Хроники древней звезды

Глава 1. Крысиная нора.

Ветер, пахнущий речной водой и жжёной листвой, хлестал Богдана по лицу. Он мчался по набережной, и алые клены, выстроившиеся в ряд, мелькали слева кровавым пятном. За ним гнались. За спиной, как тени, висели двое. Богдан их не видел, но кожей ощущал смертельный холод, исходивший от преследователей.

Резкий поворот в узкий проулок между глухими стенами гаражей — последний акт отчаяния. Надежда вырваться на следующую улицу умерла, едва успев родиться. Тупик. Высокий забор с колючей проволокой намертво преграждал путь. Воздух здесь пахнул грязью и кислым душком гниющих отбросов.

В самом углу, у сложенного из старого кирпича забора, темнела груда городского отребья: спутанные провода, сломанные ящики, чёрные разорванные пакеты с тёмной жижей. И на самом верху — большой, промокший до серости лист гофрированного картона, будто саван для всего ненужного.

Шаги преследователей уже заполняли узкое пространство переулка. Они знали, что он здесь. Богдан, не раздумывая, нырнул в кучу хлама. Острая пружина впилась в бок, в нос ударило смрадом плесени и разложения. Он натянул на себя тяжёлый, мокрый картон, вжался в мусор, стараясь не дышать, пытаясь слиться с гнилью и тленом.

Они вошли бесшумно. Двое. Их высокие, широкоплечие силуэты чётко вырисовывались на фоне чуть более светлого ночного неба, словно вырезанные из чёрной бумаги. Они замерли, осматривая тупик. Ни слова, ни звука. Только свист осеннего ветра в проводах где-то наверху.

Они начали приближаться. Медленно, неотвратимо. Их тени поползли по стенам, накрывая его укрытие. Отступать было некуда. Сзади — холодный, непробиваемый кирпич. Впереди — смерть в лице двух безмолвных призраков.

В Богдане что-то щёлкнуло. Острый, холодный компас страха и ярости указал единственное направление — атака. Он не собирался сдаваться. Не в этот раз...

Лёжа на боку, он приподнял край картона. Пистолет уже был в его руке — холодный, тяжёлый, знакомый. Он не целился. Он просто навёл ствол в центр ближайшего силуэта и спустил курок.

Резкий, сухой звук — громоподобный в оглушающей тишине , ударил по стенам . Отдача выстрела толкнула руку. Первая пуля ударила ближайшего убийцу в живот. Он рухнул на асфальт с глухим стоном, и его крик был первым и последним звуком, который Богдан от них услышал.Раздался хлопок.

Второй замер на мгновение, его силуэт дрогнул, рука рванулась под куртку.

Вторая пуля, выпущенная почти сразу же, нашла свою цель. Силуэт дёрнулся, осел на землю и упал на тело спутника.Хлопок.

Тишина. Глубокая, давящая, оглушённая тишина, в которой было слышно, как где-то далеко сигналит машина. Пахло порохом, пылью и свежей кровью.

За пределами переулка истерически залаяла собака. Резкий, испуганный лай, который почти сразу же перешёл в скулёж, будто кто-то велел «псине заткнуться».

Богдан лежал неподвижно, прислушиваясь. Пистолет лежал в руке горячий от выстрелов. Его серые глаза с холодной ясностью смотрели на тела, распростертые на асфальте. Ни страха, ни паники еще не было. Только ледяная концентрация и понимание: нужно бежать, нужно исчезнуть.

Богдан отбросил картон, поднялся, машинально смахивая с костюма прилипшие травинки и сор. Он не подошёл к телам. Он уже всё понял. Осознание пришло внезапно: они мертвы. Он их убил. Кровь и вид неподвижных тел заставили содрогнуться. Пистолет в руке задрожал. Усилием воли Богдан подавил в себе эти эмоции. Сейчас не до укоров совести. Потом. А сейчас — бежать. Быстро огляделся. Прислушался к ночи. Ни новых шагов, ни криков. Только ветер выл.

Богдан развернулся и скользнул в темноту, двигаясь быстро и бесшумно, как и его преследователи всего несколько минут назад. Он растворялся в ночи, становясь её частью, оставляя позади лишь два тёмных пятна на асфальте и память о двух хлопках, разорвавших ночь. А в голове стучала одна мысль: «Это ещё не конец. Это только начало».

Глава 2. Ночной кофе с привкусом жо…

Тихое ночное кафе. Тишину нарушали лишь похрапывание за стойкой да навязчивый шум автомойки за окном, похожий на жужжание гигантского шершня. Прячась за кадками с цветами, посапывал полненький официант в белом фартуке; его квадратные очки сползли на кончик носа. А за окном, в брызгах пены, работал конвейер по очистке «стальных коней».

Богдан сидел за столиком в самом углу, в тени, куда не доставал тусклый свет единственной работающей лампы. Перед ним стояла белая стерильная кружка, от которой поднимался тонкий пар, источающий кофейный аромат. Он не пил. Он смотрел на тёмную гладь кофе, словно надеясь разглядеть в ней ответы.

Его руки лежали на столе неподвижно. Сбитые костяшки пальцев, под ногтями — засохшая земля и что-то тёмное, что могло быть ржавчиной от старой пружины, а могло — и нет. Рукава дорогого костюма были в полосах грязи, на локте зияла дыра. Элегантный IT-гений, купавшийся в лучах доверия менеджеров, теперь походил на бомжа, случайно забредшего в приличное заведение.

В голове, вопреки воле, прокручивалась плёнка прошедшего вечера. Не вся, обрывочно. Больше — ощущения. Холодный пот на спине. Резкий запах гнили из груды хлама. Оглушительная тишина, наступившая после двух сухих хлопков. И эти силуэты на фоне ночного неба — безликие, но абсолютно уверенные в своём праве на него охотиться.

«Афера», — беззвучно прошептали его губы. Слово казалось теперь таким наивным, почти детским.

Она была, черт возьми, почти гениальной в своей простоте. Небольшой, уютный, почти «семейный» банк. Жадные до сверхприбылей топ-менеджеры, желавшие тихо, без лишнего шума, вложить деньги вкладчиков в «хайповые» крипто-активы. Вкладчики, разумеется, в курсе не были. Что открывало перед Богданом просто роскошные перспективы. А если бы эти деньги вдруг… испарились? Куда пойдут банкиры? В полицию? «Здравствуйте, мы незаконно распорядились чужими миллионами, и их у нас украли». В суд? С тем же успехом можно было надеть наручники сразу.

Им были нужны специалисты. Уверенные в себе, с блестящими презентациями и знанием модных словечек. И тут появился он — Богдан, со своей командой таких же голодных до лёгких денег айтишников. Он рисовал им радужные графики, сыпал терминами, говорил о блокчейне и децентрализации с таким блеском в глазах, что они покупались с потрохами.

И вот живые, пахнущие потом и жадностью деньги превратились в эфемерные цифры на экране. Правда, потом часть этих цифр — весьма солидная — бесследно растворилась в цифровом океане. Технический сбой. Случайная сегментация в коде. Непредвиденная волатильность. Одним словом, ошибка природы. Его ребята разводили руками с наигранным недоумением. Банк негодовал, но кричать на всю Ивановскую не мог. Афера удалась.

Если бы не одно «но»… — мысленно усмехнулся он, горько и зло.

Это самое «но» оказалось размером с гору и с кулаками боксера. За безликими «вкладчиками», как выяснилось постфактум, стояли не пенсионеры и мелкие предприниматели, а очень серьёзные криминальные структуры. А сам уютный «семейный» банк был всего лишь ширмой, краником для отмывания гигантских денежных потоков.

Такие люди в суд не обращаются. У них свой, куда более простой и эффективный суд. Очень быстрый и не апеллирующий к статьям уголовного кодекса.

Спортивного вида ребята с каменными лицами вошли в их офис без стука. Его команду — этих наивных гиков, думавших, что играют в увлекательную компьютерную игру, — больше никто не видел. И вряд ли найдут. Разве что через пару лет в лесу, под слоем хвороста, или на дне реки, с бетонными тапочками на ногах.

Но было абсолютно ясно, что перед исчезновением они рассказали всё. Слили все пароли, все схемы, все имена. И главное имя — его.

Те суровые парни, что шли за ним по пятам, знали его в лицо. И даже, ему казалось, его запах. Они шли не просто убить. Криминалу нужна была показательная, мучительная казнь. Чтобы выжечь клеймо на всей тусовке маменькиных хакеров раз и навсегда. Чтобы другим было неповадно.

Он поднял взгляд от кружки и увидел своё отражение в тёмном окне. Измождённое лицо, растрёпанные волосы, серые глаза, в которых читались усталость и ледяная ярость, что спасла ему жизнь в переулке.

В голове всплыло глупое детское воспоминание — сказка про Снежную Королеву. Её приказ Каю: сложить из льдинок слово «Вечность».

«И приказала Каю Снежная Королева сложить из букв слово "счастье"», — мысленно продолжил он. — «И видит Кай, лежат перед ним четыре буквы: "Ж", "О", "П" и "А"».

Он резко отхлебнул кофе. Он был холодным и горьким. Как правда.

Из вороха раздумий Богдана вырвала тень, что покрывалом легла на стол. Чёткий силуэт шляпы с полями, как в фильмах про гангстеров. Сверху из-за плеча раздался голос, аристократичный и умудрённый, словно отлитый из бронзы и вековой пыли библиотечных фолиантов:

— Не правда ли, промозглая ночь! Так подходит для побега.

Глава 3. Костяной Левиафан у Берега

Остров впивался в океан каменным кулаком — скалы вздымались костяшками, ущелья чернели трещинами на старой коже. Волны цвета свинцовой пули с глухим рокотом разбивались о его берега, отступая с шипением. Узкие полоски песчаных пляжей, отвоёванные у каменистых обрывов, казались неестественно бледными на фоне тёмной громады суши. За ними вздымалась стена непролазного лиственного леса — древнего, молчаливого, полного невидимых глаз и шёпотов, обрывавшихся, стоило лишь прислушаться. Вековой лес не пускал чужаков в сердце острова. Люди цеплялись за побережье, их жизнь была вечной борьбой с камнем и морем. С большим трудом они отвоёвывали у каменистой почвы крошечные участки пахотной земли, ограждая их низкими стенами из камня. Деревни, разбросанные по берегу, были похожи на раковины, выброшенные прибоем, — маленькие, хрупкие, уязвимые.

Крестьяне боялись леса. Существа, обитавшие в непролазной чащобе, не терпели, когда сводили деревья или ставили новые загоны. Они накапливали ярость, тихую, как рост мха на северной стороне скал, и тогда из тьмы меж стволов раздавался вой, от которого стыла кровь. Жители леса выходили на опушки, чтобы загрызть редкий скот, а иногда и тех, кто осмеливался оказаться у кромки их владений. Даже солдаты малыми группами не отваживались уходить далеко от берега. Тень леса была для них границей мира.

Единственным спасением — каменным сердцем и щитом этого негостеприимного края — был Форт-Маяк.

Крепость, дополненная башней, стояла на краю мыса, подобно сторожевому псу, повёрнувшемуся мордой к океану. Высокая башня, сложенная из базальта, вздымалась к небу. Её вершину венчал могучий кристалл, заключённый в железную оправу, — его зажигали каждую ночь, и тусклый, но упрямый свет давал надежду немногим кораблям, что решались заходить в эти воды. Башню окружала мощная стена, высотой в два человеческих роста, с единственными воротами, обращёнными не к морю, а к острову.

Сюда, под защиту замшелых камней, бежали жители, когда из глубины острова доносился дикий вой. По холмам взвивались сигнальные огни, и люди бросали свои пожитки, хватали детей, сгоняли испуганный скот и бежали по извилистой каменистой дороге к форту. Ворота со скрипом распахивались, впуская перепуганных, запыхавшихся людей, и с грохотом захлопывались, отрезая их от мира, от леса, от голодных пастей. Внутри, во дворе, пахло потом, страхом и дымом очагов, но здесь можно было дышать. Здесь можно было жить. Так было всегда.

Потому что враг пришёл с моря.Но не в эту ночь.

Далеко на рейде, неестественно боком к берегу, застыл корабль. Он был виден даже в непроглядной ночной тьме, ибо был светлее воды и темнее неба. Его очертания резали звёздный полог, нарушая привычный порядок созвездий. Девять мачт. Целых девять. Они уходили ввысь, как рёбра колоссального левиафана, выброшенного на мель. Паруса были убраны, плотно свёрнуты, и от этого корабль казался обнажённым и зловещим. Сам корабль состоял из трёх подвижных корпусов, соединённых друг с другом. Когда он шёл по волнам, казалось, что гигантский змей, извиваясь, ползёт по песку. Материал, из которого он был сработан, отливал на луне голубоватой белизной. Это были кости. Огромные, отполированные морем и временем кости морских тварей, скреплённые закаменевшей смолой, прочной и гибкой. Борта его украшали, словно трофейные щиты, массивные лобные панцири существ, обитающих на недосягаемых глубинах. Резные узоры на них изображали спирали безумия и щупальца, хватающие за душу.

В ночной тишине, нарушаемой лишь ропотом волн и криками одиноких ночных птиц, чётко слышались всплески. Множественные, ритмичные всплески вёсел. Десятки, сотни вёсел входили в воду и выходили из неё с мерной, неумолимой регулярностью машины. С костяного левиафана на воду спускались длинные, низкие лодки, такие же костяные, движимые дюжинами гребцов. На берегу, на той самой узкой полоске песка, что удалось отвоевать у скал, один за другим разгорались костры. Сначала один, потом пять, десять… Десятки, потом сотни. Точно раскинутая зараза, язвы света на теле тёмного пляжа. В глубине теней, отбрасываемых огнём, копошились воины. Высокие, широкоплечие фигуры в доспехах, отливавших тусклым блеском отполированной кости и хитина. Их лица скрывали шлемы, повторяющие форму черепов морских тварей. Они двигались молча, слаженно, выгружая ящики и тюки, разбивая лагерь с ужасающей эффективностью. Они называли себя Скалига. И даже самому далёкому от военного дела деревенскому пареньку, глядевшему со стены, было ясно: чахлый гарнизон защитников завтра перебьют. Форт-Маяк падёт.

Во дворе крепости, у подножия башни, стоял аббат Элиан. Высушенный годами старик, чьё лицо было испещрено морщинами, словно картой его долгой и трудной жизни. Он был главой Единой Церкви Без-Образного здесь, на краю света. Управленец, духовный наставник, судья, лекарь и учитель. Его тёмные глаза, глубоко запавшие под нависающими седыми бровями, были полны не страха, а глубочайшей, вселенской печали. Он возносил молитву, его тонкие пальцы с выпуклыми суставами троекратно касались лба. Жест смирения — принятия воли того, у кого нет образа, кто не может быть изображён, дабы не стать идолом.

«Без-Образный, не имеющий лика, дабы не смущать нас суетностью форм, внемли. Услышь глас рабов Твоих, заброшенных на краю мира. Не оставь нас на растерзание врагу, пришедшему с вод чужих. Сохрани твердыню сию, каменную твердыню веры нашей. Сохрани души наши, дабы не рассеялись они во тьме, и свет Твой не угас в наших сердцах».

Рядом молча молились солдаты гарнизона. Их было всего тридцать человек. Крепкие, обветренные, закалённые жизнью на краю света парни в стёганых доспехах, набитых паклей, с нашитыми для прочности потускневшими металлическими бляхами. Их плоские открытые шлемы не скрывали лиц — лиц людей, не питающих иллюзий. Они знали счёт своим силам. Они знали, что ждёт их на рассвете. Их копья, мечи и арбалеты были сжаты в напряжённых пальцах, но движения их были твёрды. Молчаливая клятва верности долгу и друг другу до самого конца. Запах страха смешивался с запахом пота, масла для оружия и холодного ночного воздуха.

Закончив молитву, аббат Элиан медленно прошёл вдоль строя. Его старческий, но цепкий взгляд скользнул по каждому лицу — благословляя и прощаясь. Он поднялся по узкой, крутой каменной лестнице, высеченной в толще стены, в свои аскетичные покои, куда тут же призвал двоих: Бората, смотрителя маяка, и юную Огнезу.

Борат вошёл, снимая потрёпанную кожаную шапку. Он вертел её в руках. Его пышные усы нервно подрагивали. Полноватый, коренастый мужчина средних лет, с добрым, но сейчас сильно растерянным и испуганным лицом. Он жил в ближайшей деревне на берегу и лучше кого бы то ни было знал каждую тропинку, каждую пещеру, каждую отмель.

Рядом с ним стояла Огнеза. Девочке было двенадцать, но в её позе, в прямом взгляде читалась врождённая аристократическая выправка, которую не могли скрыть простые одежды. Медные волосы, отливающие золотом даже в тусклом свете, были заплетены в тугую и сложную косу, уложенную вокруг головы наподобие короны. Её яркие, изумрудные глаза, обычно полные огня, дерзости и безудержного любопытства, сейчас были полны слёз, но она не позволяла им скатиться, сжимая маленькие, но уже сильные кулачки.

— Завтра, — голос аббата был сух и спокоен, как шелест высохшего листа, — воины Скалига ворвутся в форт. Мы все погибнем.

Огнеза вздрогнула, губы её задрожали. Борат потупил взгляд, сминая шапку в руках.

— Но ты, дитя моё, будешь жить, — продолжал Элиан, глядя прямо на неё. — Сегодня ночью ты вместе с Боратом покинешь крепость.

— Нет! — вырвалось у девочки, и её голос прозвучал громко и резко в маленькой каменной комнате. — Я не оставлю вас! Я не оставлю тебя, учитель! Я буду сражаться! Я умею обращаться с кинжалом! Гард сам учил меня!

— Чем? — мягко, почти нежно спросил аббат. — Своим упрямством? Своей отвагой? Они сломят тебя, как сухую ветку. Огнеза, я слишком стар для бегства. Ноги мои не унесут меня дальше этой башни. Да я и не пойду. Я не брошу свою паству. Борат, — он повернулся к смотрителю, и в его тихом голосе зазвучала стальная нить, — ты проведёшь её на запад, вдоль побережья, к святилищу Катихала. Иди вдоль побережья, держась леса, но не глубже, чем нужно, лишь бы скрыться от глаз. Тамошнее племя не враждебно нам. Найди старого жреца, скажи, что тебя послал Элиан. Попроси у него лодку, корабль, плот — что угодно. Остров с запада омывает южное течение. Оно унесёт вас в океан. И там вас ждёт спасение. Галера лорда Хагена, я уверен, уже готовится к отплытию. Я отправил ему вестовых птиц. Нам помочь он не сможет, но вас спасёт. Огнеза, — он снова посмотрел на девочку, и его взгляд смягчился, — ты отправишься на юг, в столицу. К отцу. К лорду-протектору.

— Мой отец не любит меня! — воскликнула она, и наконец слёзы, как два изумрудных ручья, потекли по её щекам. — Он ненавидит меня! Он стыдится меня! Он услал меня на этот край света, забыл обо мне! Он даже писем не шлёт! Я для него — позор, ошибка!

— О, Оги, — прошептал аббат, используя старое, ласковое прозвище. Он медленно, с трудом преодолевая скрип в коленях, подошёл и положил лёгкую, высохшую руку на её голову. — Он сделал это для твоей же безопасности. Поверь старику. В столице было небезопасно для тебя. Интриги, заговоры… твоё происхождение… Здесь, под защитой этих стен… под моей защитой… он надеялся, ты будешь в сохранности. Дитя моё, ты всегда была упряма, как дикая козочка с гор. Но послушай меня в последний раз. Твоя жизнь слишком ценна. Не только для меня. Для многих. Для будущего, которое ты ещё не видишь. Беги. Выживи. Будь сильной духом. Сильнее, чем твои враги. Теперь твой долг — жить. Ступай, соберись. Возьми еды, теплый плащ, воду. И в путь. Ночь коротка, а рассвет принесёт смерть.

Огнеза, рыдая, выбежала из комнаты. Она бросилась не к своему сундуку, а в маленькую молельню. Упав на колени перед простым деревянным алтарём, на котором лежал лишь гладкий, отполированный тысячами прикосновений чёрный обсидиановый камень — единственный символ Без-Образного, она вознесла дрожащие руки.

«Без-Образный, спаси и сохрани… спаси их… спаси учителя… спаси всех… не дай мне остаться одной…» — шептала она, но слова тонули в рыданиях. Отчаяние сжимало её сердце. Она останется одна. Совсем одна в этом огромном и жестоком мире. Её мир, такой маленький и прочный, рушился на глазах, осыпаясь, как песчаная крепость под натиском прилива.

И вдруг она замерла. Слёзы остановились, будто перекрытые невидимой рукой. Её тело охватила лёгкая дрожь, не от холода, а изнутри. Это было погружение. Глубокий, всепоглощающий транс накатил с силой штормового вала. Дыхание замедлилось, стало глубоким и ровным. Звуки внешнего мира — приглушённые голоса, настойчивый шум океана — ушли, сменившись оглушительной, звенящей тишиной. Её изумрудные зрачки вспыхнули и перелились, заполнившись ярким, сияющим, неестественным синим цветом, словно в них отразилась самая глубь океана. Пряди её медных волос засветились изнутри, и по ним запрыгали, рассыпаясь мириадами искр, крошечные синие звёздочки.

Её губы шевельнулись, но голос, который прозвучал в тишине молельни, был будто не её. Он стал низким, гортанным, вибрирующим, полным древней, нечеловеческой силы, звучащим так, будто его рождали самые основания скал.

— Атта… — прошептали её уста, и воздух затрепетал. — Древняя Мать… Праматерь… Богиня всего сущего, чьё имя забыто людьми, но чьё присутствие живо в каждом камне, в каждом корне, в каждом ударе сердца… Услышь меня. Не оставь меня одну в надвигающейся ночи. Я – искра, затерянная во тьме. Я – семя, павшее на камень. Пошли мне проводника. Пошли мне ангела своего, слугу верного, воина света или тени, который будет защищать меня и проведёт сквозь тьму и все беды! Дай мне меч и щит в этом мире, что рушится! Дай мне силу не согнуться!

Она выдохнула эти слова, выплеснув их из самой глубины души, и пламя масляной лампы на алтаре погасло, словно от порыва невидимого, ледяного ветра. В комнате стало абсолютно темно и тихо.

В тот же миг, высоко в ночном небе, прямо над маяком, сверкнула звезда. Не просто мерцала, а вспыхнула ослепительно-ярким, пронзительно-синим светом, на мгновение затмив все остальные созвездия. Её свет был так ярок, что осветил башню, двор, бледные лица солдат и застывшего в немом вопросе аббата Элиана. Свет погас так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь темноту и лёгкий синий отпечаток на сетчатке глаза.

В молельне воцарилась абсолютная тишина. Синий свет в глазах Огнезы угас, искры на волосах исчезли. Она тяжело дышала, опираясь руками о холодный каменный пол, всем телом чувствуя божественную опустошённость. По её щекам текли уже не слёзы отчаяния, а слёзы облегчения и благоговейного ужаса.

Древняя богиня Атта ответила. Призыв был услышан. И где-то в бескрайних мирах, на перекрёстке теней и света, что-то сдвинулось с места, устремившись на её зов.

Глава 4. Врата в никуда.

Тень, внезапно накрывшая стол, была настолько густой и неестественной, что на мгновение Богдану показалось, будто сама ночь сгустилась перед ним. Она вырвала его из вороха мрачных раздумий, заставив вздрогнуть и медленно, с усилием, поднять голову. Над ним, заслоняя тусклый свет одинокой лампы, высилась фигура в длинном пальто и шляпе с широкими полями, словно сошедшая со страниц старого детективного романа или с экрана черно-белого гангстерского фильма. Свет падал так, что лица не было видно, лишь подбородок да тонкие, поджатые губы. Над головой раздался голос, аристократичный и умудрённый жизнью, словно отлитый из бронзы и вековой пыли библиотечных фолиантов:

— Не правда ли, промозглая ночь! Так подходит для побега?

Рука Богдана инстинктивно, почти без участия сознания, легла на рукоять пистолета под пиджаком. Холод металла был единственной знакомой и реальной вещью в этом сумасшедшем мире. Его серые глаза, затуманенные усталостью и остатками адреналина, принялись лихорадочно сканировать незнакомца, выискивая знакомые черты, признаки прямой угрозы. Новый убийца? Более изощренная ловушка? Или просто местный сумасшедший, вышедший на ночную прогулку и решивший пообщаться с одиноким посетителем?

— Позвольте представиться, — продолжил незнакомец, не дожидаясь ответа. Его движения были плавными, почти гипнотическими, а руки в перчатках из тонкой кожи были сложены на изящном набалдашнике трости. Стержень из полированного эбенового дерева венчала серебристая сфера, холодно поблескивавшая в тусклом свете. — Градов. Алексей Максимович.

— Богдан, — отрезал он, не отводя руки от кобуры. Его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно громко в почти пустом зале. — Что вам нужно? И откуда вы знаете, что я… собираюсь куда-то бежать?

— О, мне? — Градов мягко улыбнулся, и в уголках его глаз собралась паутина морщин, похожих на старые карты забытых земель. — Мне нужно восхититься. Редко встречается такая… неукротимая целеустремленность. Желание жить, пусть и ценой чужой жизни. Вы разобрались с теми двоими весьма эффективно. Шумно, опрометчиво, привлекли ненужное внимание, но чертовски эффективно. Воля к жизни — великая и почти забытая сила в нашем цивилизованном мире.