли?

– Рой не делает шаркающих шагов, – сказал Лукас. – Его слышно раньше, чем он появляется. И он бы постучал вначале. Кейдж – да, мог бы молча ходить. Но он трус – и не ночью.

– Персонал? – не сдавался Майло. – Техники? Охрана?

Лукас покачал головой. Никто из тех, кого они видели днём, не ходил так. И, главное, никто из них ночью не играл в «подойди – отойди». У дисциплины своя манера – прямолинейная.

– Или… – Майло не договорил. В этом «или» было всё, что они не хотели произносить.

Лукас решил давать себе простые задачи. Дышать. Считать. Объяснять: иногда люди ходят по ночам. Даже там, где нельзя. Иногда тени – это просто тени. Иногда скрип двери – это смазка, которая застыла. Он говорил это себе – и параллельно отмечал: звуки совпали. Скрип – не их двери. Шаги – у их порога. Рука на ручке – их ручке. Случайность умеет быть хитрой, но не такой последовательной.

– Если что – три стука, – напомнил Майло, словно имелась опасность, что они забыли. – И маяк.

– Да, – сказал Лукас. Он уже не думал о трёх стуках – мысль о маяке была ярче, как зелёная точка на тумбочке. Он потянулся, взял устройство в ладонь. Экран загорелся беззвучно, показал стандартную заставку, потом – «Состояние: онлайн». Под этим строка – «Связь: стабильна». Та самая формула, которая звучит как «Ты в порядке» от безличного мира.

– Не жми, – тихо сказал Майло. – Если это был… кто-то из наших, поднимем всех зря.

Лукас кивнул и положил маяк обратно. Снаружи снова кто-то прошёл – уже дальше по коридору, с той же скоростью, как и раньше. Он был почти уверен, что шаги принадлежали одному и тому же человеку. Или одному и тому же ритму. Как будто коридор сам делал эти шаги, чтобы дать понять: «Я тоже умею имитировать жизнь».

– Я думал, – сказал Майло после паузы, – что ночью будет легче. Мы же не в шахте. Здесь стены… Я не знаю. Они вроде наши.

– Стены – ничьи, – ответил Лукас. – Мы просто внутри.

Он поймал себя на том, что говорит ровно, почти уверенно. Внутри уверенности не было. Но их двое, и кому-то один должен «держать перчатку», чтобы другой мог дышать.

– Ты спать будешь? – спросил Майло.

– Не знаю. Попробую.

– Я попробую тоже. – Он перевернулся на спину, смотрел в потолок. – Если что – ты меня буди. Даже если покажется, что это пустяки. Ладно?

– Ладно.

Они замолчали. Камера в углу продолжала свой спокойный пульс. Лукас закрывал глаза короткими прислушивающимися движениями – по несколько секунд, как ныряющий проверяет воду. Веко опускается – мир изменяется, звук становится внутренним, как если бы ухо перевели в режим «микрофон». Он слышал, как ткань одеяла шуршит на миллиметр, как на другом конце секции кто-то кашлянул и тут же смутился собственного голоса, как в вентиляции иногда «проваливается» скорость потока – будто кто-то, невидимый, прикладывает ладонь к решетке, меняя рисунок воздуха.

Мысли возвращались к двери. Что изменилось? Формально – ничего: закрыта, замок на месте. Но в голове дверь теперь знала об их присутствии и о своём. Странная мысль – и всё же. Как если бы ручка, тёплая от чужой ладони, получила право сказать: «Здесь живут».

Он зажмурился дольше – и, возможно, провалился на секунды – потому что образ города всплыл резко, без перехода. Снег, фонарь, тень человека на углу, знакомая до скрипа калитка во дворе. Он уже почти открыл калитку – и в этот момент из коридора снова пришёл звук. Не шаги. Прикосновение – лёгкое, как если бы кто-то провёл пальцами по двери рядом с их. Соседней. Может быть, у Эйдена и Ноа.

Лукас приподнялся – на локоть, без звука. Подождал. Три секунды. Пять. Тишина.

Он почти постучал в стену – «три» – но решил выждать ещё. Пятнадцать секунд ничего не происходило. Тишина раскаталась и снова собралась в ком. Он тихо лег обратно.

– Всё нормально, – сказал Майло, не открывая глаз, таким тоном, каким говорят «не бойся» детям. – Всего лишь ночь.

Лукас не ответил. Он знал, что ночь – не «всего лишь». Ночь – это время, когда всё лишнее уходит, и остаётся только то, что реально. Даже если ты не знаешь его имени.

Он повернулся лицом к стене и впервые за ночь решил не смотреть на щель под дверью. Решил – но всё равно видел её в уме, как тонкую нить, которая соединяет его с коридором.

Где-то очень близко, рядом с их дверью, воздух снова едва заметно сдвинулся. И то ли это был сквозняк, то ли кто-то, задержавший шаг, – отличить оказалось невозможно.

Минуты растягивались, как холодная резина. Лукас лежал поперёк кровати, не раздеваясь, и слушал: то, как гудит станция, то, как тишина, наоборот, «шипит» на границах уха, будто сопротивляется. Майло едва слышно перевернулся на другой бок, но не заговорил. Они оба знали, что любые слова сейчас только приманивают то, что ходит в коридоре.

Полоса света под дверью была ровной – теперь дверь защёлкнута до конца. Он поймал себя на желании снова открыть щёлку, проверить… остановил руку. Взгляд ушёл вверх – к углу под потолком, где камера мерцала своим крошечным красным диодом. Раньше он не задумывался, какой у него ритм. Сейчас ритм был явный: «раз – пауза, раз – пауза», как пульс, который пытается подстроиться под чужой. И ещё – угол: объектив смотрел не вдоль комнаты, а вниз, почти на его кровать.

– Ты это видишь? – шёпотом спросил он сам у себя и тут же улыбнулся: кому он говорит? Он приподнялся, сел, поднял руку – медленно, пальцами пошевелил. Красная точка на долю мгновения участилась, словно камера «увидела» движение и отметила его. Он опустил руку – и диод снова перешёл на прежнюю частоту.

Лукас ощущал смешную, детскую смесь злости и стыда: злость на железку в углу, которая решает, что именно он сейчас – «объект», и стыд за то, что реагирует на игрушечный огонёк, как на чей-то настоящий взгляд. Он вытянулся, сел ровнее, свёл лопатки, чтобы спина стала как щит. Достал маяк, включил экран. Неброская надпись: Связь: стабильна. Состояние: в норме. Ещё строка – Наблюдение активно. Раньше он не замечал этой строки; возможно, она всегда была. А возможно, появилась только теперь.

Майло шевельнулся:

– Часы… сколько?

Лукас коснулся боковой кнопки маяка. Свет цифр облил ладонь. 23:41. Он хотел положить маяк обратно, но держал ещё секунду – в ладони было спокойнее. Камера моргнула – медленно, как будто моргнул человек, зажмурив глаза. В этот миг ему показалось, что свет в комнате тоже потускнел. Ничего не изменилось – и всё же.

Он отставил маяк, поднялся на ноги, подошёл к зеркалу над умывальником. Зеркало давало мутное, чуть удлинённое отражение – как многие зеркала в дешёвых гостиницах. Его лицо в нём было старше и усталей. Он провёл ладонью по щеке, по шраму на подбородке – старому, детскому. Потом медленно посмотрел в угол зеркала – на отражение камеры. «Вниз, ко мне», – отметил мозг. Он махнул рукой снова – не зеркально, а в комнате. Красный огонёк опять дернулся.

– Она нацелена на меня, – сказал он шёпотом, уже не скрываясь от факта, – не на комнату.

Слова не успокоили. Напротив, в них было что-то важное, как подпись под документом: теперь это записано. Конечно, камера должна смотреть на людей – так безопаснее, так положено. Но сейчас, ночью, это казалось пристальным. Не «охранным», а личным.

Он подошёл к двери босиком – ощущение пола помогало держаться за реальность. Прислонился ухом. За дверью – ни шагов, ни скрипа. Только тот самый фоновый «дыхательный» шум станции. И всё же в этом фоне сейчас слышалось другое: как будто где-то далеко кто-то провёл ладонью по металлу и на секунду изменил тембр. Точно так же меняется воздух, если мимо пройти с кружкой горячего чая – на один вдох теплее.

Он отошёл на шаг, глянул вверх. Камера удерживала его в своей «сетке». Он вдруг почувствовал почти глупое искушение: подойти к стене, забраться на кресло и повернуть её руками к потолку. А потом – представить, как на панели в технической загорается тревожная строка, как Рой Хадсон молча входит и, не говоря ни слова, возвращает объектив назад. Нет, он этого делать не будет. Сейчас любое действие – знак. Станции и людям. Его задача простой – быть.

Вернувшись к кровати, он снова взял маяк. В меню мелькнул пункт – «Лок тест». Он на секунду задумался: если нажмёт, маяк передаст его координаты и короткий пинг в сеть станции. Это будет как крик «я здесь» в пустом зале. Кому он это говорит? Рою? Кейджу? Или тому, кто стоял у двери? Он выключил экран.

Камера мигнула ещё раз. В этот раз диод будто стал чуть ярче. Он отчётливо понял: она отмечает его бодрствование. И это ощущение – что «досье на ночь» будет не только в его голове – оказалось хуже любых шагов.

– Я не сплю, – произнёс он беззвучно. И красный огонёк, как нарочно, моргнул в ответ.

Решение вернуться в коридор было неразумным, но оно пришло само – как рука к лбу, когда болит голова. Лукас снова встал, подцепил ногтем защёлку, повернул ключ в половину оборота, чтобы замок не щёлкнул, и столь же медленно потянул дверь на себя. Щель выросла, выдохнула в комнату полоску более холодного воздуха. За границей – дежурный полусвет, длинный, как недосказанная фраза.

Он приоткрыл настолько, чтобы можно было высунуть голову. Камера в комнате осталась позади, но за порогом были уже «их» камеры – коридорные, с другими углами, без красного глаза напротив лица. В коридоре было пусто – это первый жест, который делает ночь, когда ты на неё смотришь. Пустота всегда первая.

Он вышел до половины – так, чтобы стопы оставались на коврике комнаты, а плечи уже простреливал узкий холод. Свет включался секциями с задержкой – только та полоска над ним, да ещё одна в пяти метрах, была активна. Остальные – темнели, как пустые окна. От этого любая тень кажется не тенью, а ошибкой.

И тень пришла.

Не человек, не силуэт – сдвиг. То, как меняется ближний свет, если между лампой и стеной пролетит что-то, что «не обязано» летать в коридоре. Сначала у противоположной стены – там, где вчера он заметил тонкие стружки у стыка плит. Полоса бело-серая на секунду стала выцветшей, как старая фотография, – и снова вернулась к обычному тону. Это мог быть дефект лампы. Но он видел именно «прохождение» – не мерцание.

Лукас застыл, боком к проёму. Дышал неглубоко, через нос. Он всегда так делал, когда надо, чтобы никто не слышал. Следующая тень была ближе – на уровне дверей Эйдена и Ноа. Там свет зажигался и гас несколько раз, будто кто-то шёл ровно по границе, где срабатывает сенсор. В промежутках коридор становился чернеющим – не потому, что темно, а потому, что свет помнил, как ему только что было ярче.

Он сделал ещё шаг – теперь оба его ботинка стояли на стыке порога и коридора. В этот момент где-то внутри, в самой структуре станции, щёлкнуло реле – звук далёкий, но знакомый. Следом – очень тихий, почти «домашний» скрип, как от дверцы шкафа. Он дернулся всем телом, глянул в обе стороны – пусто.

И всё же тени продолжали «дышать». Это были не силуэты; скорее, волнообразные изменения контраста на поверхностях, как если бы кто-то двигал невидимым экраном между лампами и стеной. Он вспомнил про окна в доме, когда за ними проходил человек и солнечный блик падал на кухонный стол – неявная геометрия движения. Здесь было похоже, только окна не было, и человека – тоже.

Он не звал. Он не хотел давать коридору ещё один звук. Только смотрел. На две секунды ему показалось, что в дальнем огне, на изгибе, возникла вертикальная полоса тьмы – ровная, как жердь, а потом согнулась и исчезла, будто кто-то резко присел за угол. «Глупость», – сказал он себе, но мышцы уже всё решили.

– Всё? – шёпотом спросил Майло из комнаты. Он, видно, сел на постели.

– Тихо, – ответил Лукас, не оборачиваясь.

Он постоял ещё мгновение. В коридоре опять стало «как прежде». Сенсоры перестали играть, свет выровнялся. Воздух холодил шеи, как пощёчина, которая отрезвляет не ум, а тело.

Он вернулся в комнату, оставив дверь на полсантиметра приоткрытой – теперь намеренно. Это была его маленькая хитрость против камеры: открытая щель хоть как-то «делит» поле зрения и не даёт чувству быть запертым полностью. Он сел на край кровати. Камера в углу, будто из упрямства, продолжила равномерно мигать.

– Там… – начал он и не стал заканчивать. – Ничего.

Они оба понимали, что это слово сегодня означает «что-то, что не решилось стать явным».

Взгляд Лукаса снова и снова возвращался к тёмной полосе на косяке – не пятну, а едва заметной матовости, которая отличалась от блеска краски. Он поднялся, поднёс к щели зажигалку, не зажигая – как линейку, чтобы приглядеться под острым углом. На грани света проступили царапины. Очень мелкие, не те, что были у арки в зоне отдыха, но – тот же рисунок. Круг, излом, точки, как молитвенные зерна. Здесь – меньше, как начертанный в спешке. И – свежее: края царапин были светлые, как только что вскрытая древесина под краской.

Он замер. Впервые за вечер ему пришлось бороться не со страхом, а с яростью. Неясной, детской. Как если бы кто-то пришёл и поставил метку на его двери. Не на двери станции – на его. От желания стереть ногтем рисунок свело пальцы. Он провёл по нему – и на подушечке осталась крошка белёсого мусора, как пыль от мела.

– Что там? – спросил Майло, вставая, но не подходя ближе.

– Тот же знак, – ответил Лукас. – Только маленький. И свежий.

– Сфотографировать?

– Нет, – отрезал он, и сам удивился резкости. – Потом.

Он думал, что в такие моменты человек, наоборот, ищет доказательства. Но ему захотелось спрятать знак так, чтобы сам не знать, где он. Это желание было нелогичным. Он убрал зажигалку. Подумал – и всё же провёл влажной ладонью по царапинам, как будто смоет. Рисунок не исчез. Только стал чуть мутнее, словно его вдавили глубже.

Лукас открыл дверь шире, чтобы посмотреть снаружи. На стене, на уровне бедра, царапины повторялись – уже крупнее. И одна из линий блестела темновато, как будто её мазнули чем-то масляным. Никакой крови, разумеется; но сравнение пришло само: «как свежая рана». Он вдохнул глубоко, и воздух потянул в грудь сухой запах стружки.

Он взглянул влево – в сторону комнаты Эйдена. На их косяке ничего. Дальше – у Розы с Киарой – тоже чисто. Словно кто-то целенаправленно выбрал их дверь. Или… он не исключал мысли… знак был везде, но его глаза сейчас «настроены» именно на этот. Как на зелёные машины в городе, когда однажды замечаешь – их оказывается слишком много.

– Зачем это? – спросил Майло. – Если это люди – зачем? Если не люди – тем более.

Лукас не ответил. Внутри него медленно складывалась догадка – не мысль, а образ: как в заброшенных местах подростки оставляют «таг» – подпись. «Я был здесь». Только этот – наоборот: «Ты был здесь». И это хуже. Это означает, что они не просто ходят возле двери; они знают, кто за ней.

Он вернулся внутрь и тихо прикрыл. Ключ повернул на четверть. Камера в углу «вздохнула» диодом. Ему захотелось приклеить на линзу кусочек изоленты, как делают с веб-камерами. Он не осмелился даже подумать об этом серьёзно – не из страха наказания, а потому, что линза, как глаз, – трогать её казалось личным.

– Ты спишь? – спросил он, хотя вопрос был безответный.

– Нет, – сказал Майло. Сел, опустил ноги на пол. – У меня в голове этот рисунок… круг, треугольник… Он у отца в книге назывался «Разрыв дыхания». Типа, место, где «воздух мира» царапают. Глупость. Но… – он замолчал. – Он реально выглядит как царапина на воздухе.

Лукас кивнул. Он не хотел обсуждать термины и книги. Он хотел, чтобы ночь кончилась – без неожиданных гостей.

– Пей, – сказал он, протягивая ему кружку воды.

Они пили, как будто вода может «смыть» часть рисунка. Но знак не исчезал – он теперь жил в голове, как простая мелодия, которая повторяется сама по себе, если один раз услышишь.

Они попытались лечь. На этот раз Лукас погасил локальную лампу полностью – оставил только дежурные полосы под потолком. Мир стал чуть проще – меньше деталей, меньше соблазна смотреть на кромку двери. Он развернулся лицом к комнате, к столу, к зеркалу. Майло повернулся к стене, но оставил ладонь поверх одеяла – как знак «я здесь».

Минуты тянулись и… складывались. Сон – как кошка, которая сама решает, когда запрыгнуть на колени. Он не пришёл. Вместо него пришёл воздух. Тот, что вдруг начинает двигаться не в такт вентиляции. Обычно поток идёт стабильно: едва ощутимо тянет вдоль пола, потом поднимается к потолку, там скользит под лампами. Сейчас он пошёл иначе – поперёк. Будто кто-то встал у двери внутри комнаты и, просто будучи телом, нарушил привычный путь воздуха.

Лукас не шевелился. Он считал вдохи и выдохи Майло. У каждого человека свой «стих», и он сейчас, впервые, поймал чужой ритм идеально. На пятом выдохе второй ритм вмешался. Не человеком. Слабое, короткое «ф-ф» – как если бы ткань слегка колыхнули. Раз – тишина. Раз – тишина. Между ними – не станция. Что-то «третье».

Он медленно повернул голову к тумбочке, к зажигалке. Движение было плавным, чтобы даже простыня не предала. Пальцы легли на металл. Он думал, стоит ли щёлкнуть. Пламя – издёвка над тьмой или защита? Искра может лишь напугать того, кто сам хочет бояться. И всё же огонь – это граница. Он решился.

Щёлк.

Пламя вспыхнуло, крохотное и упрямое. Оранжевое колечко вырезало из комнаты их двоих и мебель. И – третью тень. Очень тонкую. Она прошла по зеркалу, коснулась угла стола и растаяла, как дым в вентиляции. Лукас не успел понять, откуда она – от пламени или нет. Но увидел, как на поверхности воды в кружке, стоявшей на тумбочке, подёрнулась рябь. Не от его руки, не от дыхания.

Он погасил огонь. Так же плавно. Третья тень ушла – или стала частью общей темноты. Он прислушался: два вдоха – Майло. Третий… нет. Воздух снова пошёл как раньше. Он услышал собственное сердцебиение – слишком громкое.

– Эй, – сказал Майло сонно, – ты… снова щёлкал?

– Проверял, – ответил Лукас. – Всё нормально.

«Нормально» было словом-ключом. Внутри оно скрипело, но снаружи работало.

Он не знал, откуда в нём взялась уверенность, что «третье» не стоит спугивать. Если к тебе пришёл зверь в лесу – не шуми. Пусть уйдёт сам. Шорохи за стенкой, шаги, скрип ручки – всё это стало внешним фоном. А сейчас он впервые ощутил «внутреннее». Как присутствие в комнате – без движения, без дыхания, без звука. Просто факт.

Камера в углу мигнула – раз, другой, третий – и… замерла на секунду дольше. Лукас поймал себя на странном ощущении: будто не он смотрит на камеру, а камера – смотрит туда же, куда он. Не на него – за его плечо. Смешная мысль. Но именно из таких смешных мыслей растут инстинкты.

Он перевёл взгляд к двери. Полоса света под ней была узкой, но уже не резала глаз. От неё расходилась невидимая «температурная» тень – как бывает от нагретого чайника. Только дверь не грела. И всё равно – воздух возле порога был иначе.

– Ты не спишь, – констатировал Майло.

– Не сплю, – ответил Лукас.

– И я. Давай… просто лежать. До сигнала.

– Давай.

Они лежали. Слова напоминали корабельные узлы – держали форму. Станция, казалось, тоже успокоилась – её гул стал тоньше, едва слышнее. Но это не означало, что она ушла. Скорее, она притворилась.

Часы на маяке показали 04:03, когда Лукас снова взглянул. Время в «Чёрной Впадине» не значило прежнего: здесь не было рассветов, только технологические смены освещения. И всё же под утро что-то меняется – даже под землёй. Даже здесь. Шагов больше не было. Скрипов – тоже. Воздух вернулся к своим рельсам, и только иногда со стороны лифтов шёл низкий, едва ощутимый «вздох» – как если бы огромная грудная клетка проверяла, не сломаны ли рёбра.

Он не уснул. Сон ходил вокруг, как зверь по кругу, но не садился. Майло, кажется, проваливался на короткие отрезки – это выдавали редкие, глубже вздохи. Лукас за всё время не закрыл глаз дольше чем на десять секунд. Кожа на ладони запомнила холод зажигалки – он держал её несколько раз за ночь и клал обратно. Это было его «да, я здесь».

Камера мигнула снова. Точно так же, как в начале. Прицельно. В её мигании не было угрозы – была фиксация. «Объект не спит». Это стало почти смешным – как если бы кто-то вёл конспект его бессонницы. Но в последнем «морге» было и другое: короткий сбой – диод вспыхнул чуть ярче и гас на долю секунды позднее. Что бы это ни значило – станции тоже не спалось.