Призвание варягов

— Я ходил с ним по Варяжскому морю. Шесть зим назад. Буря нас застала. Три корабля было. Рюрик свой корабль последним вывел. Сперва людей с других спасал. Сам за борт прыгал, сам вытаскивал тонувших. — Рёгнвальд провел ладонью по своей густой бороде. — Конунг, что сам в воду прыгает за простым воином — хороший конунг.

Его глаза, цвета северного неба, смотрели прямо и твердо:

— Он не любит много говорить. Он делает. Когда голод был в его землях, он амбары свои открыл. Своё зерно людям раздал. Когда данью обложил торговый путь — цену справедливую брал. Не душил торговлю. Не грабил купцов. И слово его твёрдо как камень. Сказал — сделал. Всегда.

Рёгнвальд обвел взглядом присутствующих и закончил просто:

— Лучше добрый чужой правитель, чем злой свой. Рюрик — добрый правитель. Я сказал.

Он отступил, и по площади пронесся шепот. Прямота варяга, лишенная красивостей и хитрости, произвела впечатление.

Выслушав видоков, волхв вновь поднял посох:

— Теперь, когда мы узнали о нраве и делах Рюрика, слово — старейшинам.

Старейшины собрались в тесный круг, отойдя к краю помоста. Спор был жарким, но негромким. Гордята яростно жестикулировал, его лицо побагровело. Добрыня качал головой, не соглашаясь. Вацлав стоял неподвижно, лишь изредка вставляя короткие фразы. Вышата, придерживая раненое плечо, говорил медленно, но убедительно.

Алексей не мог расслышать их слов, но напряжение было очевидным. Спор затягивался. Наконец Радим, самый старший из присутствующих, поднял руку, призывая к порядку.

— Довольно, — донеслось до собравшихся. — Решать надо.

Старейшины разомкнули круг и вернулись на свои места. Волхв, наблюдавший за их совещанием с невозмутимым лицом, вышел вперед. Его белые одежды трепетали на ветру, а в руке крепко держал резной посох, украшенный рунами и фигурками зверей.

Волхв обвел взглядом собравшихся, выдержал паузу:

— Каждый старейшина высказал свое мнение. Каждый был услышан. — Он стукнул посохом о помост. — Я, как хранитель древних обычаев и воли богов, говорю: Рюрик Скьёльдунг, по свидетельствам знавших его, проявил себя как правитель справедливый и мудрый. Он силен в бою и рассудителен в мире. Он чтит договоры и хранит слово свое.

Толпа заволновалась, послышались отдельные возгласы одобрения и несогласия. Волхв поднял руку, призывая к тишине.

— Сейчас мы будем решать — звать ли Рюрика княжить над нами! — голос старца окреп, и казалось, что даже ветер стих, прислушиваясь к его словам. — Пусть каждый старейшина объявит волю свою. За призвание — речёт «да». Против — речёт «нет». Пусть услышат нас боги и благословят выбор наш!

По площади прокатился гул — смесь возбуждения, тревоги и ожидания. Судьба земель и народов решалась здесь и сейчас, под открытым небом, на глазах у всех.

— Начнем голосование! — объявил волхв, ударив посохом трижды.

Первым вышел Гордята. Он шагнул в круг, и голос его раскатился над вечем, точно первый гром весенний:

— Братья! Племена славные! Две зимы назад изгнали мы варягов, что кровь из нас пили, данью непосильной душили, жен наших позорили. Решили тогда: сами себе хозяева, сами свой ряд держать станем! И держали! Да, не в меду купались. Да, свары меж родами случались. Но выстояли! — Он вскинул пудовый кулак. — И теперь, когда беда отступила, снова хотим за море кланяться? Вручить чужакам власть, которую мы мечами да кровью выкупили? Это ли не позор пред сединами отцов? Это ли не измена памяти дедов наших!

Часть толпы загудела одобрительно. Молодые воины выкрикивали поддержку.

Гордята продолжал, голос его креп, забирая силу у ветра:

— Рюрик нам — чужак незваный! Не ведает он конов наших, богов не чтит, земли не жалеет! Станет править в свою корысть, на потребу дружине да роду своему варяжскому! А мы кем станем? Сперва — людьми подневольными, а там и в холопы скатимся! Внуки наши и помнить забудут, что деды их вольными мужами по этой земле хаживали!

Гул над вечем пошел, точно море перед бурей. Половина площади в ответ заухала, в щиты ударила, другие же хмурились, губы кусая в молчании.

— Моё слово — нет! — Гордята с силой обрушил кулак на брёвна помоста. — Не надобно нам варяга на шею сажать! Своего князя выберем, из исконных родов! Рядом свяжемся, миром договоримся! Но сами, без пришлых!

Он отступил, и рукоплескания части собравшихся прогремели как весенняя гроза.

Следом вышел Добрыня. Не так звонко он пел, как Гордята, но слово его ложилось плотно, словно камень в кладку:

— Красиво Гордята бает, заслушаешься. А я — гость торговый, купец. Мне надобен лад на реках да крепость в делах. Две зимы без князя живем — две зимы в усобицах тонем. Разбой на дорогах, тати в лесах, по реке пройти страшно — либо товар отнимут, либо голову сложат.

Он обернулся к Гордяте, прищурившись:

— «Сговоримся», молвишь? Две зимы уже рядиться пытаемся. И что с того? Каждый род под себя гребет, каждый свою корысть блюдет. Никто и на полпальца уступить не хочет!

Добрыня повернулся к вечу, расправив плечи под богатым кафтаном:

— Рюрик — варяг, пришлый, истинно так. — Голос его набрал веса, раскатился над притихшим людом. — Но в том и сила его! Он ни нашему, ни вашему роду не брат, не сват. Старыми обидами не связан, кровной мести не ведает. Станет он судить по правде, а не по родству да милости!

Он медленно повел взглядом по лицам старейшин, встречаясь очами с каждым, и отчеканил, точно монету выбил:

— Моё слово — звать! Пусть придет и лад установит. А там поглядим. Не по нраву придется — ворот запрём, как прежних взашей вытолкали. Мы мужи вольные, и воля наша — в нашем крике!

Выступали и другие. Радим поддержал Гордяту, повторяя доводы о предательстве заветов. Вышата — к удивлению многих — высказался осторожно за призвание, сказав, что следует попытаться, дать возможность, но с условиями и порукой.

Алексей видел, как Гордята насупился, услышав позицию Вышаты.

Финские старейшины говорили кратко, на ломаном славянском. Калев и Элтса — против, опасаясь, что финнов оттеснят. Юмала — неожиданно за, сказав, что порядок важнее гордыни.

Мнения разделялись. Напряжение сгущалось.

Когда смолкло последнее слово, седой волхв высоко поднял костяной посох:

— Речи сказаны, — прохрипел он, и ветер подхватил его слова. — Теперь — ряд. Пусть каждый старейшина перед лицом богов и рода вымолвит волю. Кто за призвание — кличет «Быть!». Кто против — кличет «Не бывать!».

Волхв вперил взор в первого в ряду:

— Начинай, Гордята.

— Не бывать! — отрезал воевода, и голос его лязгнул железом. — Против я!

— Радим?

— Не бывать!

— Вацлав?

Купец помедлил, и над площадью повисла такая тишина, что слышно было, как река бьется о причалы. Наконец он выдохнул:

— Быть. Зовём варяга.

Гордята резко обернулся, впиваясь в него ярым взглядом, полным изумления и желчи. Вацлав выдержал взор, не дрогнув.

«Интересно, — удивился Алексей. — Выходит, Вацлав не из агентов «Нового пути»? Кто же он тогда?»

Кличи летели один за другим. «Быть!», «Не бывать!», «Чураемся!», «Звать!». Голоса шли вровень, ноздря в ноздрю.

Добрыня — «Быть!». Вышата — «Быть!», хоть и голос его чуть дрогнул. Юмала — «Быть!». Калев — «Не бывать!».

Алексей вел счет в уме, затаив дыхание. Когда затихло последнее слово, правда открылась:

За Рюрика — двенадцать мужей.

Против — одиннадцать.

В один голос судьба Руси решилась. Ряду — быть.

Площадь взорвалась шумом. Половина ликовала, другая кипела гневом. Люди толкались, размахивали руками, спорили, бранились.

Волхв вскинул посох, стараясь унять бушующее человеческое море:

— Смолкните! Ряд положен! — его голос, надтреснутый, но властный, перекрыл ропот. — Двенадцать против одиннадцати — за варяга просили! Стало быть, посылаем гонцов за море, к Рюрику. Зовём его на стол, на княжение!

Но голос его тонул в гуле. Смятение нарастало.

И тут Алексей увидел, как Ольвир, стоявший с дружиной на краю площади, подаёт знак рукой.

Воины начали двигаться к помосту. Двадцать человек, в кольчугах и шлемах, с мечами и топорами. Строем, организованно, отрезая пути отхода.

«Переворот. Он не отступил. Идёт до конца».

— Ольвир начинает! — крикнул Алексей Ярославе. — Предупреди Михаила!

Она кивнула и бросилась в толпу.

Дружина Ольвира почти достигла помоста, когда навстречу им вышли другие воины. Дружины старейшин, которых предупредил Вышата. Человек тридцать, разрозненных, но вооружённых.

Две группы сошлись, и площадь замерла в ожидании.

Ольвир вылетел вперед своих людей, вскинул над головой обнаженную сталь:

— Кривой этот ряд! Обман да серебро заморское всё решили! Не бывать тому! В поруб тех, кто за пригоршню чекана честь дедов продал!

— Кто ты таков, чтобы Ряд ломать?! — зычно раскатился голос Гордяты над площадью. — Вече — свято! Решение положили — и точка! Отступи, Ольвир, не то крамольником объявлю и изгоем!

Ольвир оскалился в лающем смехе:

— Изгоем? Я народ от ярма спасаю! А ты, Гордята, спекся! Пел складно, а как до сечи дошло — в кусты?

Гордята спрыгнул с помоста, с хищным звоном выхватывая меч из ножен:

— Не в кусты! Я за общее слово стою! А ты — за смуту да кровь братскую! Не дам Ладогу в огне топить!

Две группы воинов стояли, готовые броситься друг на друга. Площадь застыла. Сотни людей смотрели, затаив дыхание.

Алексей чувствовал, как сердце бьётся до боли быстро. Сейчас решится всё. Если начнётся бойня — десятки убитых, хаос, непредсказуемые последствия.

И тут произошло то, чего никто не ожидал.

Из толпы выступил седой волхв. Медленно, ударяя об землю костяным посохом, он прошел меж двух ратей и замер посредине.

— Остыньте! — выкрикнул он, и голос его, дребезжащий, но мощный, заставил вздрогнуть даже самых ярых. — Будет! Коли брызнет кровь на вечевое лобное место — боги лики свои отвернут! Скверна на весь град падет!

Он воздел посох к серым небесам, и воины замерли, невольно опуская сталь. Слово кудесника, хранящего заветы предков, в этот миг было весомее любого меча.

— Ольвир, — обратился к нему старик, и глаза его, выцветшие от времени, сверкнули из-под косматых бровей. — Уйми гнев. Ряд положен при всем народе, пред ликом неба. Коли не люба тебе воля общины — волен ты уйти из Ладоги на все четыре стороны. Но не смей марать землю братской кровью!

Ольвир замер, до белизны сжимая рукоять, лицо его ходило желваками от сдерживаемой ярости. Дыхание его свистело, точно у загнанного зверя. Несколько мгновений он боролся с собой, глядя на посох волхва.

Наконец, он медленно опустил сталь.

— Ладно, — процедил он сквозь зубы, сплевывая под ноги желчь. — Уйду. Но помяните моё слово — сами себе ярмо на шею накинули. Когда сядет здесь Рюрик, когда воля его станет вам законом, а дружина его — вашими судьями, тогда вспомните Ольвира. Вспомните, как вольными мужами в землю ложились, а внуков своих холопами заморскими сделали!

Он развернулся, жестом приказал дружине следовать за ним. Воины отступили, расходясь через толпу.

Площадь выдохнула. Напряжение спало.

Алексей закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё дрожит от пережитого стресса. Получилось. План сработал. Переворот предотвращён, решение принято.

Рюрик будет призван.

Вечером Алексей, Ярослава, Михаил и Елена собрались в доме Елены — в последний раз как команда.

— Мы сделали это, — сказала Ярослава, и в голосе звучали усталость и облегчение. — Рюрик будет призван.

— А Ольвир? — спросил Алексей. — Где он?

— Исчез, — ответила Елена. — Он и его дружина покинули Ладогу сразу после вече. Говорят, ушли на север, к варяжским поселениям. Может, вернутся в своё время, может, останутся здесь, не знаю.

— Пусть уходит, — вздохнул Алексей. — Главное — он проиграл.

— Еще рано говорить о проигрыше, — задумчиво произнесла Ярослава. — Но, хотя бы мы теперь знаем, что Гордята точно не агент, а тем более не Архитектор.

Они помолчали, каждый думая о своём.

После вече Ладога стала жить в странном состоянии подвешенности — между старым порядком, который рушился, и новым, который ещё не наступил. Гордята, проигравший политически, но сохранивший авторитет морально, заперся в своём доме и никого не принимал. Ольвир действительно исчез вместе с дружиной — одни говорили, что ушёл на север, к варяжским поселениям, другие шептали, что его люди видели уходящим на восток, к землям веси.

На третий день после вече Алексей всё же решился навестить старейшину. Яркое летнее небо раскинулось над городом, солнце припекало с самого утра, высушивая вчерашние лужи и наполняя воздух ароматами нагретой древесины и травы. Ворота усадьбы Гордяты выглядели неприветливо — створки плотно сомкнуты, словно хозяин отгородился от всего мира, отрицая царящее вокруг летнее благоденствие.

Стража, обычно бдительная и подтянутая, выглядела понуро. Узнав Алексея, старший из дружинников лишь молча кивнул и махнул рукой — проходи, мол.

Каков он? — вполголоса спросил Алексей.

— Хлеба не преломляет, — буркнул воин, пряча глаза в тени шлема. — Заперся в горнице, в брёвна зрит, ровно окаменел. Отроков-прислужников вон выставил.

Видно было, что кручина воеводы легла и на плечи его верных людей, придавив их к земле позором.

Массивная дверь дома отворилась со скрипом, словно нехотя. После яркого солнца глаза Алексея не сразу привыкли к сумраку прихожей. Он не сразу различил фигуру Гордяты. Старейшина стоял, опираясь плечом о резной косяк. Некогда могучий, он словно осунулся за эти дни, лицо похудело, а под глазами залегли глубокие тени. Простая домашняя рубаха, подпоясанная грубым ремнем, делала его похожим скорее на простого смерда, чем на одного из влиятельнейших людей города.

— Чего ради пришел? — глухо бросил Гордята. Голос его треснул, точно старая тетива, что долго без дела сохла. В кулаке воевода сжимал ковш с хмельным медом, но не звал гостя к огню и не предлагал преломить хлеба. — Глядеть пришел, как Гордята в пыли валяется?

Взгляд его давил, точно каменная плита, но Алексей почуял в нем не одну лишь злобу — там дымилась застарелая обида и горечь обманутого сердца.

— Потолковать хочу, — просто отозвался Алексей, не отводя глаз. — Не попран ты, Гордята. Ты лишь в своем слове устоял, когда другие предпочли забыть о своей гордости.

Что-то дрогнуло в лице старейшины — то ли тень усмешки, то ли отблеск внутренней борьбы. Несколько мгновений они стояли молча, и контраст между ярким летним днем за порогом и сумрачным настроением в доме казался почти осязаемым.

Гордята усмехнулся, но в усмешке этой не было злости — лишь усталость.

— Проходи уж, — качнул он головой, отступая в тень.

В горнице застыл сумрак. Ни души кругом, точно дом вымер. На дубовом столе — початый ковш мёда да краюха хлеба, более ни крошки.

— Люди твои в кручине, — осторожно начал Алексей. — Ладожане про тебя по углам шепчутся, вестей ждут.

— Пусть радуются доле, что сами выбрали, — Гордята придавил лавку своим весом так, что толстая доска жалобно скрипнула. — Скоро причалит их варяжский князь. А я… сделал, что мог.

Алексей сел напротив, вглядываясь в воеводу:

— Не из тех ты, кто спину гнет. Не по нраву тебе сдаваться.

Гордята вскинул взор — острый, пронзительный, точно копье:

— Зорко зришь, лекарь. — Он помедлил, потирая седой висок. — Нет, не сдался я. Силу придержал. В засаде посижу. Буду ждать.

— Чего ждать, воевода?

— Когда нутро Рюриково наружу вылезет, — Гордята припал к ковшу. — Все они одним лыком шиты. Сперва медом мажут, а после клыки кажут. Пройдет зима, может, две — и вспомнит люд мои речи. Вспомнит, да поздно будет.

Алексей внимательно смотрел на старейшину, пытаясь разгадать, что за человек перед ним. Противник? Союзник? Просто честный человек, верящий в свою правду?

— Слышал, Ольвир съехал, — сменил он тему.

По лицу Гордяты пробежала тень, точно туча солнце закрыла:

— Пёс шелудивый чует, где кость слаще. Не дивлюсь тому.

— Куда след его ведет, как мыслишь?

— Не ведаю, — Гордята повел могучим плечом. — Да и в душу ему заглядывать не досуг. Муж без чести, без корня родового. Таким везде конура найдется, кто больше серебра отсыплет — тому и служить станет. — Он внезапно подался вперед, обдав Алексея запахом меда и хмеля. — А ты что о нем скажешь?

Алексей не отвел глаз, выдержав этот тяжелый, пытующий взор:

— Мнится мне, свое он уже отлаял. Одних подбил на лихо, других выдал. Сгинул ныне, чтобы в другой личине вынырнуть.

Гордята медленно качнул головой, будто примеривая эти слова к своей тайной думе.

— Мудрено плетешь, пришлый. — Он замолчал, глядя в ковш. — Но в одном ты прав — не всё еще в землю закопано. Сеча впереди.

За окном сгущались сумерки. Где-то в отдалении раздавались голоса — поселение жило своей жизнью, готовясь к переменам, к приходу нового правителя. А в тёмной горнице два человека молча смотрели друг на друга, понимая, что каждый ведёт свою игру, но почему-то именно сейчас между ними возникло странное подобие доверия.

Вацлав же, напротив, расцвёл. Его голос в пользу призвания оказался решающим, и теперь он был на коне — фактический организатор посольства, человек, который будет вести переговоры с Рюриком. По городу уже ходили слухи о том, какие богатые дары готовятся для варяжского князя, а дом Вацлава не пустел от посетителей — каждый стремился заверить его в своей лояльности.

Алексей наблюдал за всем этим со стороны. День за днем он раскладывал свои снадобья на торговой площади, залечивая раны — и физические, и душевные — которые оставило напряжённое вече. К нему приходили сторонники обеих сторон, и он лечил всех одинаково, не спрашивая, как голосовали. Эта нейтральность сделала его своеобразным хранителем городских тайн — люди шептались при нём, не опасаясь доносов.

Город ещё не успокоился после вече, когда к Алексею, перевязывавшему порезанную руку рыжего веснушчатого подростка, подошёл человек в дорогой одежде. Он терпеливо дождался, пока лекарь закончит с мальчишкой.

— Лечец? — спросил он, склонив голову с почтением, которое обычно приберегали для важных особ.

— Он самый, — Алексей с пристрастием оглядел вестника. — С чем пришел?

— Вацлав из Моравы велел слово молвить: зовет он тебя к себе. Речь пойдет о великом деле — о посольстве за море, к Рюрику.

Алексей почувствовал, как сердце ёкнуло. Посольство. То самое посольство, которое отправится за море, чтобы привести князя. Шанс попасть в него казался недостижимой мечтой.

— Где и когда ждать будет? — спросил он, силясь сдержать голос, хотя внутри всё дрожало от нетерпения.

— Коли волен — ступай прямо сейчас, — муж кивнул в сторону полуночного края города. — Хоромы Вацлава на северном торгу стоят, сруб дубовый, ставни суриком крашены. Хозяин до заката ждет, дела не откладывает.

— Приду, — кивнул Алексей. — Передай: не успеет солнце и на ладонь опуститься, как буду у его порога.

Слуга поклонился и растворился в толпе. Алексей принял ещё двух пациентов, стоявших в очереди — нельзя было бросать людей на полуслове — собрал свои притирания и травы в кожаный мешок и направился к дому Вацлава, сердце колотилось, как у юнца перед первым свиданием.

Дом купца возвышался над соседними строениями, словно утверждая превосходство владельца — двухэтажный сруб из крепкого соснового леса, потемневшего от времени и пропитки. Резные наличники на окнах складывались в затейливые узоры, а крыльцо, украшенное сложной резьбой, поддерживали столбы с изображением диковинных зверей. Во дворе несколько работников увязывали тюки с мехами, готовя их к отправке — богатство Вацлава было на виду у всех.

У входа Алексея встретил сам хозяин — невысокий, плотный мужчина, чья вальяжность не могла скрыть цепкого, оценивающего взгляда. Хитрые умные глаза купца выдавали человека, который всю жизнь торговался и почти всегда выигрывал.

— Лечец! — воскликнул Вацлав, протягивая пухлую, унизанную перстнями руку. — Рад, что пришёл. Проходи, есть серьёзный разговор.

Они поднялись в просторную горницу на втором этаже. Окна выходили на реку, и в них виднелся Волхов — широкий, спокойный, уходящий на север, к Ладожскому озеру и дальше, к морю. К тому самому морю, которое, возможно, предстояло пересечь Алексею.

За столом уже сидели трое мужчин. Алексей узнал двоих — Добрыня, толстый торговец мехами, и Вышата, старейшина с перевязанным плечом, которого он лечил. Третий был незнаком — варяг средних лет, с рыжей бородой и шрамом поперёк носа.

— Садись, — Вацлав указал на свободное место. — Познакомься. Это Фарлоф, конунг из малых, ходит торговыми путями уже двадцать лет, знает все земли от Бирки до Царьграда.

Фарлоф кивнул, оценивающе оглядывая Алексея:

— Ты тот лекарь, что Вышату вылечил?

— Я, — подтвердил Алексей.

— Хорошая работа, — варяг усмехнулся. — Ядвига-знахарка уже собиралась руку резать, а ты без ножа обошёлся.

— Не совсем без ножа, — Вышата поморщился, вспоминая. — Резал он. Но вылечил. Рука уже почти не болит.

— Вот об этом и разговор, — Вацлав сел во главе стола, сложил руки перед собой. — Снаряжаем мы посольство к Рюрику. Выходим через седмицу, как только кнорры законопатим да припасы в трюмы сложим. Путь предстоит неблизкий: сперва на полночь, по Волхову в озеро-море Нево, оттуда по Неве-реке в море Варяжское, а там — вдоль берега на закат, к землям данов.

Он обвел присутствующих весомым, купеческим взглядом:

— Тропа та лихая. Штормы на большой воде, пороги на реках, разбойники свейские по шхерам таятся… В посольство пойдут: я — как старший от веча выбранный. Добрыня — от гостей торговых. Вышата — от мужей ратных, мечного сословия. Фарлоф — кормчий наш, он один водные пути как свои пять пальцев знает. Да еще дружина — два десятка гридней для бережения.

Он посмотрел на Алексея:

— И лекарь нам надобен, — Вацлав веско уронил слово. — В пути всякое приключиться может: и сеча, и хворь моровая, и кость ломаная. Без знающего мужа в такой поход идти — заживо в гроб ложиться. Ядвига-знахарка отказалась — стара уже, воды боится. Феодор-черноризец тоже не пошел — молвил, не божье то дело, а мирская суета. — Вацлав замолчал, испытывая Алексея взглядом. — Ты ныне в Ладоге в большой чести, лекарь. Пойдешь с нами за море?

Алексей не ожидал прямого предложения. Он думал, что придётся просить, убеждать, доказывать свою ценность. А тут — просто предлагают.

— Какое серебро на кону? — спросил он, напуская на себя купеческую хватку, коей от него и ждали.

— Десять гривен серебра по возвращении в Ладогу, — вымолвил Вацлав. — Сверх того — сыть обильная, место на ладье да доля в добыче, коли боги удачу пошлют. Ну и мир повидаешь, в таких землях побываешь, куда и ворон костей наших не заносил.

Десять гривен — мошна добрая, на полгода сытой жизни хватит, еще и останется.

— Сколько лун в пути просеем? — уточнил Алексей.

— Туда — луна, может, полторы, коли Стрибог в парус дуть станет, — подал голос Фарлоф. — Обратно с Рюриком да ратью его — столько же, а то и доле, коли дружина великая пойдет. Итого — три, а то и четыре луны дома не видать.

Три-четыре месяца. Достаточно времени, чтобы увидеть всё своими глазами. Быть свидетелем ключевого момента истории — не со стороны, не в хрониках, а изнутри.

«Это шанс, — понял Алексей. — Увидеть Рюрика лично. Услышать переговоры. Быть частью события, которое изменит ход цивилизации».

Но была и опасность. Три месяца в море, среди людей, которые могут заподозрить, что он не тот, за кого себя выдаёт. Три месяца без связи с Михаилом, Еленой, Ярославой — без поддержки, один.

Но разве он не привык быть один?

— Иду, — отрезал Алексей. — Согласен на ряд.

— Стало быть, через седмицу в путь, — Вацлав веско качнул головой, и в глазах его промелькнуло довольство. — На первой заре ладьи у причалов стоять будут. Приходи, бери с собой всё, что для дела надобно. Места в трюмах в обрез, бери лишь самое заветное.

— Услышал, — Алексей поднялся с лавки. — Буду к сроку.

— Добро, — Вацлав протянул широкую ладонь, и они крепко сжали предплечья, скрепляя уговор по мужскому обычаю. — В добрый час, лекарь. Теперь ты — в посольской доле.

Вечером Алексей собрал срочное совещание в доме Елены. Когда все — Ярослава, Михаил, Елена — собрались в тесной горнице, он рассказал о предложении Вацлава.

— Ты с ума сошёл, — первой отреагировала Ярослава, сжимая в пальцах деревянную чашу с травяным отваром. — Три месяца в девятом веке, без связи, без поддержки, в открытом море с людьми, которые в любой момент могут зарезать тебя за одно лишь подозрение?

— Это уникальная возможность, — возразил Алексей, расхаживая по комнате. — Быть при призвании Рюрика. Видеть всё собственными глазами. Никто из Хранителей никогда не был так близко к ключевому событию русской истории.