Крылатая Война. Начало Игры

Глава 3. Брат, сын, брошенный ребенок

«Вчитайтесь в историю любого героя: герой не станет героем, пока не появится монстр.»

Завывающий ветер и ледяной дождь, стеной льющийся с небес. В осенние вечера, подобные этому, лучше всего сидеть дома, держа в руках чашку горячего чая, и перечитывать любимый роман, но Аманда Аменс, закутавшись в шубу из белого меха, устроилась на заднем сиденье бронированного джипа, который теперь уносит её навстречу непроницаемому ночному мраку.

Люди, хорошо знающие эту особу, считают, что она похожа на хищную птицу, постоянно выискивают себе новую добычу и сейчас, в свете мелькающих молний, профиль Аманды действительно приобретает ястребиные черты.

– Мэм, мы на месте, – тихо говорит водитель.

Аманда никак не реагирует. Она видит прямоугольное трехэтажное серое здание и ограду, окружающую прилегающий к строению участок земли. «Больница для душевнобольных имени Доктора Ф. А. Аменса» – вот что золотыми буквами выложено на табличке, прибитой рядом с воротами.

Смеясь над людьми, камни ограды возвышаются, загоняя в клетку. Пугая, мешая дышать, сдавливая голову неизбежностью и страхом. Вокруг этого места воздух кажется влажным и застойным, пыльным.

Едва джип Аманды приближается к ограде, к ним навстречу выходит хмурый охранник. Заметив сгорбленную фигуру, водитель опускает стекло и быстро называет имя гостьи, демонстрирует пропуск, после чего ворота открываются. За ограждением оказывается небольшой сад, из-за дождя кажущийся декорациями для фильма ужасов: дорожки из гравия, невысокие заборчики с острыми наконечниками, покосившиеся деревья. Низкие с торчащими в разные стороны ветками кусты.

Подъезжая к самому порогу здания, джип тормозит. Слуга выходит из машины первым и, держа зонт, открывает дверь своей госпоже. Та сразу же проходит в помещение. Стук каблуков по каменному полу рваным звуком разрезает тишину. Дрожащий на стенах свет белых панельных ламп сочетается с духотой и холодом.

Аманда спешно подходит к встречающему ее блондину. Тот стоит с невозмутимой улыбкой на губах. На мужчине серый костюм, волосы чуть растрепаны, а выцветшие зеленые глаза смотрят спокойно-изучающе, готовясь отразить внезапное нападение. Маркус, хорошо знающий гостью, не может не ожидать подвоха.

– Здравствуй, сестрица.

– Я получила известие о срочной новости. Что произошло? – холодно спрашивает Аманда, не обращая внимания на вежливость.

– Думаю, лучше пройти в мой кабинет, – предлагает ей брат.

– Не испытывай моё терпение, Маркус. Я приехала не ради того, чтобы тешить твоё самолюбие, – резко отвечает женщина. – Что случилось? – уже жёстче задает вопрос она.

– Мы наконец убили предателя Майкла и его жену, – блондин явно доволен собой, несмотря на все нападки сестры, говорит, не скрывая улыбки.

– Актавиусы мертвы? – Аманда, словно хищник, поймавший добычу, подаётся вперёд. В её голосе не остаётся ни капли скуки, а в глазах зажигается огонь интереса.

– Да, – подтверждает Маркус.

– А ребёнок? Вы ведь забрали её? – вопросы сыплются дождём.

– Нет.

Минутная тишина воцаряется после такого ответа. Слышно даже то, как на руке телохранителя, стоящего у входа, отстукивает секундная стрелка часов.

– Какого чёрта, Маркус? Целью было заполучить девчонку! – срывается на крик Аманда.

– Я знаю. Замолчи и хоть раз в жизни дай мне договорить, – в голосе мужчины впервые мелькает нечто, напоминающее раздражение. Этот разговор, в котором он не получил должной (и заслуженной) похвалы, действует блондину на нервы. – У этого ребёнка есть Дар. Только благодаря ему она сбежала от Фредерика, создала воронку-переход.

– О-оо… – Аманда не скрывает ни предвкушения, ни злости. – Значит, мы просто обязаны найти её, Марк.

– И найдём. Сил у малышки было мало, она не могла прыгнуть далеко. В другой мир точно бы не ушла. Расслабься, Мани.

Несколько мгновений женщина смотрит на брата, оценивая, раздумывая, решая, а затем говорит:

– Действительно стоит пойти к тебе и отметить, – она даже не обращает внимания на ненавистную форму своего имени, оказывается слишком заинтересована другим.

– Я тоже так думаю, – Маркус берет сестру под руку и они начинают подниматься по лестнице. – Наконец-то мы сошлись во мнении, – хмыкает он.

– Если будешь меня дразнить, уеду. И сам станешь разбираться со всем, ясно? – Аманда вырывает у него свой локоть, берется за перила.

– Да, да, успокойся.

Они проходят в кабинет, запирают за собой дверь. Отрекаются в этот момент ото всего остального мира, остаются в своём собственном, темном и наполненном тягучим, давящим на сознание воздухом, пропитанным духотой.

Разговаривают уже тише.

Аманда занимает место в кресле, закидывая ногу на ногу и расслабляясь. Ощущает себя как дома.

– Ты уже решил, какую стратегию мы будем использовать для подготовки детей? – спрашивает женщина будничным, обычным тоном. Будто речь идёт о школьной программе. В каком-то смысле, так и есть.

– Конечно, – Маркус кривится, ему не нравится эта тема.

Блондин подходит к буфету, открывает бутылку вина, достаёт бокалы, протягивает один сестре.

– Расскажешь? – из уст Аманды это звучит как приказ, а не как просьба.

– Не сейчас, если позволишь, – мужчина подходит к столу, опирается на него спиной. – Ты не ответила: как прошла поездка?

– Скучно, – блондинка отпивает бордовую жидкость. – Даже с охотой в этом мире скучно. Никакого разнообразия. Как там мой сын?

– В полном порядке, – охотно отвечает ей брат. – Делает успехи.

– Надеюсь на это, – сухо произносит Аманда. – Как часто он бывает в подвалах?

– Постоянно, – Маркус хмурится. – И мне это, если честно, не нравится.

– Что, прости?

– Я не хочу, чтобы этот ребёнок всё время проводил в чертовых подземельях. Он почти не выходит на свет, – объясняет блондин.

– Это естественно для таких как мы. Для него тем более.

– Это неправильно. Ему всё равно придётся пройти через них, так почему бы сейчас не дать парню немного свободы? – спрашивает Маркус, нервно крутя в пальцах бокал.

– Она ему не нужна, – спокойно пожимает плечами женщина. – Разве ты хоть раз видел у этого мальчика желание погулять или встретится со сверстниками?

– Я понимаю, к чему ты клонишь, но он не…

– Он уже такой, каким мы его сделали, – перебивает брата Аманда. – Удачный эксперимент. Разве мы не этого добивались?

– Не уверен, что это можно назвать удачей, – качает головой Маркус. – Твой сын не считается живым существом. Он наполовину монстр.

– Идеальное оружие.

– Просто очередной сломанный ребенок, – возражает мужчина.

– Мы тоже такими были, если помнишь.

– Нет. Не такими, – Маркус чуть прикрывает глаза. – Нам по крайней мере давали выбор.

– А потом, – Аманда рывком поднимается с кресла, подходит к брату. – Отнимали это право также легко, – её настроение вдруг вновь меняется. – Всё, хватит. Не желаю больше об этом.

– Как скажешь.

И больше в тот вечер о сыне блондинки действительно не заговаривают.

Гроза, бушующая снаружи, лишь усиливается, чуть приглушает их резкие голоса, желая заткнуть их обладателям рты, прекратить ненавистный, жуткий разговор, не сулящий ничего хорошего.

Дождь, молотящий в окно комнаты, где проводят вечер Аменсы, не слышит, не разбирает произносимых слов, не видит тёмных фигур на фоне светлой комнаты.

Зато их видит семилетний мальчик с насквозь промокшими от дождя тёмно-каштановыми волосами и зелеными глазами, полностью лишенными эмоций. Это сын Аманды, Кайл. Одинокий, никому не нужный, брошенный. Бродящий по пустым коридорам призрак.

Он живёт вместе с дядей здесь, в больнице, и часто стоит на дорожках из гравия, пересекающих парк, глядя в какое-нибудь из окон. Сегодня его выбор пал на то единственное, в котором горит свет. Нельзя сказать, что Аменсу-младшему интересно шпионить за старшими. Он делает это исключительно от скуки, ведь больше нечем заняться в огромном и пустом здании. Разве что снова начать бродить из одного темного помещения в другое. А это занятие разнообразием не отличается.

Ледяные капли барабанят по мальчишеским плечам и спине, вокруг завывает ветер, холод кусает голую кожу, но Кайл вовсе не спешит уходить. Он видит два тёмных силуэта, видит, как они сближаются, как падает со стола бутылка, разбиваясь с тихим звоном о ножку стола, и как одно скрытое полумраком тело склоняется над другим.

Кайл сдвигается с места и шагает ко входу в здание лишь тогда, когда свет в окне кабинета Маркуса окончательно гаснет. На протяжении всего этого времени лицо мальчика остаётся равнодушным, на нём не видно ни одной эмоции, глаза и вовсе выглядят какими-то безжизненными, пустыми, пугающе спокойными. Кайл идёт, глядя вперёд, слегка пошатываясь. Даже его дыхание неправильное, неровное, слишком тихое. Будто любое проявление жизни даётся этому ребёнку с большим трудом. Но самому мальчику это не кажется неправильным или жутким. Он привык к собственному телу, практически не ощущающему ни тепла, ни холода. К сердцу, стук которого слышится слишком медленным и неравномерным для живого человека. Иногда, правда, Кайл часами сидит, разглядывая собственные руки, кожа на которых время от времени выцветает, приобретая нездоровый бледно-серый оттенок. Но и тогда в его взгляде не появляется отвращения, скорее – интерес, желание понять, изучить.

Мальчик идёт, его шаги гулким эхом разносятся по коридору. На стенах вокруг, давящих на сознание, мешающих дышать, пляшут тени. Пыхнет сырой пылью, такой, какая обычно бывает в подвалах. В старых подвалах с нехорошей историей.

Кайл спускается по узкому коридору, не считает ступеньки, ведь уже давно точно знает, сколько их, даже смотреть под ноги не нужно.

Мальчик не вернется до утра. Он останется в подземном лабиринте до самого рассвета. Аменс-младший слишком не любит свет солнца, чтобы проводить время на улице и наслаждаться этим. Ему куда приятнее бродить здесь, во мраке и холоде. В абсолютном одиночестве. Крысой шнырять по коридорам, дышать тихо-тихо, слушая капающую откуда-то воду.

Пока его не позовут, не прикажут прийти, Кайл будет наслаждаться этим местом столько, сколько захочет. И вряд ли кто-то станет ему мешать.

Темнота поглощает Аменса-младшего, принимая в свои объятия. Кайл, оказываясь в подземном лабиринте, ощущает, как его обволакивает знакомым холодом. Чужой страх растворяется в воздухе, им пропитано всё вокруг.

Мальчик прислушивается. Откуда-то капает вода. Его собственные шаги, гулким эхом разносящиеся по коридору, слегка оглушают, кажутся чем-то лишним в тишине, царящей в этом месте.

Нескончаемые двери тянутся с обеих сторон коридора. Здесь нет окон, нет никакого света, кроме тусклых, мерцающих бра.

Буря на улице бушует всё сильнее, грозится вырвать с корнем деревья в саду. Дождь с силой бьет в окна, намереваясь разбить толстое стекло на осколки и пронзить ими всех обитателей этого мира. Надрывно завывает ветер, попавший ненароком в щели, мечущийся в них. Сердце непроизвольно сжимается от этих звуков, ладони немеют, а в легких появляются фантомные мелкие-мелкие камушки. Первородный страх носится, мечется в этой силе, заставляет испуганно оглядываться и думать о собственной жизни, даже если человек сидит в самом безопасном доме. Природа внушает ужас лучше любого оружия.

В этот вечер мальчик является не единственным брошенным ребёнком, блуждающем в одиночестве.

Лишенная семьи, испуганная, потерянная, попавшая в чужой мир. Она идёт, не глядя вперёд, чуть пошатываясь. Лес шумит вокруг, капли стучат по тёмным листьям, земля песком шуршит под ногами. Жуткая темнота ползёт отовсюду, нагоняя, пугая, норовя поймать и сожрать. Ветер, завывающий со всех сторон, оглушает, заставляет обнимать себя руками и тереть плечи, чтобы разогнать тепло по телу, хоть как-то согреться. Время от времени девочка медленно осматривается пустым взглядом, а затем продолжает идти вперёд, даже не разбирая дороги. На её светлой одежде, привычной для этого мира, с каждой секундой промокающей всё сильнее, еще виднеются невысохшие темные капли крови. Чужой крови, брызгами отлетевшей от разорванных шей Майкла и Талии.

Запахи, витающие вокруг, бьют по рецепторам с такой силой, что любой бы начал морщиться. Они кажутся слишком резкими, даже неприятными, режущими слизистую глаз и носа. Грубым и чужим всё ощущается, хочется от этого убежать как можно скорее, неважно куда.

Но слёзы по щекам Киры текут совсем не по причине восприятия мира вокруг. В сознании девочки всё ещё раз за разом погибают её родители. Как фильм, зацикленный на одном моменте.

Райвен плачет, даже не понимая этого. И идёт тоже совершенно бездумно, тело само двигается, не подчиняясь глупому порыву сесть, свернувшись в комочек под первым попавшимся деревом, и кричать-кричать-кричать. Потому что нельзя ни звука издавать, потому что спастись необходимо, об этом все инстинкты сейчас твердят откуда-то изнутри, заставляя продолжать двигаться.

В какой-то момент девочка падает, ударяется о землю и мелкие камни, лежащие среди травы, ладонями, коленями и лицом, разбивает губу, но, даже не заметив этого, встаёт и идёт дальше, слушая, как хрустят под её ногами ломающиеся ветки. Её сердце бьется слишком ровно и неторопливо для той, кто всего несколько часов назад потеряла семью. Тело кажется неправильно спокойным, оставшаяся в живых Актавиус остается невозмутимой только благодаря тому, что Талия вложила в голову дочери с помощью Дара эту инструкцию, застрявшую в подсознании.

Глава 4. На новом месте

"Каждому ребенку нужен мир, где можно смеяться, танцевать, петь, учиться, жить в мире и быть счастливым."

Первое, что слышит Кира с утра в свой первый день в очередном приюте (за последние четыре года их было достаточно) – резкие голоса. Их три, доносятся со всех сторон, оглушают и заставляют жмурится, потому что голова ещё болит. Девочка нехотя приоткрывает один глаз, чтобы осмотреться. Вокруг царит хаос. Не похожий даже на суету, а абсолютно неконтролируемый, какой-то безумный.

Двое из воспитанниц, находящихся в комнате, громко и со злостью спорят о том, кому принадлежит какая-то там ленточка. Выкрикивают слова, сливающиеся в какой-то непонятный шум, толкаются. Мягко говоря, производят не лучшее впечатление на новенькую. Та и сама не спешит показываться: лежит, молча наблюдая. Встревать в перепалку не хочется, пытаться разнять – тем более. Желание лечь обратно подпитывает усталость, а необходимость вставать – здравый смысл.

Наконец две незнакомки убегают, оставляя после себя тишину. И тут наконец Кира замечает свою третью соседку, всё это время сидящую на кровати напротив. Спокойная, с длинными, чуть вьющимися золотыми глазами и ярко-голубыми глазами, она не двигается, смотрит прямо в глаза новенькой. Так пристально, что, кажется, глядит прямо в душу, изучает.

Кира медленно садиться, оставаясь завернутой в одеяло. Конечно, это не защита, но в мягком, успокаивающем теплом коконе гораздо приятнее вести диалог. Особенно с незнакомкой. Особенно если не знаешь, как на тебя отреагируют.

Несколько мгновений проходят в напряженном, тяжёлом молчании, которое прерывается, когда светловолосая вдруг произносит неожиданно:

– Я Эмили. Эмили Токко, – представляясь, девочка убирает спадающую на лицо прядь за ухо. – Надеюсь, ты не будешь здесь слишком одинокой.

– Кира, – отвечает новенькая. – Они всегда такие? – смотрит на дверь, намекая на сбежавших соседок.

– К сожалению, – пожимает плечами голубоглазая. – Близняшки, обе упрямые и вспыльчивые, – она встаёт, указывает на одежду, лежащую на тумбе. – Не стоит опаздывать на завтрак в первый же день. И в следующий раз советую класть вещи в ящик тумбы, твой – самый нижний. А то уронят за спинку кровати и не заметят.

Шатенка кивает. Как ни странно, Эмили не уходит. Наоборот, прикрывает дверь, давая возможность нормально переодеться. Кира этим сразу пользуется. Едва закончив с одеждой, поворачивается к Токко. Та выходит в коридор и делает знак рукой, мол, иди, я покажу, как тут всё устроено. И новенькая следует за ней, потому что, во-первых, делать больше нечего, а, во-вторых, разумный компаньон – хороший способ не потеряться в здании, где коридоров и комнат даже на первый взгляд слишком много.

– Весь верхний этаж отведен под жилые комнаты, но после подъёма тут мало кто бывает, так что, если захочешь посидеть в одиночестве – добро пожаловать, – рассказывает Эмили. – Внизу столовая и классы, в которых проходят уроки. На улице можно гулять без присмотра только если не получаешь в течении недели ни одного замечания, занятия всегда по расписанию.

Шатенка не отвечает, предпочитает молча слушать, изучать. Так они и спускаются по лестнице. Токко всё говорит и говорит, новенькую это заставляет улыбаться. Потому что солнечная золотоволосая девочка, прыгающая через ступеньки, выглядит милой и настолько жизнерадостной, что заряжает позитивом.

У подножия лестницы стоит та самая женщина, которая прошлым вечером встретила Киру у забора и довела до комнаты. Заметив девочек, брюнетка сразу поворачивается к ним, приветливо улыбаясь.

– Здравствуйте, мисс Дивлоу, – бодро здоровается с воспитательницей Эмили. – Как у вас настроение?

– Доброе утро, – произносит брюнетка, поправляя часы. – Хорошо, спасибо, что спросила. Ты проводишь экскурсию нашей новенькой?

– Ага, – говорит Токко. – И нам, кстати, уже пора на завтрак, – светловолосая утягивает застывшую на месте Киру за собой, в смежное помещение, которое оказывается просторной столовой. – Ты чего?

– Не знаю. Как-то слишком много вокруг… – шатенка с беспокойством оглядывается.

– Ребят? – понимающе спрашивает Эмили. – Ты привыкнешь. Идём, а то все хорошие места займут, и придётся сидеть на проходе.

Новенькая кивает, позволяет вести себя к краю длинного прямоугольного стола, где ещё пустует часть скамейки. Остальные места уже оказываются заняты другими воспитанниками.

– Сюда, – бодро командует Токко.

Кира садится и старается слиться со стеной. Не то чтобы ей некомфортно или неприятно находится среди сверстников, просто непривычно. Слишком много лиц, слишком много шума. Она до сих пор не привыкла именно к этому аспекту приютов. И каждый переезд как испытание – получится ли влиться?

Пока воспитательницы расставляют тарелки и стаканы с водой, раскладывают ложки, дети сидят, дожидаясь того момента, когда приготовления будут закончены.

Новенькая в очередной раз кивает и решает больше пока ничего не спрашивать. Она сидит тихо, следит за тем, что делает Эмили, чтобы не привлекать к себе внимания глупыми ошибками, но светловолосая и сама старается помочь, шепчет тихо и осторожно, но достаточно внятно, чтобы понять:

– Не трогай, пока не скажут, что можно начать есть, иначе заработаешь замечание.

Кира кивает, перед ней ставят тарелку с чуть жидковатой, ничем не пахнущей кашей. Затем воспитательницы отходят и встают у стены, а та из них, что одета в длинное серое платье и выглядит самой старшей, холодно произносит:

– Можете приступать к еде.

Воспитанники сразу начинают синхронно стучать ложками. Едят жадно и быстро, не тратя времени на разговоры и почти не обращая внимания друг на друга. Все, кроме новенькой. Она неуверенно набирает в ложку немного каши, кладёт в рот. И буквально спустя пару секунд, когда приходит мерзкое послевкусие, морщится, прекращает есть. Здесь еда ещё противнее, чем в предыдущих приютах. Кира берет стакан с водой, делает несколько глотков. Не оборачивается на воспитательниц, старается сидеть тихо.

Токко видит, что делает Кира, но никак не комментирует. А через несколько минут старшая из смотрительниц снова заговаривает.

– Завтрак окончен. Всем разойтись по классам.

В её голосе не слышно никаких эмоций, он кажется почти безжизненным. У шатенки от этого по спине пробегают неприятные, холодные мурашки. Эмили успевает толкнуть шатенку в бок и схватить за локоть, поднимая со скамьи, прежде чем их сметает толпа. Светловолосая сама отводит новенькую, легко избегая столкновений с другими, прямо к мисс Дивлоу.

– Извините! – поразительно, как только у такого милого ребёнка может настолько звонкий голосок. – Извините! – Токко даже не кричит, просто говорит чуть громче, чем обычно, и этого, как ни странно, оказывается достаточно.

– Эмили, солнце, что случилось? – сразу спрашивает мисс Дивлоу.