Детство Безликой

Я практически никогда не оставалась с отцом один на один, глаз на глаз… Особенно в подобной праздничной, даже несколько воодушевляющей обстановке. Я вижу каждую морщинку на его лице, глубокий цвет карих глаз и их невероятную красоту. В сознании и сердце теплится истовая вера, такая глупая, наивная и детская, что сегодня что-то поменяется, что, возможно, семья наконец… примет меня, хотя бы частично, хотя бы отец… Но, склонив голову и слегка поклонившись, как того неустанно требует этикет, я пытаюсь как можно быстрее разогнать эти мысли. Нет, это все неправильно… Ложные надежды редко приносят покой, обычно они являются первым шагом к новым разочарованиям. Каждый раз, когда он являлся ко мне с очередной сказкой, я неизменно и всем сердцем надеялась на то, что теперь-то все изменится. Но все мечты словно были сотканы и вплетены в мой разум лишь для того, чтобы в конце концов разбиться. На следующее же утро я всегда слышала новость о том, что отец покидает нас. Скорее всего, сегодня случится абсолютно то же самое… С той лишь разницей, что покинет он нас чуть позже, чем обычно.

— Здравствуй, отец… Это правда? Ты хочешь, чтобы на встрече была я? А кто там будет еще, кроме Несломленного? А почему он приехал к нам? А я его увижу?

Мой голос сильно дрожит от волнения. Я не могу спокойно принять то, что он действительно так близок, что несколько секунд назад обнимал меня, словно я была простой дочерью, не брошенной и не проклятой богами, и он был простым отцом, способным быть рядом. След счастья на устланной несчастьем тропе моей жизни, след такой светлый и чистый, что собой затмевает годы боли и тьмы. Я… не могу привыкнуть к этим мгновениям, с сожалением ожидая, пока они закончатся, зная, что вечного счастья не бывает. И что все скоротечно, тленно… как пепел на ветру.

— Конечно, слугам, которые лгут, рубят языки… и ты это знаешь. — Понять, шутит он или нет, я не могу, но от этих слов по спине бегут мурашки. — Я не считаю нужным держать тебя в тени этого дома, вечно пряча от мира вокруг… но, несмотря на это, для тебя небезопасно покидать наше имение без надлежащей подготовки. Тебе уже практически тринадцать лет, еще юна, но уже не совсем маленькая девочка. Ты растешь, эти стены скоро станут клеткой, похоронив тебя под своей тяжестью, и пусть я не готов отпустить тебя в Колыбель Империи… Ты должна видеться с людьми, которые творят будущее не только нашей славной Родины, но и всего мира. А также, заводить друзей. Род Грау удовлетворяет оба требования, являясь нашим влиятельным союзником и… чего уж тут таить, другом.

Отец смеется, искренне и громко, так, как полагается аристократу. Он неспешно поднимается с колена и бросает взгляд на дверь. Его лицо не высказвает никакого сомнения, радости или печали. Кажется, будто на нем вообще нет ни единой эмоции. Только спокойствие, которое вызывает странное недоумение и даже некий трепет, схожий со страхом. Именно это и порождает вокруг него столько завистливого говора, болезненных мифов и легенд. Страх перед чистым лицом справедливости… и покоем, с которым отец выносит свои приговоры.

— Значит… это не деловые переговоры? Ты не будешь говорить о работе и о прочих скучных вещах?

Я не могу в это поверить и с трудом держу беспристрастное лицо, которое желает впервые за долгое время уступить место светлой радости. Кажется, что после кошмара… я попала в самый лучший сон, который когда-либо видела. И чем сильнее я радуюсь, чем больше слышу хороших новостей, тем сильнее глубоко в душе растёт страх проснуться, лишившись всего вокруг. Но дрёма не может быть такой реальной, столь осязаемой и просто… настоящей. Такое невозможно… Я не хочу верить, что это возможно... и не хочу вспоминать, каким реалистичным кажется мне собственный кошмар.

— Нам есть что обсудить с Годриком… но ты и не будешь присутствовать при этом. Слуга должен был известить тебя, что с ним явится внучка Несломленного — Гвин. Она всего на год младше тебя, но, мне кажется, что вы сможете поладить. На самом деле, вам будет лучше поладить друг с другом, ввиду некоторых проблем на севере… Она будет жить с нами какое-то время, возможно… вплоть до твоего отъезда в столицу.

Мое дыхание окончательно сбивается, смешивая в душе едкий страх и робкое, практически ощутимое счастье от предстоящей встречи. Она ведь росла среди воинов… Среди рыцарей, чьими руками творится справедливость. Я уже желаю узнать все, что происходит в мире, таком огромном, таком удивительно разнообразном, который не скован четырьмя стенами с узкими окнами, за которыми лишь бесконечный лес… и одна единственная дорога, ведущая к аванпосту одного из легионов Пепла. Их слава зиждется лишь на тех жертвах, что они приносят, на ужасных потерях и вечно недовольной черни внутри легионов, что бунтует против порядков. Они никак не могут быть моими героями, теми, о ком говорить нужно с придыханием. И пусть я уважаю легионеров, пусть только их люди проявляли ко мне доброту, видя знакомое бессилие и боль, о них не слагают баллад и легенд, их именами не называют детей и целые города, они — простолюдины… А Ревнители, Ревнители — это воины Их на земле.

— Нас ждет война? Неужели с Севером? Я знаю, что на юге война идет всегда но... на севере все ведь хорошо?

Я не чувствую в этих словах ничего превратного или кошмарного, даже страх не находит себе места в моем голосе, лишь чистый, неподдельный интерес. Империя Стали никогда не знает покоя или мира… Даже в то время, когда ее границы простирались от южных островов до самых высоких северных хребтов, наши великие предки отдавали жизни в борьбе с Владыками демонов, с восставшими еретиками и многими скрытыми предателями, которые в итоге смогли победить, расколов Великую Империю на три вечно враждующие части, терзаемые жаждой мести и власти. Война не знала конца и края… Она должна была начаться, рано или поздно. Впрочем, это ничуть не пугает меня. С детства я видела множество воинов, которые посещали наш дворец в качестве гостей или просто несли депеши скауты, останавливавшиеся на ночлег… Окровавленные, беспощадные Волкодавы, чьи клинки почти растерзали их самих, которые возносили молитвы Мириану, нашему возлюбленному Ангелу крови, поборнику возмездия и кары, безумными песнопениями и ритуальными плясками. Именно они были наследниками Виров, что основали свой орден многие века назад, еще до образования единой Империи. Тогда их целью было убийство злого бога, Волка, когда же он был уничтожен Мирианом, то весь род Вир и их воины безвозмездно присягнули на службу Ангелу. По крайней мере, так говорили в сказках и преданиях, а правды я пока еще не знаю. Меньше всего я видела в своей жизни Чтецов о Смерти. Лишенные лиц, голосов и жизней, которые прячут слабости тела за тяжелой броней. Они останавливались только чтобы принести тревожные послания с южного фронта, война на котором длится без малого двадцать лет. Чтецы всегда отказываются от пищи и крова, но неизменно оставляют нам небольшие дары за пользование молитвенной кельи. Однажды я подсмотрела ритуал: Чтец испил свой особенный яд и вознес Сивиле свои слезы, отрекаясь от слабости. Затем разлил в алтарь Мириана целый желоб полный бурой крови врагов, прося Ангела о новых силах для праведной войны. В своей жизни я часто видела сменяющих друг друга центурионов и перфектов, в нашем доме останавливались даже несколько диктаторов войн, что несли службу в Пепельной страже и Легионе Надежды. Эти легионы несут свой дозор на границах и внутри Империи. Визиты всех служителей неизменно сопровождались одним и тем же… вестями о боях, о победах и поражениях, о судьбе всей Империи, которую они держали на острие своих клинков, копий и стрел. Помнится, один легионер рассказывал отцу чудесную историю о Фэоре, святом, что своими руками создал Легион Надежды во время Великой Смуты, и который до сих пор возглавляет его, неся благочестивые молитвы по потерянным землям, возвращая предавших людей в Его свет. Он говорил, что последователи Надежды — единственный легион, что способен заставить врагов плакать еще до начала боя, убедив сложить оружие и встать под знамена Близнецов. Той же ночью эти истории узнала и я. Подобное кажется мне столь далеким, столь недосягаемым в моем ничтожно малом, неважном доме… Кроме которого я не вижу ничего. Святой… солдат рассказал отцу о его крыльях, восторженно описывал взгляд, сияющий золотом, нежные целительные касания и вдохновляющие песнопения, произнесенные его ангельским голосом, что вдыхал в мертвые тела солдат новые силы и заставлял их откладывать собственные смерти, заново следуя в бой. Казалось, что я слушала не о человеке, а о Боге, о ком-то, кто постиг нечто сакральное. С того дня я стала видеть средь окровавленных облаков новый облик: старческий лик, с чьих закрытых век текли золотые слезы, растворяющиеся в вихрях пепла.

— Война никогда и не кончалась, Лиз… И вряд ли когда-то закончится, такова суть нашего мира. Мы обсудим вопросы снабжения и постройки новых крепостей на севере Империи… там сейчас неспокойно, говорят, что в Зимних Покоях зреет заговор, нужно проследить, чтобы в случае свержения Вечного, север не попытался напасть на нас.

Тиер вновь гладит мои волосы, аккуратно провожая в коридор и устремляя свой взгляд в бездну. Боль в голосе отца кажется мне искренней, настоящей, даже несмотря на то, что он сам никогда не видел облика войны. Наверное, судейская должность вынуждает его рассматривать множество ее последствий, что печалит в своей сути нежную душу Тиера.

— Господин Грау хочет обезопасить свою семью от войны? Разве они не должны будут сражаться в случае нападения?

Я медленно иду нога в ногу с отцом, не смея выходить вперед. Наш путь лежит в кабинет Тиера, самое запретное место во всем доме, возле которого неизменно стоят два стражника из Гвардии Чести. Официальной стражи всей Империи, что охраняют порядок внутри городов, сел и частных поместий, следя не только за преступниками, но и еретиками. Я была в кабинете лишь один единственный раз, в далеком детстве, и запомнила только камин, в котором горел такой яркий огонь, такой теплый и нежный… Я никогда не забуду тот миг, пусть и в нем не было ничего важного. Просто треск дров и тепло, исходящее из самой сути нашего родового поместья. Наверное… именно так ощущали любовь Близнецов жрецы. Как нечто неописуемое, но безумно приятное и теплое.

— Родители Гвин мертвы, Лиз. Их души забрали на небеса… ужасная трагедия средь лесов вечного инея, падение форпоста льдов унесло жизни тысяч и тысяч жителей… открыв для удара демонов Слезы Империи. Владыке нашему, Императору, пришлось перебросить туда полки собственной стражи, сейчас туда стягиваются войска и строители. Надеюсь, ты будешь ласкова и добра с нашей гостьей, ей тяжело далась потеря близких… и прошу, не пугай ее своими снами. Я рад, что ты понимаешь, если все пройдет хорошо и вы подружитесь, Гвин сможет задержаться даже дольше, возможно, вы вместе останетесь в столице на время обучения. Там прекрасные бутики и искусные мастера, среди такого огромного города важно иметь плечо, на которое можно положиться… Тебе бы не помешали… Друзья.

Я покорно киваю и, опуская голову к подбородку, до бела стискиваю их. Скрывать свои собственные мысли необходимо для таких, как я, иначе все станет только хуже. В моем положении нельзя говорить больше положенного, любая слабость будет использована против семьи Рихтер, против отца и братьев… Я не могла брать на себя такой грех, поэтому с раннего детства предпочитала молчать, лишь изредка высказывая то, что думаю… И обычно это не приводило ни к чему хорошему.

— Она знает о моей… болезни? Или мне будет дозволено выходить на улицу?

В доме мы никогда не пользовались словом "проклятье". Хотя, честно, здесь не было болезни, как бы отчаянно не хотели ее видеть все окружающие меня люди. Я знаю это, всегда понимала, что это не закончится, если я буду пить горькие лекарственные отвары и спускать проклятую кровь. Во мне нет ни следа хвори, я не ощущаю слабости тела, только пустоту… которая исходит вовсе не из порока моего тела, не из проделок Владык, это Их проклятье. Их воля. Их вина… и тут уже ничего нельзя было сделать. Как бы отчаянно мне не хотелось это изменить.

— Нет, Гвин не знает о нашей проблеме. Я попросил Годрика не сообщать ей об этом. Думаю, если ты обещаешь не снимать маску вне дома, все будет в порядке, и ты сможешь покидать поместье, когда заблагорассудится. Уже скоро прибудет партия прекрасных накидок, мне обещали, что они прослужат тебе верой и правдой долгие годы. Тем более, если она примет твою проблему… У тебя появится рядом кто-то, способный оказать помощь. Всю жизнь тебе нужно будет объяснять, что ты отличаешься от иных. Это будет твой первый урок, прости меня за жестокость.

Непонимающе поднимая глаза вверх, я жалобно смотрю на отца, ища ответ на простой вопрос. Зачем? Вздохнув, отец опускает свою голову, пряча от меня взгляд, словно пристыженный моей слабостью. Видно, что это решение было для него не самым простым. Но мне все равно слишком сложно осознать это. Почему? Она ведь… не примет, никто не принял, что должно измениться? Но я не хотела разочаровывать отца и вскоре утвердительно киваю, надеясь, что смогу… Что исправлюсь. Тиер приободряется и продолжает идти, я шагаю следом, не тая на отца обиду или злость. У меня нет никакого права винить его хоть в чем-то… только я была повинна в проклятии. Он не виноват, что я родилась вот такой.

— Что будет, если она испугается меня? Мы ведь не будем держать ее здесь против воли… Мне… мне не хочется причинять ей боль или неудобства. Прости…

Отец невольно смеется, тускло, скорбно, но искренне. Так, как смеются воины, которые слышат глупый вопрос о войне. Им никогда не весело, они просто… Не могут сдержать это. Я опускаю голову, пытаясь скрыть выступившее на лице смятение и стыд. Неужели, я действительно выгляжу настолько жалко? Неужели я заслужила насмешки над собой?

— Нет, ты не виновата, Лиз. Пожалуй, ты попросту не помнишь Годрика. Несломленный был первый, к кому мы обратились. И он же первый, кто пытался излечить тебя. Он бесстрашно разорвал тропы, в надежде найти средь них ту, на которой демон терзал твою душу. А ведь магистр даже не наделен первозданной магией, но без страха был готов отправиться в ад. Гвин его кровная наследница, я… уверен, что в ней нет места тому бессознательному страху, который поражает наиболее изнеженных и слабых членов общества. Ты в порядке? Тебе точно не страшно?

Остановившись у дверей, мы замираем. Я слышу громкий, звонкий голос, который раздается внутри комнаты и четко убеждает в чём-то своего собеседника. Ответом идет тихий, практически не слышный голос моей матери. Отец отдает приказ центурионам, те послушно расступаются перед нами, поклонившись отцу и медленно удаляются на свой следующий пост. Повернувшись ко мне, отец аккуратно опускается на колено и кладет руку на плечо, дожидаясь ответа.

— Н-нет… я… не думаю, что здесь есть чего бояться. П-прости, я солгала…

Мои слова пропитаны ложью, весьма не умелой, детской и неровной ложью. Я прекрасно понимаю, что поверить мне слишком сложно, потому тут же начинаю мотать головой из стороны в сторону, невольно растрепав самой себе волосы. Страх переполняет меня, я страшусь того воителя, его внучки… Она, небось, будет презирать меня за слабость, издеваться и оскорблять… И заслуженно. Более чем заслуженно…

— Все в порядке, мы действительно не привыкли показывать слабости… Я не виню тебя в этом. Ты не встречала своих ровесников долгие годы… я сожалею, что томил тебя в одиночестве, поэтому надеюсь, еще есть время на то, чтобы все исправить. Все хорошо, мы можем постоять здесь еще немного, твоя мать вполне неплохо поддерживает разговор, судя по реакции Годрика.

Тиер прижимает меня к себе, поглаживает по спине и позволяет положить голову ему на плечо. Сдерживая подступившие слезы, я обнимаю отца в ответ, сдерживая свои слезы. Страх… я уже не тешу себя никакими надеждами и сладкими мечтами, их исполнение оказалось так близко ко мне, что теперь осталось одно лишь беспокойство. Но ведь я не могу всю жизнь бежать и бояться… У меня появился шанс, шанс что-то изменить! Я не могу упустить его, не могу.

— Я… хочу увидеть их, пойдём. Пожалуйста…

Все же сдержав в себе слезы, я делаю уверенный шаг назад. Но тут же начинаю нервно расправлять платье и волосы, стуча ногой по полу. Отец мягко улыбается и встает с колен. Страх терзает меня все сильнее, но во имя лучшей жизни, я бросаю все силы, чтобы подавить его, попутно заканчивая приводить себя в порядок.

— Как ты пожелаешь, Лиз, наши дела могут подождать тебя… Помни, я горжусь тобой, дочь.

Тиер поднимается и открывает нам дверь, победоносно входя внутрь, после чего тут же отступает на шаг в сторону, демонстрируя меня нашему гостю. Перед его взглядом я впервые в жизни оцепенела, не в силах сделать ни шага, ни вздоха. Кажется, что моя жизнь резко обрывается, подвешенная над неизведанной пропастью, в которой одновременно блестит далекий свет и зияет жаждущая бездна, не знающая ни покоя, ни конца. Но никакого выбора здесь нет и быть не может, я уже сорвалась вниз, оставалось лишь лететь туда… где ярко горит пламя, обжигающе терзая тело. Поклонившись Годрику, мне не остается ничего другого, кроме как поднять на него свой взгляд, ощущая в ответ пристальное, нескончаемое внимание, ожидание чего-то и некий интерес к моей персоне. Интерес, какой проявляют к диковинным животным или уродам в цирке…

— Приветствую вас, дорогие гости… добро пожаловать в обитель Рихтеров, надеюсь… Близнецы никогда не оставят вас.

"Как они это сделали со мной", — проносится в сознании, но сказать это вслух я не могу. Мне остается просто… улыбнуться собственным мыслям. Как и всегда, когда нечего было сказать, нужно было улыбнуться, и тогда… сразу становится легче. Мой взгляд начинает скользить по залу, но юной девочки, которая должна была быть Гвин, я найти не могу, что на секунду повергло меня в страх, заставляя опасливо озираться. Где же она была сейчас? И что делать теперь… Молчание затянулось. Прерывистый, хриплый вздох, похожий на стон мертвеца, и я начинаю дрожать. Но видя теплую улыбку отца, все же делаю еще несколько нерешительных шагов и останавливаюсь напротив кресла, где восседает он. Годрик Несломленный улыбается мне, врезаясь в тело взглядом.

Глава 3

— Давно не виделись, юная леди… Вы сильно изменились за те годы, что я не был в этом имении. Приятно видеть вас в здравии и покое… в особенности, зная о вашей нелегкой участи.

Годрик Несломленный — бич магов, каратель демонов… Человек, который видел за свою долгую жизнь то, что многим не приходит даже в самых ужасных кошмарах. Годрик — живая легенда Империи… Смерть боится забирать его дух, сами Близнецы берегут душу и плоть мужчины от ереси и скверны, каждый в Империи знает о том, кто такой Несломленный. Ибо Серый Кардинал, как порой его называют сами аристократы, предотвратил раскол внутри Империи и заново соединил ее после ереси, благородно уступив место новому Императору Стали, не попытавшись захватить престол Их. Он смог пережить собственных детей, жену, многие поколения легионеров и до сих пор остается магистром Ревнителем, невзирая на те опасности, что несет с собой эта должность ему и его семье. Годрик был первым из всех, сильнейшим магистром всего своего ордена, многие зовут его живым святым, самим воплощением идеалов Империи Стали. Его болезненное, старческое тело скрывается под латным доспехом, чей могучий облик и искусные гравировки лишают владельца привычной человечности, ставя на ранг выше. Броня словно заменяет Несломленному его дряблую плоть и спасает от человеческих слабостей. Нагрудник, украшенный святым символом Ревнителей — клинком, поражающим сложенные в молитве демоническую и человеческую руку, — сверкает серебряными узорами. Они идут по кромкам нагрудника, изображая сплетенных между собой изумрудных змей, священных животных Сивила, которому орден беззаветно служит со дня своего основания. На груди висят десятки акафистов, святых знаков отличия, которые хранят чистоту души и спокойствие разума. Некоторые обрамлены золотом, некоторые вставлены в глазницы демонических черепов, кровь везде разная: одна пахнет церковью, другая — боем, третья — золотом и свечами. Наплечники украшены человеческими черепами, вплавленными в белый металл. В их пустых глазницах аккуратно вставлены огарки погасших свечей, огонь в которых зажигается лишь во время войны. Черепа на наплечниках стали символом не только ордена Ревнителей, но и всей Имперской элиты, которая проливает свою кровь на полях сражений, неся с собой пламя Близнецов, сжигающее инакомыслие и прочую ересь. На стальных пластинах предплечий тускло пожирают свет свечей и люстр чешуйки демонического панциря, которые выплавлены в броские кленовидные формы. Их острия указывают на сияющие золотом гравировки, которыми расписаны массивные перчатки. «Истина — наш меч». — Гласит надпись на левом кулаке, на нем же имеется ряд небольших, но плотных шипов. «Стойкость — наш щит». — Надпись на правом, где, кажется, был выплавлен дополнительный слой стали, чтобы, возможно, при ударе о щит смягчить нагрузку на кисть. Угловатый, острый шлем в форме птичьей головы, с решетчатым забралом и россыпью благородных перьев, окрашенных в серебристо-зеленые цвета, стоит на столе около Годрика, с которого пальцы магистра практически никогда не сходят, поглаживая его словно родного ребенка. Перья длиной практически в полметра сияют от позолоты и расписаны редкими строчками из молитвенных песнопений. По бокам сияют праведным светом еще две надписи, выведенные на стали чьим-то заботливым бдением: "Вера — наша гордость” и “Война — наш долг”. Около пояса, с вплавленным в золото демоническим глазом по центру, который вставили в серебряную оправу, сияет острыми, окровавленными зубцами моргенштерн, украшенный подвешенными за стальные нити черепами. При ударе друг о друга они начинают стучать своими зубами, музыка похожа на марш и отражается в пустых черепах, усиливая звук. Стальные перья его оружия украшены тускло сияющими рунами, их края напоминают языки змей, острые и кривые. Раны, которые оставляет это оружие, должно быть, были ужасающими. Возле ног Годрика стоит великолепный осадный щит, практически моего роста. В его центре вставлена морда демона с двумя отполированными до блеска бивнями. В мертвых зрачках горит пламя, такое страшное и неправильное пламя. Глядя на него, я вижу далекие проблески каких-то далеких земель, пропитанных кровью и металлическими реками. Под демонической мордой блестят белые человеческие кости, которыми выложен клич Ревнителей: "За Императора и Близнецов, мы несем воздаяние. За жертвы наши, мы несем месть. За грехи ваши, мы несем пламя".

Лицо Годрика выглядит жестоким, властным, высушенным и мрачным, несмотря на ломкий, высокий и ничуть не глубокий голос, который превращает каждое его слово в нечто претенциозное и даже капризное, будто говорит вовсе не закаленный воин, а последний из изнеженных дворянских детей, чья воля была не выполнена или выполнена как-то неправильно. Он не внушает страх, как то могли делать иные магистры орденов и диктаторы войны, но вызывает уважение, почет и некий трепет, как при взгляде на икону. Он действительно восседает словно святой, благословенный Близнецами, такой же отрешенный от людского, ведомый идеалами и честью. За один лишь только его взгляд, полный боли, берущей свое начало в древности, он кажется ожившей фреской, картиной, сошедшей с мольберта, чтобы нести Их слово и Его волю. Зрачки магистра давно потеряли свой цвет, медленно подступающая слепота размывает их, не давая прочесть мысли и эмоции, но открывая бесконечный простор для фантазии, словно чистый холст, на котором ты сам можешь рисовать его эмоции и мысли. Но все же, тонкие линии крови на глазных яблоках выделялись необычайно отчетливо, словно рваные раны, раздирающие глаз на мелкие, болезненно дрожащие куски, потерянные и оторванные от общей структуры. Бледные оттенки лица контрастируют с въевшимися в кожу черными кругами. Они идут под глубоко посаженными глазами и делают взгляд более пристальным и беспощадным, как у соколов или орлов, взирающих на добычу. Сломанный во множестве битв нос скрывается под протезом из белой стали, иссохшие, почти белые губы раскрашены редкими багряно-алыми пятнами крови. Они похожи на проказу. Шрамы тянутся по всему телу и на каждом его участке отличаются. Даже на тех местах, куда обычно не бьют, Годрик имеет белесые полосы от ударов. Шрамы на его теле кажутся наградами: они глубокие и свежие, длинные и короткие. Есть даже такие, что почти исчезли из вида, и некоторые вовсе изменили структуру кожи, буквально деля тело Несломленного на отдельные фрагменты, словно трещины на мраморе. Отсутствие волос на лысом, неровном черепе компенсируется остроконечной отцовской шляпой, которую тот с резкой улыбкой снимает передо мной, проявляя удивительное для воина почтение. Боевые кланы со временем теряют те аристократические нормы, что кажутся само собой разумеющимися в высшем обществе, забываясь в войне. Виры не просто утратили шарм высшего света… но и вовсе покинули скучные советы, посвятив свои жизни и жизни всех будущих поколений только одному занятию — войне. Лессеры отправляют специально обученных делегатов меньших домов, но сами появляются редко, навечно посвятив себя Ордену, но не разрывая связей с политикой окончательно. Грау же никогда не отворачивались от Империи, зная, что войны не всегда выигрываются на поле боя, а иногда и вовсе не начинаются благодаря паре другой умных слов..