Разрушитель. Чужая империя
— Ты бы лучше помолчал, — подумал я. — Сам в воду полез. Поэтому и одежда теперь сырая.
И внутренний арестант действительно замолчал. У меня появилась мысль сесть в угол и сжаться в комок. Так, в позе эмбриона, тепло бы терялось медленнее всего. И опять настоящий Гриня остался не в восторге от такого решения.
— Сидеть — нельзя, — хрипел он. — Околеешь. Двигаться надо. Двигаться!
— А по ночам как тут выживают? — спросил я.
— Сбрасывают полку, — объяснил Гриня. — Дают одеяльце толще. И печку жарят.
— А почему днём не жарят?
— А хрен его знает, — ответил арестант. — Слышь, залётный. А ты как тело моё увёл?
— Понятия не имею, — подумал я. — Сам бы хотел в этом разобраться. И выбраться отсюда.
— Ну и на чёрта мне такой машинист? — возмущался Гриня. — Который не знает ни черта? Сгубишь ведь меня!
— Я тоже не в восторге, — объяснил ему. — Вообще не подписывался на такие приключения.
Такое отношение к заключённым в этом мире не могло вдохновлять. Кандалы, холодные вагоны, пинки. И почему я всё время попадаю в такие неприятности? Времени поразмышлять на эту тему было предостаточно. Должно быть, я действовал слишком импульсивно. Торопился там, где не нужно было. И на тебе — приплыл.
По настоянию своего провожатого из головы я двигался. Это действительно работало. Через некоторое время мне стало почти совсем тепло. А ещё — я приноровился передвигаться так, чтобы кандалы не мешали. Для этого нужно было выставлять вперёд оба колена — шаг становился шире. Насколько это возможно.
— Почти доехали, — сказал Гриня. — В голубятню, значит.
— А почему в голубятню? — спросил я.
В голове тут же возникли образы тюрем, которые я почерпнул из своего детства и юности. Голуби (или петухи) — это заключённые с низким социальным статусом. Даже вспомнить не могу, откуда я это знаю. Ну а кто в России с подобным не знаком? А тут таких, выходит, целая тюрьма? Да уж, занимать подобное тело было, что называется, брезгливо, о чём я тут же сообщил рецидивисту.
— Дурья твоя башка, — ругался Гриня. — Ты такой базар из головы отфильтруй. Что может быть краше бабы, а?
— Ничего, — согласился я.
— Так причём тут… Тьфу! — продолжал рецидивист. — Голубятня — это острог. Так вечно было.
— А почему выбрали именно такую птицу? — напирал я на Гриню.
— Почём мне знать? Ты лучше ходи, чтоб тело моё не сгубить. Обормотина!
Вот так, даже мой внутренний голос на меня ругался. В скором времени поезд замедлил ход. Важное дело, о котором я совершенно не подумал возле печки — это снять и высушить сапоги. Теперь ступни пробирал просто могильный холод. Снимать сапоги теперь, в холодном вагоне, я не решился: в камере было и без того холодно. Сырая одежда причиняла жуткий дискомфорт.
— О чём ты только думал, когда в воду нырял? — спросил я Гриню, но он молчал.
Наконец, поезд остановился. Не знаю, как вам, а мне такой вид транспорта нравился всегда. Если ты едешь на автобусе или в маршрутке, то на какое-то время ты превращаешься в груз. Встать во время движения нельзя. Заняться нечем — только смотреть в окно или пялиться экран смартфона. Поезд, особенно дальнего следования — другое дело.
Можно пить чай или кофе. Можно ходить в туалет или бродить по вагонам. В ресторан сходить, наконец (были бы деньги!). В поездах всегда царит романтика. Но здесь, в мрачном вагоне, ничего подобного не было. От тишины, которая воцарилась после остановки, душу пробирал страх. Прошло минут тридцать, но ничего не происходило. Может, про меня забыли? Или хуже того: оставили здесь медленно подыхать?
— Движься, — сказал Гриня. — А то тело моё загубишь!
Я продолжил ходить туда-сюда по купе-камере. До чего же опасным был рецидивист, если его определили в отдельное помещение? Прошло ещё минут тридцать, а может и больше — часов у меня всё равно не было. Ничего не происходило. Наконец, я не выдержал и принялся молотить по двери плечом. Всё же, колодки не давали мне сделать это нормально, но звук получался громким. Тишина. Молчание.
— Ты что творишь? — возмутился внутренний Гриня. — Терпи, твою бабушку! А то зачумазят!
Мне очень хотелось позвать переводчика с имперской фени на нормальный русский язык. Но проблема холода встала передо мной в полный рост. Теперь меня стала колотить мелкая дрожь, а зубы принялись стучать. Чтобы хоть как-то согреться, я стал прыгать и приседать - насколько позволяли колодки. Помогало это слабо. Прошло ещё неизвестно сколько времени, прежде чем дверь со скрипом съехала вбок.
— Гришка! — воскликнул Пловец. — Живой. А мы-то надеялись… Ну, коли так, выползай.
В узком проходе вагона находилось сразу пять полицейских. Пловца я узнал лишь благодаря характерному говору, потому как теперь все полицейские носили защитную экипировку. Шлемы, куртки со вставками (я почему-то подумал, что с кевларовыми), высокие сапоги. А противостоял им я — озябший узник в кандалах. Перемена была тем более разительной, ведь буквально пару часов назад мы мирно сидели в одном вагоне с печкой и пили чай.
— Шагай быстрее! — рявкнул один из полицейских и попытался ударить меня дубинкой.
Но я сделал молниеносное движение — и увернулся. Тело словно само отреагировало на возникшую опасность. Это было интересно. Резина дубинки ударила о металлическую обшивку, оставив на ней вмятину.
— Отставить, Артёмов! — рявкнул один из полицейских, и голос его напоминал лай собаки. — Без моей команды — никакого рукоприкладства.
С трудом, подпрыгивающей походкой, я доковылял до выхода из вагона. И тут вскрылась ещё одна проблема. Я оказался примерно в метре над деревянным перроном. Вниз вела почти отвесная лестница — как и во всех поездах. И никто из полицейских не собирался мне помогать. Как спуститься по ней и ничего себе не сломать?
— Вниз! — рявкнул собачьим голосом коп. — Прыгай.
— Высоко, — возмутился я. — Снимите кандалы.
— Ща сниму! — прорычал полицейский.
А дальше произошла трагикомичная ситуация. Я обратил внимание, что штанина робы задралась — а меня и без того пробирал холод. Нагнулся, чтобы опустить её — и надо мной просвистела дубинка. А потом — пролетел тот самый полицейский, что не велел без его команды применять насилие. Со стороны всё выглядело так, будто я увернулся от удара в самый подходящий момент. Конвоир рухнул на перрон, ударившись ногой.
— Мать твою, арестант! — простонал полицейский. — Бедро! Нога…
При падении он неудачно приземлился, и теперь корчился на земле. Не помогла даже броня и вставки. Мой внутренний собеседник буквально рыдал от восторга. Воспользовавшись всеобщим замешательством, я развернулся спиной к перрону и аккуратно сполз вниз. Полицейский-неудачник от боли бил кулаками в деревянный перрон и извергал проклятья.
— Сам виноват, — сказал Пловец. — Неча было палкой махать, коли не умеешь. Ищи теперь тут врача!
— Ага, до острога — десять километров, — поддакнул второй полицейский.
— Я могу осмотреть, — подал голос. — Я… Это… В больничке санитаром работал. Кое-чего умею.
В десятке метров от безлюдной станции стояло несколько грузовиков. Они напоминали современные автомобили из Москвы 2022-го года, но при этом в деталях отличались от них. Например, кабины были гораздо выше, а лобовые стёкла выгибались дугой. Интересно, какие грузы в этих машинах собирались везти?
— Ага, осмотреть он собрался! — рявкнул один из конвоиров. — Добить хочешь, Гриня? Пошёл в бус. Быстро! Шагай!
Некоторое время я высматривал автобус, пока не догадался, что мне нужно идти к грузовику. Делать это арестантской походкой в кандалах было делом непростым. Автомобиль был заведён, на водительском месте сидел мужчина в тёмно-синем мундире. Мотор рычал, как беременный медведь, которому вот-вот предстоит разродиться. Цвет кузова напоминал хаки, созданный пьяными прапорщиками. Абсурдную картину дополняла надпись: «Боже, храни Императрицу!»
Грузовой отсек одного из автомобилей был закрыт на хитрый замок. Полицейский помог мне взобраться на импровизированную лестницу из автомобильных покрышек. Потом он отпер замок — и втолкнул меня внутрь. Закрыл. Вся эта операция в умелых руках заняла около двух секунд. Мне оставалось довольствоваться лишь тем, что передвигаться в броне копу тоже было нелегко.
Внутри горел призрачный свет. После яркой улицы я ничего не видел — только зелёные пятна. Постепенно они уменьшились. Вдоль кузова тянулась длинная металлическая труба. К ней были прикреплены цепи десяти узников. Даже в тусклом свете их рожи вызвали у меня страх. Про таких говорят — ничего святого. Должно быть, всё время, что я мёрз в камере-купе, арестантов заводили в грузовик.
— Ктой-то там пожаловал? — раздался хриплый голос. — А ну, братва, пошевелись.
Все десять узников стали двигаться вдоль трубы на своих цепях. У меня тут же возникла ассоциация с десятью псами. Арестанты приближались с двух сторон, а я так и застыл. Что им сказать? От страха у меня все блатные заходы вылетели из головы. Да и работают ли они тут, в этом странном мире?
— Тут вся братва перед тобой! Молчишь чё? — произнёс визгливым голосом один из узников.
— Штифт тебе в плечо! — ответил я.
«Ну, ты попал, — раздался внутренний голос. — Кто ж так в избу заходит?»
«А как надо? — спросил я».
«Сам заварил тюрю — сам и жри, — ответил настоящий Гриня».
Все десять узников подошли ко мне вплотную. Впрочем, поскольку труба начиналась примерно в двух метрах от ворот, я был в безопасности. На меня смотрели перекошенные лица с татуировками, шрамами и клеймами. Ну и рожи! Угораздило же меня оказаться в таком теле.
— Чё, проблемы? — импровизировал я. — Не рады? Ну так и я вам не царский червонец!
Раздался ропот. Голос в голове хихикал над моими навыками тюремной дипломатии. Я, сказать по правде, был в растерянности.
— Ты чё, забыл? — визжал тот самый арестант. — Ты чё, недокумекал? Ты на кого крошки сыплешь, а?
— На кого сыплю, тем прощаю! — рявкнул я. — И вообще. Стойте, как псы, на своих цепях. Потом поговорим. В колонии.
Ропот недовольных узников стал ещё громче. Раздалось несколько крепких выражений: клянусь, в нашем мире я таких не слышал. Воспроизводить их не буду, чтобы этой книге не присвоили маркер «18+». Но поверьте на слово: игра слов была весьма занятной.
— Ты где тут псов увидел? — спокойно спросил один из пассажиров.
Он был крупным, с абсолютно лысой головой и лёгкой небритостью на лице. Добавь ему бороду — получился бы викинг. Кожа на черепе была испещрена шрамами. Спокойный голос и глубокая уверенность в его силах пугали сильнее, чем угрозы и маты. И всё же, я был в безопасности.
— Стоите, как собаки, — объяснил я. — Даже не здороваетесь. Это мне как на такое отвечать?
— А, понял базар, — наигранно сказал безбородый викинг. — Понял. Ну здравствуй, Гриня. Дай, гляну на тебя вблизи.
Не знаю почему, но голос здоровяка мне не понравился. А ещё больше мне не понравился звук щелчка — замок, на который была закрыта цепь, разомкнулся. Безопасной дистанции между нами больше не существовало.
Глава 3. Поединок бесчестия
Кузов грузовика был весьма просторным, но явно непредназначенным для людей. Думаю, перевозку заключённых в таких условиях в 2022-м году признали бы негуманной и опасной. Риск травматизма — крайне высок. И мне, как медику, это было очевидно. Арестанты больше напоминали пленных: ни присесть, ни разогнуться. Хотя чего это я? На мне и вовсе были кандалы, которые превращали движение в пытку.
Нравы в империи были просто варварскими. Безбородый викинг приближался медленно: как рок или зима в «Игре престолов». Но движение это было неумолимым. Драматизма добавило и то обстоятельство, что наш грузовик тронулся с места. Узники немного дёрнулись, некоторые даже схватились за трубы. А мой противник не сдвинулся с места ни на сантиметр. Он буквально уничтожал меня взглядом.
— Что, Гриня, — сказал он. — Хотел сдохнуть? Ну, сдохнешь.
— А в чём суть претензий? — спросил я. — И кто ты такой вообще?
Невольные зрители начали перешёптываться между собой. Мои слова они восприняли не буквально. Мол, я ставил вопрос шире: кто ты такой, чтобы мне угрожать? Мне стала понятна медлительность викинга. Он боялся! Видимо, у Грини была такая репутация, что лишний раз к нему не рисковали приближаться.
— Ты что, Серёжу Питерского забыл? — спросил неприятель. — И должок тоже забыл?
— Забыл, — признался я. — Я вообще-то чуть не утонул, Серёжа Питерский.
— Вот об это и будем кумекать, — прорычал противник. — Татским кодексом задницу вытер? Сейчас ответишь.
— Так нечестно, — начал спорить я. — У тебя руки свободны. А я в кандалах. Как мы драться будем?
— Ну так сними, — ответил Серёжа и широко улыбнулся.
Я машинально отметил, что состояние его зубов оставляет желать лучшего. Камень можно сбивать перфоратором, а кариес укоренился… Итак, очередной поединок. Нужно было колдовать, но как? В призрачном свете ламп я искал решение.
— Может, до колонии потерпишь? — предложил я Питерскому. — Там и подерёмся. В нормальных условиях.
— Экой ты болтливый стал, — сморщился Серёжа. — Непонятно только ни черта.
«Башкой ему, — предложил Гриня. — В бубен».
— Он ждёт удара, — вслух сказал я. — Так он точно победит.
— Ты с кем там базар ведёшь? — рыкнул неприятель. — Тронутого изображаешь? Поехавшего?
— Не обращай внимания, — ответил я. — Так в чём суть претензий? Можно мне перед смертью узнать?
— Ты утопиться удумал, — объяснил Серёжа. — Тати так не делают. Тати за воздух зубами хватаются.
— Я и не топился, а сбежать хотел. А кто такие тати? — невинно осведомился я.
Слово показалось смутно знакомым, но значение я вспомнить не мог, как ни пытался. Это «папа» по-белорусски, что ли? У меня в школе был белорус, он некоторые слова знал. Мой вопрос о татях почему-то вызвал гул среди остальных арестантов. Они возмущались, на чём свет стоит. Сильно ругались, рычали! Стало понятно, что я задел какие-то тонкие струны их каторжных душ.
— Сейчас ты сдохнешь, — объявил Серёжа Питерский. — И татский мир чище станет. Хуже пса полицейского, тьфу.
Всё же, перед смертью мне хотелось узнать, чего он так перевозбудился. На помощь пришёл бывший владелец тела. Оказывается, тать — это вор, преступник. А я их, выходит, оскорбил подобным вопросом. Ну что ж, ничего нового. В 2022-м году говорили про воровской закон, а в параллельном 1989-м — про татский кодекс. То же самое, но поэтично. Поскольку я так и стоял, викинг пришёл в лёгкое замешательство. Обдумывал удар.
— Дай мне руки, — потребовал Гриня.
— В смысле? — удивился я. — Как я это сделаю?
— Ты как будто в кругу, — объяснил он. — Выйди. Я стану. Ненадолго, ну!
— Ну нет, — возмутился я. — Ты потом так просто не уйдёшь.
— Уйду.
Ещё ни разу за время своих путешествий по чужим телам я не пытался передать управление кому-то другому. Но всё когда-то бывает впервые. Я сосредоточился и увидел на краю периферического зрения артефакт, про который говорил Гриня. Только не в виде круга, а скорее звёздочки. Подумал о ней, сосредоточился — и сразу ощутил перемену. Тело больше мне не принадлежало. Хотя при этом я наблюдал происходящее глазами каторжника и всё чувствовал.
— Серёня, Серёня! — сказал настоящий Гриня, и тембр неуловимо поменялся. — Ты сёня как, серёнькал?
И заржал гнусным, противным смехом. Удивительно, но он был поддержан как минимум двумя другими арестантами. Они так и катали по своим рецидивистским губам этот каламбур: серёня серёнькал.
— Чё, подойти хошь? — продолжал Гриня. — Так подходь, не дрейфь. Вот он я, стою. В стяжках мои крылья. А ты — вон какой соколик.
— А я не спешу, — улыбнулся Питерский. — Ехать нам долго.
— Продался небось синим? — подначивал его рецидивист. — Они тебе и ключ дали от цепянки?
— Ах ты, паскуда! — рявкнул неприятель. — А ну, возьми слова взад!
— Да ты просто обсерёнькался, Серёжка, — произнёс Гриня мерзким голосом. — И штанишки к жопке липнут.
Оскорбление оказалось последней каплей. После обидных слов противник ринулся в атаку. Он сделал несколько широких шагов, а тело Гриши до последней секунды оставалось расслабленным. Совсем расслабленным. Он только нагнулся и подался вперёд — самую малость. А потом — резко оттолкнулся от земли и совершил умопомрачительный кульбит. Что-то вроде обратного сальто, но с кандалами.
Я не думал, что это возможно. У меня дух перехватило от такой акробатики. Раздался хруст, звон, лязг. Гриня, между тем, спокойно приземлился на ноги. И как только у него получилось прыгнуть через голову в тесном кузове? От удара Питерский отлетел в противоположную часть грузовика. Из раны на его голове обильно текла кровь. Даже в тусклом свете мне было заметно, что череп получил повреждения.
— Ну, кто ещё желает Грине предъявить? — спросил рецидивист. — Кто тут татский кодекс своим поганым ртом мять будет? Предъявляйте. Предъявляйте, черти! Я вас всех запомнил. Я…
Молчание. Я физически ощутил страх, который исходил от остальных узников. Они боялись Грини. Да чего там, я и сам был в ужасе от него. Из последних сил я сконцентрировался на звёздочке — и перехватил управление телом. Пока он тут всех не поубивал. Речь рецидивиста прервалась на полуслове.
— Да чё, Гриня! — сказал один из узников, отодвигаясь по трубе назад. — Это чисто Серя забубнил. Нарушил, продался. Мы без претензий.
— Ага, — поддакнул ему другой. — На твоё место метил, болезный! Претензий нет, слышишь!
Раздался стон. Несмотря на страшные травмы, Серёжа Питерский был жив. Не слушая остальных узников, я приковылял к вору, как мог, нагнулся к нему. Извернувшись, проверил пульс. Да уж, черепно-мозговые травмы такой тяжести нелегко излечить даже в условиях современной медицины. А тут, на краю альтернативной России? Серёжа обречён. Впрочем, я не испытывал ни капельки сочувствия к жертве.
— Значит так, — рявкнул я, отходя от поверженного врага. — Зла я на вас не держу, черти. Моя цель — сбежать из тюрьмы. У кого есть план — готов выслушать. Помогу, чем смогу.
«Ты что такое балбочешь? Тут кроты! — раздался недовольный голос Грини. — Половина голубятни такая!»
— Маэстро, — сказал один из узников. — Серёню надобно добить.
— Это ещё зачем? — возмутился я.
— Татский кодекс… — пожал он плечами, насколько это позволяли цепи. — Врага — добивать. Друга — спасать.
«Добей, — посоветовал Гриня. — Я б добил».
— Значит так, слушай мою команду, голуби, — громко произнёс я. — Теперь врага добиваем только если… Только если раны не смертельные. А так-то Серёже Питерскому уже не помочь. У него травмы не совместимы с жизнью. Даже если бы за нами ехал реанимобиль — уже ничего не вышло бы.
Тут я, конечно, кривил душой. Бывают такие люди с богатырским здоровьем, которым крайне трудно умереть. И, видимо, несчастный Серёжа относился к их числу. Несмотря на массивную кровопотерю, он продолжал подавать признаки жизни. Рефлекторно двигал руками, хрипел, стонал. Но мне, как будущему врачу, была ненавистна идея кого-то добивать.
— Как так? — удивился один из арестантов. — Кодекс не мы скумекали! Сказано добивать, значится — добивать.
— Всё течёт, всё меняется, — туманно ответил я. — Сколько нам ещё ехать, братва?
Ответом мне было молчание. Видимо, произнесённое не сочеталось с их воровскими законами, но сказать мне об этом в лицо никто не решался. Дальше мы ехали в атмосфере неловкости. Гриня оказался прав: идею побега никто не развивал.
Странный у них кодекс: если один за всех, то почему никто не захотел мне помочь с побегом? Прошло некоторое время, прежде чем машина остановилась первый раз — довольно резко, из-за чего многие заключённые схватились за трубу. Потом грузовик тронулся, проехал ещё немного и замер снова. «Приехали» — подумал я.
— Ты — точно приехал, — мысленно ответил мне Гриня. — Ты кто такой, а?
В прошлый раз владелец тела не докучал мне своими вопросами. Я бы никогда не выбрал жить бок о бок с преступником. И зачем Тимофей меня так подставил? То, что меня действительно раздражало — это отсутствие какого-либо внятного задания. Миссии. Цели. Зачем я тут? Пребывание в унылой келье для послушников антимагов уже не казалось таким ужасным. Раздался скрип дужки замка. После этого дверь открылась — в проёме показался свет.
— Гриня! — удивился полицейский, увидев меня внутри. — Живой?
— Да, — машинально ответил я. — А что не так?
Свет с улицы слепил. Я будто перенёсся в прошлое, ну или в какую-то туристическую локацию. Мы находились внутри каменного города: позади были разные здания, не очень высокие. Справа возвышалось тюремное здание: на это намекали массивные решётки на окнах. Полицейский носил тёмно-синюю форму и, несмотря на холодную погоду, был одет довольно легко. Без брони и шлема.
— Да, господин Кренов! — рявкнул он. — Устав, слышал про такое? Ты хоть знаешь, кто я?
«Не-а! — предостерег меня Гриня. — Полный отказ. Шли его в преисподню, быстро».
Я решил выбрать нечто среднее, и просто промолчал.
— Выводи! — приказал Кренов.
Грузовик подъехал к высокой рампе, поэтому перейти на неё было нетрудно. Другие полицейские принялись выводить заключённых. В отличие от сопровождавших в поезде, эти парни были максимально спокойны. Полицейский со списком громко произносил фамилии и клички. И когда они дошли до умирающего Серёжи…
— Красный код! — крикнул кто-то изнутри.
Кренов тут же вбежал в кузов. Он появился обратно через пару минут, и лицо его искажала злоба.
— Кто? — рявкнул он. — Как?!
«Точно крыса, — сказал Гриня. — Так я его, о».
— Кто? — продолжал Кренов. — Все пойдёте под суд. Все!
Тут, видимо, заработал тот самый татский кодекс. Заключённые молчали, но не отводили глаз от грозного начальника. Кстати, в кандалах стоял только я, остальные носили наручники. Кренов внимательно обвёл взглядом каждого и остановил взор на мне. Да уж, выдержать его было нелегко. Очень тяжёлый человек!
— Гриня, твоих рук дело? — спросил он.
— Нет, — честно ответил я. — Пальцем его не тронул.
«Вот это правильно, — поддержал меня внутренний рецидивист. — Всегда в отказе сиди. И не вставай».
— Никак, Серёня хотел тебе должок отдать? — продолжал свой допрос Кренов, не слушая моих возражений. — А ты, значит, выжил? И ответил?
— Да он просто за поручень не держался, — беззаботно сказал я. — Вот и ударился.
«Скажи ещё, чтобы кусок замороженного мяса ко лбу приложили!» — потребовал настоящий Гриня.
— Так и было, — поддакнул кто-то из арестантов. — Упал, ударился.
— Угу, — поддержал его второй голос. — Крылья плохо пристегнули!
— Молчать! — крикнул полицейский. — Разговорчики.
Он присел на корточки и проверил целостность моих кандалов. Дёрнул руками так, что я еле удержался на ногах. Посмотрел мне в глаза. Рецидивист внутри головы тут же предложил уступить ему управление телом, чтобы он мог повторить свой удар в прыжке. Я отказался. Этот Кренов, по всей видимости, был крепким орешком. Но тоже, как и арестанты, крайне неприятный человек, с которым мне не хотелось общаться.
— Что, кандалики трут? — спросил он с гаденькой улыбкой, поднимаясь. — Две недели в них путешествуешь.
— Ага, — кивнул я. — Раз уж меня доставили к месту. И раз уж я выжил… Можно ли снять амуницию?
Кренов не оценил мой юмор. Он сощурил глаза, будто пытался заглянуть в мою душу:
— Выжил ты, да жив ненадолго, Гриня, — с постной улыбкой сказал полицейский. — Скоро всё решим, не боись.
Глава 4. Русский характер
Трудно представить себе место более гнетущее, более мрачное, чем русская тюрьма. Даже здесь, в альтернативной империи, атмосфера угнетала. Кандалы мне так и не сняли — пришлось ковылять в них. Железные дужки натёрли запястья, больно бились о наружную и внутреннюю лодыжки (те самые отростки, которыми мы любим биться о края мебели).