Рога и копыта

Вывалил на землю всё, что набрал у стражников. Это оказалось куда ценнее, чем думал:

Маленькая походная палатка из промасленной кожи – тесная, но для одного в самый раз.

Шерстяное одеяло, грубое, но тяжёлое и тёплое.

Железный котелок, закопчённый до черноты.

Мешочек с крупой (не знал, с какой) и солью.

Огниво и трут – вот это было главным.

Немного вяленого мяса, завёрнутого в тряпицу.

Это был не набор воина. Это был набор выживальщика. У стражников, видимо, тоже были долгие патрули. Их снаряжение теперь спасало мне жизнь.

Я собрал сушняк – в моём зрении сухие ветки светились блёклым серым, в отличие от сырых, тёмных. Развёл небольшой аккуратный костёр в ямке между камнями, чтобы свет не бил в небо. Действия были медленными, методичными. В них была странная, почти медитативная ясность. Набрал воды из лесного ручья (проверив сначала, нет ли рядом падали) и поставил котелок.

Когда вода закипела, насыпал крупы, бросил щепотку соли и разорвал полоски мяса. Запах, который пополз по поляне, был невыразимо чужим и в то же время безумно желанным. Не сера, не гниль, не кровь. Зерно. Трава. Дым. Простая еда. Желудок свело от спазма.

Ел, сидя на корточках у огня, черпая густую похлёбку прямо из котелка куском хлеба. Она была горячей, солёной, грубой. Это было лучше любой пиршественной снеди в залах Ада, о которых только слышал. Ел не торопясь, ощущая, как тепло расходится по телу, вытесняя остатки ночного холода и адреналина.

Закончив, тщательно засыпал костёр землёй и пеплом, размазав следы. Старый солдатский принцип: уходя, оставляй так, будто тебя не было. Палатку поставил в самой тени скалы, входом к лесу, чтобы видеть приближение.

Перед тем как залезть внутрь, замер на мгновение, глядя на свой новый лагерь. Две привязанные лошади жуют траву. Палатка. Свёрток с вещами. За сутки из обречённого трупа в зловонной жиже превратился в путешественника. В беглеца с запасами. Это был прогресс.

Забрался в палатку, завернулся в одеяло. Внутри пахло кожей, дымом и мокрой шерстью. Было тесно, душно и непривычно тихо. Ни воя ветра в ущелье Бездны, ни храпа соседей по казарме, ни стона раненых. Только шелест листьев над головой и далёкий крик какой-то ночной птицы.

Лежал, глядя в темноту потолка, которая для глаз была мелкой сеткой переплетённых кожаных швов. Усталость накрыла тяжёлой тёплой волной. Это была не демоническая усталость после марша, которую можно было проигнорировать. Человеческое истощение – глубокое, тотальное, требующее капитуляции.

Последней мыслью перед тем, как сознание провалилось в чёрную яму сна, было: «Я жив. У меня есть еда, огонь и крыша. У меня есть направление. Пока этого достаточно. Все остальные битвы – завтра».

И сон, беспамятный и без сновидений, поглотил его целиком. На поляне воцарилась тишина, нарушаемая лишь пофыркиванием лошадей. Первый день его новой жизни, жизни человека, подошёл к концу. Впереди была только ночь и долгая дорога.

Я проснулся от звука. Не от треска ветки или ржания коня. От смеха. Высокого, звонкого, человеческого. Женского.

Ледяной штырь страха вонзился мне под рёбра. Опять. Нашли. Инквизиторы. Охотники. Адреналин ударил в виски, смывая остатки сна. Замер, не дыша, слушая. Смех повторился – беззаботный, радостный, совсем не похожий на хриплое веселье солдат в казарме.

Осторожно, как учили при ночных вылазках, отогнул край палатки и выглянул.

Внизу, метрах в тридцати под склоном холма, серебряной змейкой вилась небольшая лесная река. На отмели на корточках стояли две девушки. Полоскали в воде бельё, что-то болтая и смеясь. Их лица, даже с такого расстояния, казались молодыми, без морщин заботы или страха. Одна из них плеснула водой на другую, та вскрикнула и рассмеялась.

А чуть выше по течению, на небольшом глубоком плёсе, была третья. Купалась. Вода доходила ей до груди. Свет утреннего солнца, пробиваясь сквозь листву, играл на её мокрых плечах и распущенных тёмных волосах. Она подняла руку, откидывая волосы со лба, и этот простой естественный жест на мгновение парализовал меня.

Никогда не видел обнажённую самку человека. В Бездне были суккубы – идеальные, ядовито-прекрасные, опасные. Их красота была оружием, а желание к ним – смесью страха, голода и мазохизма. Это было другое.

Здесь не было ни магии, ни угрозы. Только живая плоть. Хрупкая. Уязвимая. Кожа, гладкая и светлая, в отличие от чешуи, шерсти или покрытой шрамами демонической шкуры. Изгибы тела были мягкими, округлыми, лишёнными хищной угловатости моих сородичей.

И внутри меня что-то дёрнулось. Не просто взгляд зацепился. Это было глубже. Физиологичнее.

Сначала – демонический оскал. Мгновенная животная оценка: добыча. Слабая. Близко. По спине пробежал знакомый холодок охотника. Пальцы сами сжались, будто ища рукоять меча. Это была реакция машины для убийства, в которой меня растили.

Но следом, нахлынув поверх, пришло другое. Горячее. Смутное. Человеческое. Не желание поймать и разорвать. А… желание. Простое, мучительно-конкретное. Неосознанное влечение к теплу, к этой хрупкой жизни, к её беззащитности. Оно обожгло меня изнутри стыдом и силой, от которой перехватило дыхание. Моё новое тело отзывалось на то, что видели новые глаза. И это было ужасно.

Я отпрянул назад, в темноту палатки, прижав ладони к лицу. Сердце колотилось, как бешеное. Это был не страх. Это была паника от самого себя. От этого клубка противоречий внутри: солдата, демона, зверя и теперь – чего-то ещё.

Они в километре от деревни. Простые служанки или крестьянки. Не знают, что тут кто-то есть. Они не опасны. Но я был опасен. Для них. Моё присутствие здесь, мой взгляд – уже были нарушением, угрозой. Если увидят меня – поднимут крик. Придут мужчины с вилами и косами. Или, что хуже, кто-то догадливый пошлёт весть инквизитору про «странного мужика, шныряющего в лесу».

А ещё хуже… если я себя не контролирую. Если этот странный чужой позыв окажется сильнее разума.

Сидел, скованный, слушая их смех. Он резал слух. Не потому, что был неприятен. Потому что он был символом всего, чего у меня никогда не было и не будет. Беззаботности, доверия к миру, простой радости от воды и солнца. Всего, что было теперь для меня ядом и запретом.

Сухари и последние крошки вяленого мяса съедались всухомятку, не вставая с места в укрытии скалы. Котелок, закопчённый и липкий от остатков каши, так и не помыл. Сполоснуть его в ручье означало выйти на открытое место, спуститься к воде, где ещё могли остаться следы или, того хуже, вернуться те самые девушки. Риск ради чистоты? Глупость. Стёр остатки еды пучком мха и сунул котелок в мешок. Он будет вонять, привлекая зверей. Но звери – угроза знакомая. Люди – нет.

Сбор лагеря занял минуты. Действия были отработаны до автоматизма: свернуть палатку, увязать в тюки, проверить подпруги. Ничего не забыть, ничего не уронить, не оставить следов. Пока работал, солнце скатилось за лес, и длинные синие тени поползли по поляне. Вечерело. Время моего племени. Время теней.

В последний раз обошёл место стоянки. Ни тлеющих угольков, ни обломанных веток, ни отпечатков сапог на мягкой земле у реки. Будто здесь никого не было. Будто я и вправду призрак. Это было правильно. Это было безопасно.

Я вдел ногу в стремя и тяжело взгромоздился в седло. Лошади, отдохнувшие и наевшиеся свежей травы, нетерпеливо перебирали копытами. Им тоже было пора в дорогу.

Тронул поводья и вывел их из-под сени деревьев на старую забытую тропу. Компас в груди, дремавший днём, снова ожил: его тяга стала отчётливой, словно холодная рука, берущая за шиворот и мягко, но неумолимо тянущая на северо-запад. Путь лежал вдоль реки, потом – в горы, туда, где, по ощущениям, ждал первый алтарь.

Ехал шагом, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Моё зрение оживало, раскрашивая мир в оттенки серого, синего и холодного зелёного. Каждый камень, каждое дупло, каждый изгиб тропы виделся с неестественной хищной чёткостью. Был невидимкой в наступающей ночи, и ночь была моим единственным союзником.

Сзади, далеко внизу по течению, мелькнул слабый жёлтый огонёк – в деревне зажигали первую свечу. Мир людей заканчивался там, у их порогов. Мой мир начинался здесь, в этом тёмном лесу, на этой пустой дороге, под равнодушным взглядом первых звёзд.

Пришпорил коня, и мы двинулись быстрее, оставляя позади и реку, и смех, и запах немытой посуды. Впереди была только ночь, дорога и тихий настойчивый зов в крови, который вёл меня к месту, где предстояло снова перестать быть человеком, пусть даже ненадолго. К утру узкая тропа вывела на широкий наезженный тракт. Глина была истоптана колёсами и копытами до состояния жидкой каши после недавнего дождя. Двигаться стало легче, но опаснее. Тракт – это артерия. По ней ходят не только одиночки.

Уже собирался свернуть обратно в чащу, чтобы переждать день, когда впереди, медленно покачиваясь на ухабах, показалась телега. Одна, без охраны. Крестьянин. Пожилой, сутулый, в грязной холщовой рубахе. Вёз какой-то груз, прикрытый рогожей.

Инстинкт кричал: «Обойти! Скрыться!» Но другой, новый, уже человеческий расчёт подсказывал: это шанс. Шанс узнать, где я, что впереди, и – что важнее – как выгляжу со стороны. Подозрителен ли? Выдаю ли себя?

Пришпорил коня, поравнялся с телегой, стараясь держаться на почтительной дистанции.

– Доброго утра, – сказал я, и голос прозвучал хрипло. Сглотнул. – Далеко путь держите?

Мужик вздрогнул, словно разбуженный, и уставился на меня мутными усталыми глазами. Оценил одежду (простая, но крепкая), двух лошадей, меч на поясе. Странник. Но не солдат и не явный разбойник.

– В Седой Перевал, – буркнул он, кивнув вперёд по тракту. – Свинину в трактир «У Каменного Лица» везу. Хозяин к празднику закупает.

Седой Перевал. Название ничего не говорило. Но «перевал» – это уже что-то. Возможно, в тех горах, куда вёл компас.

– Далёк ли путь? – спросил я, стараясь вложить в голос обычную усталость путника.

– К полудню будем, коли дождь не хлестнёт, – мужик плюнул под копыта своей клячи. – А вы откуда будете? Не с той ли стороны, где… – он вдруг понизил голос, оглянулся, хотя вокруг ни души не было, – …где замок тот, Каэр-Тевин?

Ледяная игла прошла по позвоночнику. Сделал вид, что поправляю стремя.

– Слышал про него. Говорят, там недавно жарко было.

– Жарко-не жарко, а демонов, сказывают, побили! – в голосе старика прорвалась смесь злорадства и суеверного страха. – Ангелы, мол, спустились и всех сожгли чистым светом. Весь их легион – тьфу! – в прах.

Вытер рот рукавом. Но его глаза, когда он снова на меня посмотрел, были полны не радости, а старой глубокой тревоги.

– Только вот… кто их знает, этих тварей. Победили, говоришь, а вдруг не всех? Вдруг какие по лесам разбежались, раненые, злые? Оборотнями, сказывают, могут быть. Или в тени прятаться. – Снова оглянулся на тёмный лес по краям тракта. – Страшно теперь по большим дорогам-то. Всякий шорох – сердце в пятки.

Он говорил про меня. Про то, чем я был. Его страх был настолько живым и плотным, что им можно было порезаться. Сидел рядом с ним под ярким утренним солнцем и был воплощением его самого страшного кошмара. И он этого не знал. А я – знал.

Мне нужно было сказать что-то человеческое, успокаивающее.

– Ангелы не зря пришли, – выдавил я. – Раз очистили, так уж наверняка. Спите спокойно.

Звучало неубедительно, почти насмешливо. Но старик, видимо, жаждал любой уверенности. Кивнул, немного успокоившись.

– Дай-то бог… Дай-то бог… А вам в Перевале кого искать будет?

Вопрос-ловушка. У меня не было истории.

– Работу, – коротко бросил я. – Может, в караван наняться. Или в охрану.

Это было правдоподобно. Мужик согласно замычал.

– Ну, тогда вам прямиком к трактиру «У Каменного Лица». Там всякие слухи ходят, наёмники толкутся… Только смотрите, – он снова понизил голос, – инквизиция там теперь глаз не спускает. После всей этой истории с замком Бинсгельд, наш местный, так и рыскает, еретиков выискивает да сочувствующих. Вы человек не местный – будьте осторожней в словах.

Инквизитор Бинсгельд. Имя, которое уже слышал, теперь обрело место на карте. Оно ждало меня в конце этой дороги.

– Спасибо за совет, – сказал я искренне. Потому что это был, возможно, самый ценный совет за всё время моего побега.

Обогнал телегу, кивнув на прощание старику, и пришпорил коня в галоп. Пыль с тракта взметнулась за копытами. Мне нужно было опередить его. Если появлюсь в трактире одновременно с ним, это может вызвать лишние вопросы. «Странный вояка, который только что выспрашивал дорогу, а теперь уже тут». Нет. Лучше прийти первым, успеть осмотреться.

Мысль о трактире «У Каменного Лица» жгла сознание. Это был центр информации. Там можно было узнать всё: о дорогах в горы, о пропавших караванах, о передвижениях инквизиции. И, возможно, – самый главный риск – услышать новые слухи о выживших демонах. Обо мне. Но это была и мышеловка. Инквизитор Бинсгельд. Его имя висело в воздухе предупреждением. Такие люди чуют страх, чуют ложь. А я был ходячей ложью с демоном внутри.

Пришпорил коня, оставив телегу с мужиком позади. Седой Перевал вырастал из тумана как недобрый сон. Сперва – острые крыши, потом – тёмные мокрые стены из сланца. Чем ближе, тем отчётливей проступало убожество. Это была не деревня, а каменная опухоль на склоне. Дома лепились друг к другу под чудовищными углами. Крыши из расслоившейся дранки поросли мхом. Частокол покосился, в его прогалинах громоздился хлам и навоз. Воздух стал густым и тяжёлым. Вобрал в себя горьковатый дым из печей, стойкую вонь нестиранной овчины и едкий запах конского помёта, въевшегося в грязь. Ворота висели на ржавых цепях, распахнутые настежь. У столба, у жестяной жаровни, стояли два ополченца. А между ними, в серой рясе, – молодой священник.

Не старый проповедник, а юноша с худым аскетичным лицом. Его взгляд был странным: не рассеянным, а собранным, как лезвие. Он смотрел не на меня, а сквозь меня. И этот взгляд заставил холодный пот выступить под плащом.

Один из ополченцев хотел преградить путь, но священник поднял руку, мягко его остановив.

– Мир тебе, путник. Долгая дорога? – его голос был тихим, почти вежливым. Но в нём слышалось напряжение струны перед выстрелом.

– Достаточно долгая, – ответил я, останавливая коня. – С равнин.

– С равнин, – повторил он, и его глаза скользнули по моей одежде, по мечу, задержались на лице чуть дольше, чем нужно. – Там спокойно нынче? Никаких… тревожных вестей?

Он не назвал демонов. Но слово повисло в воздухе между нами.

– Спокойно, – солгал я. – Разве здесь бывает иначе?

Священник слегка наклонил голову.

– Порой. Тьма приходит не армиями, а щупальцами. Один прорыв у границ – и отголоски бегут по дорогам месяцами. Люди становятся… подозрительными.

Второй ополченец заёрзал.

– Отец Лука, пошлина… Медяк с него, по два с коня. Всего пять.

Но священник не сводил с меня глаз.

– Ты выглядишь уставшим, сын мой. Не встречал ли в пути чего… необычного? Следов, о которых стоило бы сообщить Церкви?

В его тоне не было угрозы. Была навязчивая, леденящая душу забота. Он вынюхивал. Не войну, а её дым. Одинокий след. Такого, как я.

– Ничего, отец. Только грязь и дожди.

Он помолчал, потом кивнул, словно поставив в уме какую-то галочку.

– Да пребудет с тобой свет. И бдительность. Особенно в горах. Там тени длиннее.

Протянул ополченцу монеты, кивнул и поехал под арку. Его взгляд, острый и неотступный, жёг мне спину до самого поворота. Он ничего не знал. Но он чуял. И от этого было втрое страшнее. Приблизился к трактиру «У Каменного Лица». У коновязи, переминаясь с ноги на ногу, стоял тщедушный подросток-конюх. Он молча, с недоверчивым взглядом, принял из рук поводья обеих лошадей, кивнув в сторону замызганных стойл. Его пальцы, чёрные от грязи, на мгновение коснулись моей ладони – холодное безразличное прикосновение чужака к чужаку. Развернувшись, толкнул низкую потрескавшуюся дверь и вошёл внутрь. Вошёл – и мир перевернулся.

Никакие рассказы Урга, никакие картинки в угасающей памяти не подготовили меня к этому. Это не было похоже ни на казарменную столовую в Бездне с её воющими котлами и запахом серы, ни на полевой лагерь. Здесь было… тесно. Душно. И невыносимо громко.

Воздух ударил в лицо спёртым теплом, густой смесью запахов, где невозможно было выделить один. Пот, мокрая шерсть, чад от очага, кислый хмель, подгорелый жир и что-то сладковато-гнилое. Звуки навалились все разом: грубый хохот, звон кружек, скрип лавок, гул десятков голосов, перебивающих друг друга. Свет факелов и очага бросал пляшущие тени на закопчённые стены и лица. Так много лиц. Так близко.

Замер на пороге, инстинктивно втянув голову в плечи, как перед градом стрел. Внутри всё сжалось. Шум бил по ушам, запах щекотал ноздри, вызывая странную тошноту. Взгляд метнулся, пытаясь найти хоть что-то знакомое, хоть одну точку опоры. Солдат в толпе ищет угрозу и путь к отступлению. Угрозы не видел – только разрозненные группы людей, поглощённых своими делами. Но и выхода не было, кроме той двери за спиной, которая означала бы поражение.

Прямо передо мной, за массивной стойкой из тёмного дерева, стоял человек. Его лицо было подобно той самой вывеске – высеченное из гранита, с тяжёлым подбородком и глазами, похожими на щели в скале. Эти щели были направлены прямо на меня. Он не шевелился, не улыбался, не звал. Просто ждал.

Сделал шаг, потом другой, заставляя ноги двигаться сквозь этот шумовой и обонятельный хаос. Подошёл к стойке. Глаза трактирщика скользнули сверху вниз, оценивающе и быстро, как взвешивают товар.

– Новичок, – констатировал он. Не вопрос. Констатация. Его голос был низким и хриплым, пробивающимся сквозь общий гул. – Есть, пить или ночевать?

Разжал рот, но голос будто застрял в горле. Снова почувствовал жгучую дурацкую беспомощность. Не перед лицом врага, а перед простым порядком вещей, которого не знал.

– Всё, – наконец выдавил я, и звук показался чужим. – Есть. И пить.

– С деньгами? – спросил он, не меняя выражения.

Молча достал кошель, развязал и высыпал на стойку своё жалкое богатство. Два серебра и шесть медяков. Монеты жалко звякнули о дерево.

Трактирщик кивнул, будто ожидал именно этого.

– Похлёбка и пиво – серебро. Ночлег в зале на полу – ещё серебро. Ночлег в конюшне – пять меди с тебя и по два с каждой твоей животины.

Посмотрел на свои монеты, пытаясь сообразить. В груди заныло знакомое унизительное беспокойство. Но выбора не было.

– Похлёбку. И пиво. Ночлег… потом решу.

Он сгрёб одно серебро, оставив на стойке второе и медь. Развернулся, зачерпнул из котла густую коричневую массу, шлёпнул её в пористую глиняную миску. Из бочонка налил мутной жёлтоватой жидкости в кружку. Поставил передо мной. Всё это – в гробовом на моём фоне молчании.

Взял миску и кружку. Глина была горячей, почти обжигающей. Повернулся спиной к стойке и впервые осмотрел зал не как ослеплённый зверь, а как солдат, ищущий позицию. Увидел, что все лучшие места – у стен, в углах, спиной к каменной кладке – уже заняты. Заняты такими же, как я, но с более привычными уверенными лицами. Людьми, которые знали, как тут всё устроено. Мне оставалась только скамья посреди зала, у края общего стола, где уже сидело трое. На виду у всех.

Сжав в руках свою скудную плату за вход в этот новый оглушительный мир, двинулся туда, чувствуя, как на мне задерживаются чужие равнодушные взгляды. Просто ещё один нищий проходимец. Для них – ничего особенного. Для меня – первая шаткая ступенька в чужой вселенной, где цена всему – монеты, а у меня их было до обидного мало. Сел на грубую лавку, поставив миску перед собой, но не притронулся к еде. Сперва – слушать. Шум постепенно распадался на отдельные голоса, обрывки фраз, выловленные моим обострённым непривычно чутким слухом.

«…говорят, у Чёрного Кургана портал треснул на неделе…»

Голос исходил от двух горняков, их лица были бледны не от угольной пыли, а от страха.

– …не армия, нет. Шайка. Шесть-семь штук, не больше. Но, святой отче… таких ещё не видывали…

– Каких таких? – спросил второй, понизив тон.

– Когти – как обсидиан. И глаза… светятся, будто угли в пепле. Не слепые, как у тех тварей из прошлого набега. Смотрят. Понимают.

Пальцы сами сжались. Демоны-разведчики. Из легиона Скверны. Элита. В желудке похолодело. Не от страха за себя – от понимания. Если они здесь, так близко, то прорыв был серьёзным. Или… целенаправленным.