Костомор-1.Костяной Ученик

Тогда он оставил попытки вымучить чуждый покой. Просто взялся за резец. Вел сталь по кости, врезаясь в переплетения колец. И вслушивался. Не в рог — в немоту, сочившуюся из соседнего жилья. Перенимал горечь Берегини, зависшую над Гаванью удушливым маревом.

Оно хлынуло в него, это горе. Исполинская, чужая мука. Ведунок ощутил её, словно ледяную волну, затопившую грудь. Защемило глаза, к гортани подкатил жесткий ком. Но он сдержал слезы. Терпеливо резал, обращаясь в проводника всеобщей скорби. Не спорил с ней, не пытался унять — пропускал скозь пальцы, уводя черную тугу в змеящиеся борозды узора.

Время потеряло счет. Оленья пластина была кончена — резы легли ровно, глубоко, словно выжженные в костяной плоти. Оберег лежал на ладони, но перестал быть ледяным — дышал внутренним, глубинным теплом. И молчал. Но не мертвенно, а умиротворенно, как затихает земля после бури.

Поднявшись на затекших ногах, Ведунок миновал Ставра и вышел вон. Приблизился к куреню покойной. Горюющие бабы воззрились на него с немым укором. Мальчик не переступил порога — лишь протянул амулет повитухе.

Знахарка медленно вскинула голову. Взор её оставался тусклым. Приняв пластину, она вздрогнула, едва пальцы коснулись свежих борозд. Ни слова не сорвалось с её губ. Онемевшая мать сжала кость в кулаке, прижала к груди и вновь опустила веки.

Ведунок повернул обратно. Внутри него воцарилась гулкая, выстуженная пустота. Сгинул страх, истаяла скорбь, смолкли думы. Лишь чистый осязаемый вакуум.

Наутро, шагнув за порог за водой, он приметил у входа холщовый узелок. Развернул грубую ткань. На ладонь выкатилась крохотная, топорно сработанная деревянная пичуга. Крапивник. Крылья едва обозначены ножом, но в самом изгибе спины угадывался порыв, готовность сорваться в небо.

Мальчик вскинул взор.

Из-за венцов соседнего сруба за ним наблюдала Берегиня. Скорбь еще сушила её лицо, но каменная личина пала. В глазах теплилась не былая пустота, а бездонная, тихая печаль. И признательность. Знахарка промолчала. Лишь поймала его взгляд, едва заметно кивнула, развернулась и скрылась во дворе.

Ведунок стиснул деревянную птицу. Сучок колол кожу. Зато в этой щепке дышала жизнь — и та, что улетела за кромку, и та, что осталась на земле. Он не ведал, уберег ли амулет душу младенца в Нави. Но он твердо знал: часть чужого надрыва он принял на себя. И взамен обрел этого крапивника — весть о том, что жизнь продолжается даже на пепелище.

Он посмотрел на свои пальцы. Птица согревалась от его тепла. Костяной оберег не вернул ушедших. Но он смог унять боль живых. И в этом знании, как осознал Ведунок, крылась его истинная сила. И его вечное проклятье.

5 глава «Кровь на точильном камне»

Лагерь замер в томительном ожидании. Шайка ушла в набег седмицу назад, и с той поры каждый день тянулся с натугой, как сырой ремень. Напряжение висело в поселении густым маревом. Жонки то и дело бросали тревожные взгляды на частокол, а оставшиеся в охранении воины неистово правили клинки на точилах. Даже мелюзга, в обычное время шумная и шебутная, притихла, чуя тяжелую поступь взрослой тревоги.

Ведунок в тот день подсоблял Ставру с разбором старых припасов. Они вытащили на подворье увесистый дубовый короб, набитый роговыми обрезками, пожелтевшими от времени лосиными лопатами да связками сверленых клыков. Следовало отделить годное для поделок от мусора, что пойдет на щепу для горна. Труд был мерным, убаюкивающим. Солнце грело спину, в горле першило от поднявшейся костяной пыли.

Внезапно с дозорной вышки ударил истошный, надрывный крик.

Сперва накатил далекий гул — глухой раскат, рожденный не в тучах, а отбитый о земную твердь. Он нарастал, дробясь на хриплые голоса, лязг железа и тяжкий топот десятков ног. Тяжелые створки ворот дрогнули, пропуская первых бегущих.

Ратники ввалились в Гавань не победным строем, а измотанной, истекающей соками толпой. Ни торжествующих кличей, ни богатого полона. Лишь черные от копоти, изрубленные лица. Переломанные древки сулиц, служащие костылями. И кровь. Много крови. Она багровела на разодранных рубахах, склеивала пальцы, тяжело падала на утоптанную глину, расползаясь темными кляксами.

Гавань взорвалась гвалтом. Стон раненых, хриплые команды Светогора, бабий вой — всё слилось в единый оглушающий ком. Воздух сделался спертым от едкого мужеского пота и липкого страха.