Кантилевер

– Собираетесь писать новую вещь?

– Пока только думаю, стоит ли. Может, уже достаточно и написанного, – он завернул в фольгу несколько штук мытого картофеля и положил её на металлическую подставку в камине над огнём, на плитку поставил алюминиевый чайник с травами. – А вы сами хотите продолжать начатое сегодня?

– Да вот и я думаю, стоит ли, раз уж есть написанное, – Александра повернулась к нему. – Нам нужно объясниться.

– Да… пришло время, – хозяин каморки вымыл руки за перегородкой, взял полотенце и повернулся лицом к своей гостье. – Нам нечего теперь уж скрывать друг перед другом. Вы не лжёте, и я вам верю. Вам не верить мне нет никакого смысла, раз уж вы здесь. Поэтому будем говорить о главном. Можете присесть на стул или на кровать, как вам будет угодно. Картошка запечётся минут через десять, чай тоже поспеет. Итак, похоже краеугольным камнем здесь остаётся курьер и его конверт. Он сказал много и ничего. Нам оставил загадку. Либо мы принимаем его бред и всё его существование за реальность, либо выкидываем конверт и мою папку в мусор, расходимся и живём по-прежнему, не думая о случившемся. Если последнее, то на этом и закончим. Если первое, то будем решать, что с этим делать. Что скажете?

Александра выбрала стул.

– Фёдор Михайлович, прежде, чем делать выбор, я бы хотела понять, почему это всё произошло. Как вообще получилось, что вы взялись за идею своего романа? Вы что-то писали раньше? Чем вы вообще живёте?

Он присел на кровать, тщательно вытер полотенцем пальцы, ладони и запястья, положив его затем на правое колено, перед этим аккуратно свернув.

– Да, понять, почему это всё случилось, будет непросто. Когда вы дали послушать вашу запись и сказали, что начали читать рукопись уже потом, меня это не столько удивило, сколько взволновало. Дело в том, что, когда я писал его, мне часто приходила в голову одна и та же мысль о том, что вряд ли это будет кому-то интересно читать в принципе, прекрасно зная рынок литературной востребованности. Я тогда ещё подумал, что было бы здорово, если бы эта вещь попала в руки тому, кому это действительно будет интересно. То есть, этот роман для одного человека. Отдавая его в редакцию, я практически простился с ним. У меня нет черновиков, нет копий. Это единственный экземпляр. Я специально не стал называть себя и оставлять свои координаты, телефон. Подумал тогда, будь, что будет, и, если судьбе угодно, роман найдёт своего читателя, или читатель его. Я же специально приехал в этот город из той, прости господи, свалки человеческой мерзости, чтобы написать то, что пришло мне на ум несколько лет назад. Там я занимался переводами и немного баловался писательством. Что-то даже публиковалось в разных журналах. Но всё это было моим, если правильно выразиться, мягким трамплином. Я прекрасно понимал, что вся моя литературка – это, простите, детский сад, и далеко на этом не уедешь, да и никогда не ставил свою деятельность в этой области, как средство достижения чего-то. Всё, что сейчас происходит в мире литературы – это безобразная гонка за рейтингами, положением в обществе, статусом в сетях, именем среди именитых, состоянием своего кошелька не в последнюю очередь. Но это всё не настоящее, это какая-то нелепая игра в литературу. И я понял, что мне не место среди такой литературы. Я думал о том, какой литературой нужно заниматься, чтобы она имела смысл в этой жизни. Быть в обозе оплачиваемой конкуренции и носить ярлык какого-либо членства или известности – это не литература. А что же тогда литература? Я занимался переводами для разных издательств, и первое время мне было это интересно. Попадались разные авторы. Кто-то умничал словами, кто-то играл ими ради красоты слога, но в основном шла волна проходной беллетристики. Книги-однодневки заполонили прилавки и виртуальный мир. Я стал задумываться – почему такое происходит сейчас? Может, люди перестали отличать настоящую литературу от поддельной? Можно всю жизнь воспитываться на классике, но мир не стоит на месте. Приходят новые реалии, которые нуждаются в самовыражении. Я жил в городе, который погряз в бесконечной гонке за потребительством. В мыслях мне стала представляться стена, на которой разрасталась чёрная плесень этого потребительского отношения ко всему. Человечество, как белка в колесе, несётся по кругу, открыв свою пасть, и пожирает, подобно чёрной дыре, всё на своём пути, лишь бы только вокруг была зона комфорта, полный холодильник и море удовольствия. Правильно сказал классик: «Обыкновенные люди, любят деньги, но ведь это же было всегда, иногда и милосердие стучится в сердцах, квартирный вопрос только испортил их». И чем больше город, тем больше этих людей, тем больше хлеба и зрелищ. Чем больше жажда потребления и комфорта, тем больше площадь поражения чёрной плесенью. Человек не думает, зачем он живёт, он думает лишь об одном – как выжить, как зацепиться за место под солнцем и никому не позволить его оттяпать, а при возможности ещё и урвать побольше. А где приличная кормушка, там и плесень тут же растёт. Я понимаю, это похоже на морализаторство. Разве я чем-то лучше? В какой-то момент я осознал эту глубокую пропасть, в которую несётся белка с открытой пастью, и чувствовал, что и сам туда начинаю падать. И мне стало страшно, я стал плохо спать, у меня случился нервный срыв, я обратился к врачу, и он посоветовал мне отдохнуть пару месяцев в хорошей клинике. Деньги у меня, слава богу, были, я не бедствовал, порой и позволял себе допустимую роскошь. Но когда со мной случилась эта неприятность, я понял, что нужно что-то поменять в своей жизни. Я понял, что дальше так жить нельзя! – повысил голос жилец мезонина и тут же осёкся. – Простите. В моей душе случился апокалипсис. Я понял тогда, что такое настоящий конец света, а не тот, который ждут фанатики. Потеря смысла жизни – это и есть её конец в душе человека. Но ведь большинство и живут этой пустой жизнью, где не видят никакого смысла, кроме потребительства и выживания. Да и не хотят ничего видеть, кроме своей зоны комфорта. Стоит ли огорчаться из-за этого, переживать, не спать ночами и лечиться потом в специальных заведениях? Может, и не стоит. Просто у каждого свой личный жизненный опыт, и одинаковых не бывает. Так вот, когда я вышел из клиники, а это действительно была хорошая клиника, где людей не бросают на самоедство, уколы и таблетки, со мной лично занимался профессор Травинский… да-да, почти как у классика, только у моего ударение на первый слог, видимо, от слова «травы»… процедуры разные назначал, психологические тесты и тренинги. Словом, профессионально подошёл. Так вот, спустя два месяца я чувствовал себя намного лучше, но последствия моего несчастья вы можете видеть на моём лице, и это уже не исправишь никаким лечением. Я просто выжил после всего этого, и тогда передо мной встал другой вопрос – что мне делать дальше? Профессор посоветовал начать с чистого листа, обрисовал передо мной ряд позитивных настроек на дальнейшую жизнь, велел не поддаваться унынию и не слушать новости. Я понял, что мне надо уехать из города, где всё мне напоминает о чёрной плесени. А этот дом я помню с детства, запах его древности, скрипучие полы, летнюю беседку в саду. Тогда и бывал здесь последний раз. Степень родства с Дарьей Петровной по материнской линии для меня слишком мудрёная. Но мне помнится, как матушка, бывало, читала письма от своей, как она её называла, тётушки Даши, которая приглашала нас на лето. Когда я вышел из клиники, то почему-то сразу же подумал об этом доме с мезонином. В детстве мне нравилось забираться сюда и читать в тишине книги. Раньше тут стояла старая кровать с металлической сеткой, на которой я прыгал. А когда шёл дождь, лежал и смотрел, как капли текли по стеклу. Я даже не стал предупреждать о своём приезде, подумал, будь, что будет, а просто взял и приехал. Удивлению и радости Дарьи Петровны не было предела. Ни словом не обмолвилась она, что меня давно не было. Матушка-то навещала её чуть не каждое лето. Старушка поначалу настаивала, чтобы я занял одну из комнат, когда узнала, что приехал поселиться в этом городе, но потом успокоилась, видя моё намерение жить наверху. Тогда-то и появился камин на радость хозяйки. А в зиму того же года сын увёз мать к себе. Дарья Петровна просила только заботиться о цветах в доме, пыталась уговорить меня жить на первом этаже, но вскоре поняла, что это бесполезно, и махнула рукой, обняв и поцеловав на прощанье. Я приобрёл в антикварной лавке машинку, купил пачку бумаги и год назад начал писать свой роман, потому что чёрная плесень не выходила у меня из головы. По привычке и для поддержания штанов продолжал заниматься переводами в свободном режиме. Такая вот предыстория. Ну, а недели две назад снёс рукопись в редакцию. Простите, чайник закипел, и картошку надо перевернуть.

– А что вы чувствовали, когда писали роман?

– Мне не давала покоя чёрная плесень. Откуда она появилась? Ведь если посмотреть на отдельно взятого человека без суеты, без постоянной необходимости выживать, это же милейшее существо. Но как только он попадает в социум, тут же начинает обрастать этим паразитом. Почему так происходит? Я говорю об элементарных вещах, которые люди даже и не замечают в своей повседневной жизни, словно так и должно быть. Видимо, есть причина этой червоточины. И я хотел отыскать её путём создания некоего мира со своими персонажами, где они будут вовлечены в поиск причины появления чёрной плесени. И тогда роман пошёл сам собой, словно не я писал его, а будто списывал с уже существующей кальки. У меня возникало порой чувство, что матрица романа – это не моих рук дело, и даже мысли о нём тоже не мои. Либо она уже есть, как самостоятельная единица, а я только списываю её форму и содержание, либо она появилась в тот момент, когда я подумал о ней. Есть такой парадокс в квантовой физике, что предмет появляется в тот момент, когда о нём подумаешь или видишь, хотя до этого его не было. Этим можно объяснить и чудеса Христа.

– То есть, если бы вы об этом не подумали, то этого и не было бы?

– Конечно, есть причина такому существованию, и оно существует так или иначе, независимо от того, думал я об этом или нет. Но, возможно, что моя мысль об этом не есть чисто моя, а как связь с тем, что уже есть. Вопрос в том, как происходит эта самая связь. Ведь у вас тоже эта связь произошла, хотя мы с вами до этого момента не были знакомы. Почему у вас тоже это произошло – не менее серьёзный вопрос. Могло ли так произойти, что некая реальность по какой-то причине вызвала нас на контакт? И не является ли чёрная плесень этой причиной? Какие силы тут задействованы, вот что интересно. Ищи того, кому это выгодно.

– Мне не даёт покоя появление курьера. Он знал, что я буду в кафе с вашей папкой. Более того, он прибыл с поручением. То есть, существует некто из другого измерения, кто знает о нас, и ему что-то от нас нужно.

– Кстати о предмете, который вам передали специально, – вставил писатель. – Конвертом он является с большой натяжкой. Это, скорее, некий образ послания или предмета связи. Я заметил на нём интересный вензель в виде печати – Альфа и Омега, Начало и Конец, Первый и Последний.

– Точно такой же вензель я видела на перстне у профессора Нулуса на правой руке. У вас же написано об этом в романе? Я просто ещё не дошла в тексте до этого места, а только увидела во сне, или в видении.

Писатель взял из буфета три плоские тарелки и на верхнюю положил фольгу с картошкой, налил травяного чая в два бокала, поставил всё на поднос и вынес на уличный столик.

– Снаружи не холодно. Солнце уже нагрело веранду. Но если вы опасаетесь…

Александра молча вышла из светёлки и присела на плетёный стул. Он слегка поскрипывал, но держался вполне устойчиво. Яркий солнечный свет уже нагрел переднюю часть площадки, и запах старой древесины приятно будоражил нос. Писатель раскрыл фольгу, откуда вырвался картофельный пар, вилкой поддел одну дымящуюся картошку, положил её на свободную тарелку и поставил перед гостьей. Сделал себе то же самое и раскрошил другой вилкой свой картофель. Затем взял в руки бокал, подул и сказал:

– У меня в тексте профессор не носит перстня с этим вензелем.

Вилка с кусочком белого корнеплода застыла на полпути ко рту девушки и через пару секунд вернулась на тарелку.

– Вы сейчас шутите?

– А вы разве шутили, когда говорили мне про видение в сквере и про курьера? Какие уж тут шутки. Мы с вами, Александра Сергеевна, вляпались в очень интересную историю. Боюсь, здесь замешаны очень серьёзные инстанции. Раньше никто из нас с этим не встречался, поэтому осмыслить это будет непросто. Возможно, это будет и не безопасно.

– Что ж вы, Фёдор Михайлович, сразу страху нагоняете. Нас никто не заставляет во всё это влезать по уши.

– Думаете, если мы избавимся от папки и конверта, нас вот так вот просто оставят в покое?

– Мы ещё можем сделать выбор, по какому пути пойти.

– Вы это серьёзно? Вы думаете, что сможете жить дальше, не думая о том, от чего откажетесь, если бросите конверт в урну?

– Прошу прощения, у вас в тексте действительно нет упоминания о перстне с вензелем?

– Услышал от вас об этом впервые. Похоже, то ПВК не фиксировано. Вопрос в том, как вы в нём оказались?

– Я слегка потёрла печать, чтобы убедиться, что она настоящая.

Писатель чуть не поперхнулся картошкой.

– Александра Сергеевна, я надеюсь, вы не думаете, что печать – это кнопка? Кстати, я подозреваю, что вам дали этот артефакт именно для связи с тем миром через зрительный контакт с аббревиатурой. У меня в тексте её нет, поэтому я не могу, как вы. Хотя ума не приложу, как это работает в вашем случае.

– Вот и славно. Я тоже не знаю, как это делается. Всё это уже начинает смахивать на пошлую фантастику. Поэтому предлагаю закончить этот сомнительный вояж в другие миры, освободиться от помех и спокойно жить дальше.

Александра проглотила пару горячих кусочков картофеля и приложилась к бокалу с чаем. Писатель посмотрел на неё, вскинув брови с улыбкой.

– Возможно, на данном этапе вы и правы, и нам нужно сделать этот шаг мнимой провокации, чтобы посмотреть, что будет дальше. Если всё это фикция, то ничего не будет. Если же всё серьёзно, то нам дадут об этом знать.

– Спасибо за вкусный обед, Фёдор Михайлович.

– Вы даже половину не съели.

– И что с того? Эта половинка была самым вкусным обедом в моей жизни. Где вы предлагаете сделать это?

Писатель понял, о чём она сказала, и ещё раз слегка улыбнулся.

– Думаю, это лучше сделать в моей комнате.

– Зачем откладывать, – она встала и вышла из-за стола. Он проследовал за ней, закрыв дверь.

Александра села в этот раз на кровать, сняв жакет.

– Видимо, будет жарко. Вас не смущает это событие?

– Это второй серьёзный шаг в моей жизни после клиники, но и в этот раз он происходит так, будто я схожу с ума.

– Это никогда не происходит от ума. Всегда выходит наружу внутреннее, живое, настоящее, поэтому оно и правильно.

– Вы готовы? – писатель посмотрел на Александру

– Разве можно быть к этому готовым? – серьёзно, и даже с некоторым испугом сказала она.

– Ладно. Если вам станет неудобно, моргните как-нибудь.

Александра на секунду закрыла глаза.

– Начинайте уже, не томите.

Писатель приблизился к столу, взял папку и конверт, и спокойно направился в сторону камина. Александра открыла глаза и с тоской посмотрела на спину писателя и на папку в его руке. О конверте она даже и не подумала.

– Подождите. Можно это сделаю я? – произнесла она и подошла к нему.

– Да, видимо, вы правы, – он отдал ей конверт с папкой. – Моё дело было только написать, а распоряжаться этим должен кто-то другой.

Конверт она тут же бросила в камин. Пламя несколько, как будто долгих, секунд словно пробовало на вкус плотность бумаги, думая, стоит ли это есть. В итоге бумага стала темнеть и, наконец, вспыхнула. Александра открыла папку и посмотрела на название.

– Не жалко своё детище?

– Оно такое же моё, как и ваше, и одновременно не наше. Всё гораздо сложнее, чем обычное писательское авторство. Тот факт, что каким-то образом вы надиктовывали уже написанный текст, до этого ничего о нём не зная, затем ещё и попадая в сюжетную линию в виде главного персонажа, разве ничего не значит? И почему некто называет вас именем этого персонажа? Помилуйте, Александра Сергеевна, это уже теперь точно не моё детище. Это уже другая реальность, выходящая за пределы нашей. Это вам уже не литература, а самый настоящий кантилевер. Да и что есть такое наша реальность? Какое-то, прости господи, недоразумение, или проекция чего-то гораздо большего? Более настоящая. А наша реальность, наше, так сказать, ПВК – это всего лишь одна из множества других локаций, в которой мы живём, чтобы что-то понять для себя, да и себя тоже, кто мы есть на самом деле и что здесь делаем.

– Вот и он говорил о том же.

– Так что не сомневайтесь, смело кидайте в топку наши иллюзии и предрассудки. Всё это временное всё равно уйдёт. И даже читать это не стоит. У вас есть свой контакт с тем, что там написано. Ну же, смелее! Чего вы ждёте?

Александра ещё раз взглянула на хозяина папки и принялась лист за листом класть в огонь. Когда он разгорался сильнее, она останавливалась. Кидать сразу всю папку в камин как-то и не подумала. Едва последняя страница исчезла в пламени, Александра поднялась с корточек и предложила пустую папку писателю.

– Всего сто страниц. Возьмите, может пригодиться для следующего романа.

Он взял её и положил на стол рядом с машинкой. Затем вытянул из аппарата чистый лист бумаги и поместил его в папку, подошёл к камину и кинул папку в огонь.

– Я не буду больше писать. Не вижу в этом смысла для себя… да и вообще… в моей литературе… в этой литературе больше нет смысла. Она перешла в новое состояние, которое писательством уже не измеришь и не опишешь. Курьер и вы помогли мне понять сейчас, что есть истина. Блажен, нашедший свет в себе. Курьер знал, где вы будете находиться, в каком месте и в какое время. Он знал, что у вас будет с собой моя папка с моим романом. И он назвал вас именем главной героини из моего романа, а не вашим настоящим. Да и настоящее ли оно. И что вообще теперь есть настоящее? Где оно? Есть инстанция, которая нас, видимо, как-то умеет курировать, и у неё нет препятствий для контроля за нами. Вы всё ещё хотите играть в игру этого мира, который подконтролен, скажем так, наблюдателям?

– Полагаете, настоящая я там?

– Если мне, находящемуся здесь, дали возможность заглянуть в тот мир и выложить его на бумаге в этом, где есть вы, которая там другая, то почему нельзя предположить, что и тот мир не последняя инстанция?

– Смахивает на фантастику из «Тринадцатого этажа». Не смотрели?

– Нет, не смотрел. Я вообще не люблю фантастику. Я больше за реализм.

– Вы? За реализм?

– Ну, да, как же иначе.

– А к какому тогда жанру относите сгоревший роман?

– К метареализму.

– Это что-то новое?

– Видимо.

– А знаете, мне сейчас мысль пришла. Как вы оказались в сквере после того, как я пообщалась с курьером? Ваше появление случайно?

– Вряд ли это была случайность, равно, как и ваша надиктовка. Я не верю в случайности, как и в теорию Большого взрыва. И, конечно же, курьер не мой агент, и я за вами не следил. Это было бы уже слишком. Правильнее было бы сказать – так сложились обстоятельства, которые зачастую от нас никак не зависят. От человека даже не зависит, как быстро он сможет дойти до туалета.

– Фёдор Михайлович, я только что сожгла вашу рукопись.

– Что ж теперь, жалеть об этом? Мы же не знаем, сколько людей погибло в результате всемирного потопа, когда Ной спас на своём ковчеге каждой твари по паре, да и как он их вообще собрал, и было ли это на самом деле. Вопрос в другом, есть ли у высшей субстанции какая-то моральная планка, или человек так же не мучается совестью, когда давит таракана? Почему я должен переживать о том, что сжёг вашими руками свою книгу, если она перестала меня интересовать? Это же всего лишь написанные слова, а не акт творения мира, где бегают живые существа.

– Но разве мы, люди, не живые существа, которых создала эта высшая инстанция?

– Вы знаете об этом потому, что так написано в еврейской книге, или сами пришли к такому выводу?

– Когда Декарт понял, что он существует, потому что умеет мыслить, он разве не прикоснулся к истине? Разве наш с вами разговор не доказывает наше существование?

– Искусственный интеллект тоже, видимо, думает, что он существует независимо от человека. Лично я готов признать, что меня нет, потому что меня не устраивает этот мир. А раз мир мне не нравится, то и я в нём не живу, а просто существую в виде чего-то и для кого-то. Это ли не признание, что меня нет, и возможность не отстаивать своё эго и свои права на место под этим солнцем. Я готов отдать вам своё место, если оно вам нужно. Появление нынче курьера разве не доказательство, что вы не Александра Сергеевна, что вы ава Астрэя? Или курьер – это ваша фантазия?

– Я понимаю вашу логику и ваше чувство по отношению к миру, и что курьер действительно был, но мне непонятно, почему я Астрэя. Это выходит за пределы привычного нам мира.

– А разве это не так? Разве это ни о чём не говорит?

– Но тогда я должна как-то суметь принять этот факт.

– Но это сложно, и поэтому проще было сжечь конверт и роман. Хорошо, теперь нет ни конверта, ни рукописи. Что теперь мешает вам принять, что вы Астрэя и что этот мир не настоящий, а создан в качестве программы отработки вариаций наших психоматриц? Вы чувствуете, что вообще хоть что-то изменилось после того, как мы избавились от наших привязок? Ни конверта, ни папки нет, и ничего в мире не перевернулось. Вы не расстроились, я тоже, и ничего в этом мире не изменится, если и мы тоже исчезнем, потому что этот мир не имеет основы. Этот мир всего лишь проекция, но она настолько кажется нам настоящей, что мы принимаем её за реальность.

Александра подошла к вешалке, достала из кармана пальто смартфон, вынула из него батарейку и бросила аппарат в камин. Он начал плавиться, затем загорелся жёлтым пламенем.

– Хорошо, – сказала она, надела жакет и пальто, снуд же взяла в руку. – Предлагаю на этом сегодня закончить. Мне надо как-то осмыслить всё, а то что-то много сразу. Провожать не нужно, я хочу побыть одна.

– Как скажете. Что ж, до встречи, если что.

– Если не изменится эта реальность, – Александра напоследок взглянула на небритое лицо Фёдора Михайловича и вышла из светёлки. Когда она спустилась по лестнице и оказалась за калиткой, то подумала, что ужасно устала и хочет спать. Связано это было с тем напряжением, которое она пережила за незаконченный день или ещё с чем, особо её не волновало. Ей просто захотелось лечь и уснуть. Действительно случилось, что она живёт недалеко от дома с мезонином, чему была даже немного рада, может, от того, что возвращаться недолго, а может, что писатель живёт близко. Хотя что в том толку, если мир уже изменился. И вовсе не от того, что были сожжены конверт и роман. Что такое конверт? Послание? О чём? Что есть другой мир, где некто всегда с ней? Похоже на бред. От чего же изменился этот мир? Разве ли только от того, что она встретилась с автором «Кантилевера»? Нет романа, нет телефона с записью. Значит, нет и автора? Понятно, что всё это не приснилось. Но и смысл тоже не ясен. Что ей со всем этим делать – забыть, как пустой сон, или сделать какие-то выводы? Нужно просто лечь и уснуть, а потом проснуться, выпить кофе и сказать себе, что ничего не было, или уехать в столицу и потеряться в её суматошном безразличие. Не было курьера, не было конверта, не было папки с рукописью романа, как и не было его автора. И не было сегодняшнего дня с соредактором всех местных литераторов, как и не было скамейки над обрывом, где она надиктовывала сожжённый роман.