Выход из-под удара, или новый путь

Новый баланс

Естественно, это известие произвело эффект разорвавшейся бомбы. Но австрийцы 17 столетия не были бы собой, если согласились просто так уйти в небытие, отказаться от малейшего шанса устоять. И даже если этого шанса не было… что ж, значит, следовало хотя бы сохранить свою честь и доблесть перед лицом неизбежной гибели. Да, именно так – отсутствие хоть каких бы то ни было союзников автоматически означало неотвратимое, окончательное поражение. И всё-таки именно это обстоятельство придавало венцам, в том числе и основному гарнизону, волю к борьбе. Людовик XIV в ответ на последовавшие вскоре призывы, как из самой Австрии, так и из других католических земель, и даже из самого Ватикана, ничего определённого не сказал. Он распорядился только приостановить продвижение войск, но наотрез отказался помогать Австрии – и даже покинуть уже занятые районы. Более того, в спешно отправленных командующему секретных инструкциях говорилось так: "Провидение само вручает нам возможность сокрушить коварного врага и навсегда водрузить королевское знамя на берегах Рейна и вообще в Южной Германии". Командующий понял это слегка завуалированное приказание правильно – и продолжил вялотекущие боевые действия, занимая то один, то другой населённый пункт, как только предоставлялась возможность.

Увы и ах, но "хэппиенда" не получилось. Исчерпав все возможности для отпора осаждающим, Вена в итоге пала. Произошло это 4 июля 1680 года. Хотя формально сезон военных действий ещё не был завершён, двигаться вперёд османские армии уже не могли. Они ограничились только тем что отогнали те отряды, которые пытались было собираться поблизости, и тем самым доказали – войску европейцев не стоит появляться в радиусе 50-70 километров от Вены, если только оно не готово к решительной битве на равных. Падение форпоста, причём очень значимого города, произвело тяжкое впечатление во всех католических землях. Впрочем, и протестанты тоже начали тревожиться – приятно, конечно, было понимать, что ненавистные Габсбурги разбиты… но какое это имеет значение, если на тебя самого, возможно, уже вскоре напялят тюрбан принудительно?

В Аташ-Абаде, получив известие о случившемся, не были ничуть озадачены. Наоборот, сказали чётко и веско: "Европа разделилась тогда, когда следовало держаться как никогда крепко и монолитно перед лицом общей опасности. Это урок нам самим… Но не будем думать, что европейцы настолько наивны – в другой раз, в том числе и в борьбе с нами, они могут проявить не только настоящее единство, но и изобретательность, и потрясающую волю – то, чего им только что не хватило". Между тем, Леопольд I, отойдя от первоначального шока, приказал было назначить столицей Священной Римской Империи Зальцбург – но после того, как предместья этого города в августе 1680 года подверглись набегу татарского отряда, переменил своё решение. С 10 сентября 1680 года ставка командования была перенесена в Прагу. Советники предостерегали императора от такого шага, говорили, что город может быть легко охвачен или отрезан врагом, но Леопольд отверг их призывы, говоря: "Сейчас важна решимость, и если я выберу резиденцию западнее, то тем самым покажу людям, что я примирился с господством османов. Этому не бывать!".

Продвигаться далеко вперёд турки, однако, не собирались. Уже взятие Вены и её окрестностей оказалось очень дорогим и сложным делом, поэтому следовало сначала утвердиться в новом для себя месте, и только затем думать о дальнейших завоеваниях. Правда, сама Вена преображалась стремительно. Собор Святого Стефана теперь именовался мечетью Султан Мехмед-хан-Джами, а с юга к зданию спешно пристраивали минарет. Турецкие инженеры осмотрели укрепления города, после чего решили не перестраивать их заново, а восстановить и по возможности дополнительно усилить.Саму Вену сделали санджаком вилайята Буда – чтобы подчеркнуть подчинённый по отношению к уже давно контролируемой территории характер. Хотя попытки (как немецких князей, так и венецианцев) прощупать османские силы показали, что так просто завоевателей не сковырнуть, те не сомневались – рано или поздно будет предпринят по-настоящему серьёзный натиск, и нужно готовиться.

Наряду с этим, произошло событие, имевшее гораздо более дальние последствия, чем можно было бы подумать. 24 августа 1680 года в Берлине собрались все основные немецкие князья. Представителя австрийского императора среди них не было – Фридрих Вильгельм прямо провозгласил: "Леопольд – жалкий неудачник, и ему больше нет места среди нас… пусть попробует от турок отбиться". Курфюрст Бранденбурга и герцог Пруссии увидел в случившемся не только грозную опасность, но и шанс укрепить своё государство. При этом он не преминул случая припомнить австрийским дипломатам, явившимся с просьбой о заключении союза, буквально прошлогоднюю историю. Тогда. в 1679-м, император бросил Бранденбург один на один с Францией, и та сумела заставить отказаться от всех завоеваний в Померании, которые приходилось теперь уступать начисто побеждённой стороне. На совещании решили готовиться к совместной обороне от Турции. Касательно помощи Австрии пришли к такому выводу: поддерживать её стоит только в крайнем случае, когда речь пойдёт уже и про прямую угрозу остальным германским землям, но и в этой ситуации не давать никаких формальных обязательств, в том числе и не разрывать прочие антиавстрийские союзы, если таковые образуются.

Однако не менее важные процессы в это же самое время происходили и за пределами Европы. Ещё в 1670-е годы индейское племя пуэбло, жившее в колонии Северное Нуэво-Мехико, столкнулось с последствиями засухи и голода. При этом увеличилось резко количество нападений со стороны апачей и навахо – нападений, от которых испанские солдаты уже не могли толком защитить подданных короля. Если ранее такая защита ещё отчасти оправдывала в глазах пуэбло необходимость напряжённо работать на энкомьендах и в шахтах Чиауа, принадлежавших колонистам, то теперь хрупкая опора гражданского мира отпала. Отпадение от христианства и попытки вернуться к прежним верованиям спровоцировали усиленное давление со стороны миссионеров. Те чиновники, которые пытались возражать инквизиторам, в итоге сами оказались быстро заподозрены в ереси. Вскоре точка кипения была достигнута – ею стало решение о казни нескольких десятков знахарей, обвинённых в прислужничестве дьяволу. И 17 августа 1680 года произошло массовое выступление, когда колонистов избивали и даже убивали беспощадно. Нуэво-Мехико испанцам пришлось оставить. Вице-король срочно отправил донесение в Мадрид с просьбой о помощи. В ответ же ему сообщили только, что из-за очень тяжёлого положения дел в Европе поддержки пока не будет. Испанские Габсбурги не могли всё же бросить своих австрийских собратьев на произвол судьбы, а это требовало больших расходов – и, что не менее важно, заставляло держать основные силы на европейском континенте. Отправить даже хотя бы один только полк на поддержку в Новый Свет было невозможно.

Разумеется, выступление пуэбло стало тяжёлым, очень тяжёлым ударом для официального Мадрида. Но на фоне европейских событий оно всё равно "потерялось где-то на далёком фоне", тем более что, казалось, особой опасности в военном плане не представляет. Потому внимание сосредоточили на более важных и актуальных вещах, а именно – на попытке деятельно поддержать всё же австрийцев. Туда пошли денежные вливания, поехали офицеры, направлялись обозы с оружием и боеприпасами. Испанское правительство в сентябре 1680 года решило даже послать нескольких опытных в военных делах архитекторов, чтобы улучшить состояние крепостей в Австрии и строить новые более продуманно.

Разумеется, выступление пуэбло стало тяжёлым, очень тяжёлым ударом для официального Мадрида. Но на фоне европейских событий оно всё равно "потерялось где-то на далёком фоне", тем более что, казалось, особой опасности в военном плане не представляет. Потому внимание сосредоточили на более важных и актуальных вещах, а именно – на попытке деятельно поддержать всё же австрийцев. Туда пошли денежные вливания, поехали офицеры, направлялись обозы с оружием и боеприпасами. Испанское правительство в сентябре 1680 года решило даже послать нескольких опытных в военных делах архитекторов, чтобы улучшить состояние крепостей в Австрии и строить новые более продуманно.

Однако, если в Вене просто готовились к реваншу в эту осень, то вот в Варшаве полагали своё положение весьма прочным и не видели никакой особенной угрозы. Да, ряд земель на востоке пришлось оставить, да, в Швеции шли какие-то приготовления (о которых не было никакой достоверной информации, только отдельные бессвязные обрывки). И всё же имелись, как считалось, явные основания надеяться даже на крупный успех в кампании следующего года. Так, в последнюю неделю августа удалось выиграть ещё одно полевое сражение в районе Барановичей, в других местах вылазки лазутчиков показывали, что противник практически не готов к длительным тяжёлым боям.

И, надо признать, даже начало весенне-летней кампании 1681 года вышло для поляков относительно успешным. Так, 15 мая началась осада Ниеншанца, при этом первый из отрядов, отправленных для снятия блокады города, удалось легко отогнать. Но – это же стало, по сути, последней удачей в ходе войны. 20 июня войско, вышедшее для взятия Минска, столкнулось с достаточно сильными и хорошо подготовленными частями противника. В упорном бою, несмотря на все усилия шляхетской армии, добиться успеха не вышло. Однако и это обстоятельство не сочли сколько-то важным, решив, что нужно лучше подготовиться и провести генеральное сражение. Это-то и оказалось ошибкой – в итоге времени на "раскачку" противники Речи Посполитой давать ей не собирались.

План польской кампании выглядел внешне простым. Сосредоточить войска в Заславле – побольше войск, чтобы с гарантией – и в середине августа по готовности устроить новый натиск на Минск. Поэтому, когда 11 июля прискакали гонцы, сообщившие, что русская армия занимает Сморгонь, Молодечно и Ивенец, это стало настоящим ледяным душем для коронного гетмана. Он немедленно начал разворачивать войско на запад, хотя ещё собралось чуть более 2/3 намеченной численности и приказал немедленно атаковать врага, чтобы избежать полного отсечения. Однако удар на Ивенец оказался малоэффективен – ворваться туда сходу полякам не удалось, а последовавшее вскоре полевое сражение с подошедшими подкреплениями хотя и получилось свести вничью, но потеряно было несколько пушек, да и в порохе уже начинал чувствоваться недостаток. Но даже это не было бы настолько фатально, если бы не другие события, получив известие о которых, в Варшаве начали подозревать, что дела идут как-то не совсем удачно всё же. Выяснилось, что есть ещё две неприятельские армии – одна объявилась в окрестностях Несвижа, а другая пытается из района Пскова пробиться к Тарту. Причём навстречу ей пробиваются высаженные в Пярну шведские морпехи.

Варшавские (а также краковские, пултуские и прочие паны) забегали в суете. Конечно, первостепенной реакцией стал созыв сейма, который 5 августа объявил "посполитое рушение". Привычные дрязги и ссоры перед лицом грозной внешней опасности как будто отступили на второй план. Однако денег в казне имелось не то чтобы много, прямо скажем. И ни один аристократ не горел особо желанием пополнять её, терять свои доходы или даже отдавать значимую часть богатства даже в подобной, пахнущей порохом, обстановке. Которая ещё и стремительно ухудшалась, между прочим. Попытки королевских войск отбить атаку на Тарту почти увенчались успехом… именно "почти" – потому что сразу после относительно удачного сражения было получено известие о приближении с тыла шведского войска, которое выходило, выражаясь современным языком, на оперативный простор. Или, говоря проще, преодолело наконец завесу сил, охранявших побережье, и получило полную свободу действий. Нервы князя Полубинского, командовавшего этой польской армией, не выдержали, и он приказал немедленно отступать. То, что при таком манёвре фактически попадают в мешок отряды, ещё пытавшиеся действовать севернее, его заботило мало. Тем более что польскими силами в Ливонии руководил Мацей Вишневецкий – давний соперник Полубинского, который и на военной службе его обошёл, и, к тому же, благодаря своему влиянию выиграл у Полубинского суд, оттяпав часть имения. Поэтому князь с лёгким сердцем ускакал на юг, даже изрядно опередив своё войско, и держа с ним связь через курьеров.

Нельзя сказать, что польские командиры не пытались выправить сложившееся положение – вот только они катастрофически запаздывали, и все их меры обесценивались ещё и тем, что сил для противодействия возникавшим угрозам не хватало. Попытка сходу деблокировать изолированные в Ливонии войска стоила жизни Михалу Сангушко – одному из самых энергичных полководцев. Он лично повёл в атаку наскоро собранный отряд, рассчитывая застать врасплох шведов, продвигавшихся вглубь от Пярну, прежде, чем они соединятся всё же с передовыми частями русских войск. Однако Аксель Штернберг, командовавший шведским корпусом, был хотя и не таким пылким, но зато очень осторожным и предусмотрительным командиром. Поэтому внезапный натиск не привёл к успеху, да и не то это было войско, чтобы разбегаться сразу при первом же нападении. Помощник Сангушко, имя которого история не сохранила – известно только, что какой-то офицер всё-таки попробовал распоряжаться польским войском после неудачной атаки и гибели командующего – не сумел найти решения этой "головоломки", и, после ещё одного наскока, смог только увести свой отряд на юг. Шанс изменить положение дел, пусть и призрачный, был окончательно упущен. Спустя сутки авангарды шедших навстречу друг другу союзнических армий соединились, и те польские силы, которые ещё дрались в это время в Ливонии, пытаясь удержать её, оказались отрезаны, а в итоге – обречены.

Некоторое успокоение давала только одна мысль – кампания скоро завершится, ведь близится уже осень. Опытные военные в Варшаве и других местах говорили: "Правильно, что хотя бы увели войска… Настанет время, и мы ещё покажем врагу, насколько остра шляхетская сабля. Главное сейчас – готовиться к решительному удару". И подготовка велась, конечно. Войска тренировались, закупали порох и ружья, пушки и холодное оружие. Однако уже в этот момент возникла серьёзная проблема – вооружение и взрывчатка были нужны всем в Европе. И Франция, и германские княжества, и Австрия – активно воевали. Соответственно, цены на этом специфическом рынке ползли вверх, а скудная варшавская казна не могла обеспечить полноценную оплату заказов – даже если физически те же пушки и порох были вполне доступны. Собственное производство отчасти выручало, но его возможности были ограничены. По традиции, к тому же, магнаты стали вооружать собственные армии в первую очередь – а на сейме никак не могли решить, куда же направить основные силы в следующей кампании – на северное направление или на восточное.

Развязка наступила уже как раз в 1682 году. Ставка русского командования на удар по Пинску оказалась абсолютно верной – хотя там были сосредоточены сравнительно крупные силы, а крепость спешно привели в порядок, командовал обороняющимися человек гораздо менее способный в военном деле, чем начальник атакующего войска. Поэтому укрепления пали достаточно быстро, и даже спешно вышедшее на помощь подкрепление тоже оказалось разбито с треском. В цепочке крепостей зияла серьёзная дыра, но будь руки польского командования развязаны, за счёт манёвров войсками и переброски дополнительных сил это можно было бы постепенно исправить. Однако этой свободы не было – наоборот, приходилось считаться с нависающей на севере угрозой. И не просто угрозой даже, а с активным продвижением. За май, июнь и первую половину июля 1682 года шведские войска сумели взять Ригу и Либаву, и даже сами польские военные начинали крепко задумываться. На такой глубокий прорыв противника они просто не рассчитывали, и если шведские части подойдут ещё и к Вильно – а у них есть неплохой шанс это сделать за остаток лета, то смогут взять практически неподготовленный к осаде город в плотное окружение. А это значило, в свою очередь, что в течение осени и зимы осаждающие добьются успеха. И – смогут следующей весной продолжить своё продвижение уже по старинным польским землям, подобно неостановимому наводнению.

Однако если в действующей армии ещё было такое опасение, то вот среди поместной аристократии звучали совсем иные голоса. Там больше всего опасались прорыва русских войск на востоке, даже не по сугубо религиозным или национальным причинам, а потому что это затрагивало бы не "пустой" малозначимый север, а уже основные аграрные районы, главные источники богатства шляхты и её основной актив. Поэтому решено было в итоге – обороняться именно на востоке в первую очередь, а на севере держать только завесы и пытаться предотвращать лишь активное продвижение шведской армии. Этот подход был в целом довольно грамотным – если учитывать накопившуюся к тому времени усталость шведского войска и изрядную растянутость его логистики. Соответственно, решить исход войны предстояло именно на востоке, и туда перебрасывались основные подкрепления, самые авторитетные командиры тоже отправлялись именно туда.

28 мая 1683 года польские войска вступили в бой под Слонимом. План командующего Адама Сапеги был очень прост: следовало с самого начала кампании нанести сокрушительный удар по противнику, захватить инициативу и самим повести наступление на восток. Как минимум, по его замыслу, это должно было обезопасить основные польские земли, как максимум – переломить ход противостояния в корне. Однако ни одной из сторон не удалось, несмотря на полное напряжение сил, одержать верх. Выдохшиеся противники разошлись, отступив на исходные позиции. Точнее, так до поры думал Адам Сапега, которому лазутчики вскоре донесли о размещении вражеских сил. Командующий несколько приободрился и запросил дополнительные силы для преследования врага и перехода в наступление. Он ещё больше укрепился в своём намерении, когда узнал, что противостоящая ему армия ушла. Мысленно он уже представлял, как вернёт Барановичи и Несвиж, и какой триумф ему устроят по случаю победы в Варшаве.

Каково же было его разочарование и злость, когда он узнал, куда именно двинулась русская армия. Не на восток, и даже не на север, чтобы соединиться со шведами. Она, повинуясь приказу, направилась на Ковель и Луцк, без особого труда овладев этими сравнительно слабыми крепостями. Когда же Сапегу с его отрядом дёрнули экстренным приказом, потребовав отступить назад на соединение с основными силами королевской армии, он ещё не знал, что это приказание уже безнадёжно запоздало, и что противник движется к Замостью – давно не видевшей ремонта крепости, за которой уже находится реально основная, "историческая", "базовая" Польша. Шведы тем временем как будто застыли на месте, чего-то выжидая, и их намерения оставались каким-то Сфинксом. А своими Эдипами Речь Посполитая в ту пору не изобиловала, прямо скажем…

Может показаться, что шведское командование просто ждало, как разрешатся дела на востоке, чтобы затем, получив какие-либо определённые известия, либо наступать на окончательно раздолбанных поляков, либо готовиться к обороне от них на уже достигнутых позициях. Однако же замысел был иного рода – не пассивное ожидание, а постепенная концентрация своих сил. Прийти в движение войско должно было где-то в конце июня. Больших задач не ставилось – только продвинуться к линии Мемель- Ковно, и при удаче – овладеть этими пунктами. Никакого установления контроля над Вильно, тем более продвижения ещё дальше, не предусматривалось. Командующему группировкой король ясно дал понять: каких-либо авантюр он терпеть не собирается. Кроме того, важную роль должен был сыграть и шведский флот – 2 июня он вышел в море и вскоре начал блокировать подвоз военных грузов через Данциг. Конечно, поставки из той же Голландии могли идти и по суше, но это был более медленный и не такой удобный путь.