Инфер – 11

– «Мести»? – переспросил я.

– Мести, сеньор! – твердо ответил он – Кровной мести!

– И где она?

– Кто, сеньор?

– Месть, – я неприятно улыбнулся, глядя ему в глаза.

Вытянув руку, я упер палец ему в грудь, прижав гвоздь к телу:

– Ну носите вы эти амулеты мести. Дальше что? А никакого дальше и нет. Все случилось больше пятидесяти лет назад. Твой отец так и умер с опаленным гвоздем на груди… но не отомстил. Ты сколько уже эту штуку таскаешь на шее?

– Сорок лет! Не снимая!

– Сорок лет… надо же… – я усмехнулся шире. – Альбаир своего добился.

– Это чего же?

– Думаешь просто так эти гвозди подписаны его именем? Нет. Это такой же символ страха, как сжигание заживо. Тем, кто увидел сжигаемого на кресте заживо, уже никогда не стереть этого из памяти до самой смерти. Еще в древности это хорошо знали и использовали. Прострелить кому-то голову… страшно, но может и забыться. А вот если с кого-то живьем содрать шкуру или убить путем срезания с его тела тысячи кровавых кусочков… либо сжечь заживо… вот это запомнится навсегда. Это вселит страх не только в твою собственную голову, но и в головы твоих детей, которых ты воспитаешь с желанием мести и… вечным страхом перед Альбаиром и его сворой.

– Страхом?! – рука охранника упала на рукоять навахи за поясом. – Я боюсь?!

– Не боишься?

– Нет!

– Тогда тебе вон туда, – сориентировавшись, я указал на запад и по случайности туда же указал прожектор, высветив темную булькающую воду и колышущиеся комки островков водорослей. – Альбаир где-то там. И его ублюдки тоже там. Разворачивай лодку – и вперед. Рано или поздно ты найдешь если не самого Альбаира, то хотя бы пару его шавок – вот тогда и берись за наваху, амиго, а не сейчас в бессильной попытке доказать свою крутость. И не надо говорить о твоей службе и чувстве долга – вендетта всегда важнее. Отправляйся и мсти. Тебя никто не держит.

Он уставился на меня немигающим пьяным взглядом. Я задумчиво изучал его лицо. Прошло около минуты и… он с шумом выдохнул и поник, убрав руку с оружия.

– Налей мне! – велел он сорванным голосом замершему парню рядом.

Тот поспешно подхватил бутылку, едва не выронил, чуток пролил, но все же разлил по стопкам, а сам сделал пару больших глотков прямо из горла, медленно отступая в тень. Судя по его виду, он мечтал только об одном – чтобы его не прогнали и не лишили возможности дослушать разговор.

Я заговорил первым:

– Месть… это для тех, кто будет мстить. Неважно, хочешь ты мстить или нет, боишься или нет, считаешь это правильным или нет. Главное – ты будешь мстить. Ты подготовишься, разработаешь план, каким бы он ни был, наточишь наваху и отправишься мстить, твердо зная, что идешь разменивать свою жизнь на чужую. Или не станешь ничего подготавливать: увидел, напал и – плевать, что там будет с тобой лично. Вот что такое месть, амиго. Она для тех, кто действует… а не просто носит шнурок со старым гвоздем на шее…

Он молчал. А я, сделав еще глоток текилы, задумчиво продолжил:

– А он действует умно… и живет долго… пятьдесят лет назад уже орудовал в глубине материка? За полвека придвинулся почти вплотную к побережью, создав здесь пока не трогаемую им буферную зону. Как же, сука, умно…

– Почему умно, сеньор? – это не удержался от вопроса затихший в сумраке парень рядом с прожектористом, решивший, что сон не для молодых. – Почему?

– У побережья в тропиках всегда больше жратвы, – равнодушно ответил я. – Здесь соединяются вместе дары суши и океана. Неурожай в одном месте – жрешь больше с другого источника. Нет охоты – рыбачь, собирай моллюсков. Океан стал дарить меньше – топай в джунгли, лови рыбу в реках. Поэтому вытеснение населения в прибрежную зону не обречет его на голод и заодно успокоит, не заставит думать о возвращении назад в родные джунгли. Умно… очень, сука, умно… От этой продуманной тактики пахнет серой слизью…

– Что?

– Да так… ничего… и еще, амиго, – я снова ткнул старшего охранника в грудь, – ты до этого тихонько так выяснял, что лично я думаю о Альбаире, прежде чем сознаться в своей к нему ненависти. Так вот… в следующий раз можешь не спрашивать и не выяснить ни у кого. Даже если точно будешь знать, что это боец Альбаира, – смело изливай ему душу и признавайся в ненависти.

– Это почему же?

– Потому что их это обрадует. Все, что они делают, так это вселяют во всех вас страх перед белым полководцем Альбаиром. Сожжение заживо, гвозди, вырезание всего селения, бродящий там Зверь… все это работает как одна большая стена, не позволяющая вам даже думать о том, чтобы вернуться на запад, откуда вас выгнали. И ты – яркий пример. Твой дед был сожжен заживо, твой отец видел это и передал ненависть и… панический страх тебе и твоим братьям, после чего прожил свою жизнь и умер с гвоздем на груди. Ты и твои братья… проживете свою жизнь, передадите ненависть своим детям и умрете с амулетами мести на груди или передадите старшим. Но никто из вас даже не сунется на запад. Никогда. И дети ваши не сунутся. А еще лет через тридцать амулеты сначала повиснут на стенах под вашими аляпистыми портретами, сделанными сельскими художниками, потом перекочуют на дно сундуков… и вы окончательно забудете про месть… но не про страх, что запрещает вам даже смотреть в сторону запретного запада… Ну что… я достаточно разогрел твое чувство мести своим словами, амиго?