Хранители Елецкой тайны

Всадник остановился, и мир вокруг содрогнулся: он поднял руку, и пространство рванулось. Колокола елецких храмов огласились диким боем. Из-под сводов небес забрызгали искры пепла, и тьма растеклась по городу чёрной рекой. Крики людей, умирающие где-то в далёких дворах, больше не отзывались; повсюду стоял тлен и кровь.

В этом безмолвии из уст древнего владыки выпало одно слово: «Терентьев». Оно отозвалось эхом меж развалин, словно страшный щит судьбы. Сам Тамерлан плавно склонил голову — и призрачный образ растворился в темноте.

Бунин очнулся, прижавшись к холодному камню подвала Преображенской церкви. Розоватые лучи рассвета проникали сквозь трещины куполов, как будто ничего ужасного и не бывало. Тело его горело, на лбу выступил холодный пот, но память о ночном видении жгла тёмным жаром внутри.

Иван схватил бумагу и дрожащей рукой записал последние виденные знаки: «Никольский храм, Терентьев». Строки наклонились в ускоренном почерке, а глаза непроизвольно сузились в отблеске тревоги. Где-то в глубине сознания затеплилось осознание — древнее проклятие Тамерлана еще живо, и оно ожидало своего часа. Бунин почувствовал, как сердце снова сжимается от ужаса и предчувствия: эта ночь только пробудила легенду, и знать её ему теперь было не дано покоя.