Архипелаг Несовершенства

Фарида остановилась на границе тени, прищурилась, будто присматривалась к воде в колодце, и сказала не громко, но четко, как привыкла говорить с тревожными системами:

— Нам нужно хотя бы одну камеру. Для безопасности. Чтобы никто… — она не договорила. Слова «не сделал глупостей» повисли, как муха на сетке.

Гатлуак поднялся. Он был, как старый камень: кажется, всегда тут стоял, пока другие уходили и возвращались. Он не приблизился к Фариде, не стал заслонять собой хлеб или калебасы. Он просто поднял ладонь, как поднимают её, когда солнце слишком жгёт глаза.

— Не считайте нас, — сказал он. Голос у него был хриплый, как треснувшая земля после дождя. — Не клейте меток. Не вписывайте в ваши книги. Иначе место умрёт.

«Метки» — слово, от которого у Хавы дрогнули пальцы. На внутренней стороне её запястья была бледная полоска — след от прошлогоднего ремешка со считывателем. Она машинально прикрыла запястье другой рукой. Няюал чуть подалась вперёд, словно хотела сказать: «Не надо». Но не сказала. Под корой щёлкнул маленький жук, и тишина обняла этот щелчок, сделала его частью себя.

Самир перевёл взгляд с Гатлуака на людей, потом — на ствол. Он любил ясность: надо — значит надо; нельзя — значит нельзя. Здесь ясности не было, но было что-то, что не требовало доказательств. Он вздохнул и чуть наклонил голову — к дереву, к людям, к себе.

— Мы можем… — начал он и поискал глазами Бена.

— Тихий режим, — подхватил Бен, уже расстёгивая рюкзак. Голос у него был мягкий, как резинка, не бьющий, а отскакивающий. — Без лиц. Без карточек. Только воздух и дерево. Сок, влажность, температура листа. Ничего, что видит человека. Никаких идентификаторов. Запишем ветер, шум листьев — для себя, — он смутился, пожал плечами. — Это не для отчёта.

Фарида посмотрела на штатив — на блестящую линзу, круглую, как глаз, который так любит видеть всё, — и на тёмную кору, которая не любит, когда на неё смотрят как на прибор. Секунду она молчала, словно слушала какой-то свой внутренний протокол, прикидывающий риски. За её спиной башня мигнула красным глазком — будто сказала: «Решай сама».

— Хорошо, — произнесла она, и это «хорошо» было сделано из усталости и уважения поровну. — Камеру — убираем. Под кроной — никаких меток. Никаких списков. Если что-то случится — ответственность на мне. — И уже тише, больше для Самира: — Линию к насосу я сама проверю.

Она стянула с шеи платок и накинула его на линзу, как закрывают глаза усопшему. Линза перестала блестеть. Штатив остался стоять, но угас, превратился в простую палку в пыли.

Самир, не переступая границу тени, присел и развернул на колене маленький коробок — пассивный регистратор. Провёл пальцем по панели, и та откликнулась тихим зелёным вздохом. Он не тянул проводов к людям, не просил у кого-то запястье. Он достал тонкий, как жилка травы, датчик и закрепил его на шершавом изгибе коры — там, где трещина сама подсказала место. Два других — в землю у корня, не глубоко, как пальцы, проверяющие, влажна ли почва. Бен сел рядом и включил маленький рекордер — направил его не на толпу, а вверх, в листья. Проверил: дышит ли микрофон вместе с ветром.

Гатлуак кивнул. Это был кивок не согласия даже, а узнавания: «Так — по-людски». Няруач почувствовала, как у неё опускаются плечи — будто невидимый ремешок, который стягивал лопатки, незаметно расстегнули. Экиру поднёс к губам свою жестяную кружку, не отпивая — чтобы услышать, как тишина резонирует в металле. Няюал подвинула тарелку с кисрой — на пару пальцев, просто чтобы освободить место для коробка на земле.

— Мы не будем считать, — повторил Бен, будто самому себе, и зафиксировал в голове это одно-единственное правило, важнее всех протоколов. — Только слушать.

Под кроной ничего не изменилось видимо, но воздух стал глубже. Как если бы комната, в которой было тесно, вдруг сдвинула стены наружу на шаг. Листья, до того терпеливо расправленные, шевельнулись и легли спокойнее. Из русла донёсся сухой треск — ящерица вынырнула из трещины и застыла на солнечном пятне. Гравитационная башня на холме, будто гудела потише, или это просто люди под деревом перестали слушать ее гул.

Фарида стояла на границе тени и света, тонкой линией, где жар обжигает щёку, а прохлада её успокаивает. Она подтянула планшет к груди, словно щит, и посмотрела на дерева — не как на объект, а как на соседку. Потом сняла с шеи бейдж — прямоугольник пластика, который звенел о ключи, когда она бежала по лестнице, — и сунула его в карман. На миг её рука задержалась там, словно проверяя, что карман — без дна. Она улыбнулась углом губ — редкая, короткая улыбка — и сделала полшага в тень.

— Мы рядом, — сказала она просто. — Если что — зовите. Без… — она выдохнула, не найдя слова «протоколов», и махнула рукой. — Просто зовите.

Гатлуак опустил ладонь. Люди снова стали сидеть, как сидели до того — немного поодаль друг от друга, но дыша одной тенью. Крошка от кисры скатилась в трещину и исчезла. Бен положил пальцы на землю рядом с датчиком — как кладут руку на плечо другу, проверяя, не дрожит ли он. Самир, поднимаясь, стукнул ключами о ремень, и этот звук показался лишним — он замер и перестал звенеть.

Камера под платком стояла неподвижно, как глаз, который прикрылся сам собою. Под кроной никто никого не считал. Только дерево перебирало — свои кольца, свои листья, свои очень долгие вдохи. И людей — нет, не по головам, а по тому, как изменился воздух.

Средняя точка. Провал навязанного молчания

Полдень раздавил день ладонью. Свет лег везде и сразу не оставив теней, кроме одной: под баобабом, где воздух оставался мягким, как ткань, натянутая между людьми. Хлеб на корнях чуть подсох по краям и пах кисло‑дымным, калебасы тёрлись боками, холодные, и от их горлышек шёл терпкий дух воды. Листья наверху лежали раскрытыми и почти не шевелились — как веки, которые не хотят моргать, чтобы не упустить из виду.

Сквозь дрожащую белую жару подошёл Локол. Он шёл по кромке русла, ступая так, будто не доверял земле. На поясе у него болталась тонкая кожаная тесёмка с высохшими амулетами — косточки, бусины — они тренькали глуше, чем колокольчик Экиру. Руки — пустые; он держал их ладонями вниз, как моряки на палубе в шторм. Лицо обожжено, глаза щурятся — ему жарко и неудобно в этом свету, но он стоит прямо.

Он остановился на границе тени, где солнце обжигает щёку, а прохлада её успокаивает, оглядел сидящих — Няруач, Няюал, Хаву, детей, стариков, — и, не заходя внутрь, сказал голосом, которым привык отдавать команды ветру и людям, когда всё рушится:

— Слушайте. Тут — молчание. Ни слова. Кто заговорит… — он не договорил. Фраза упёрлась в невидимую преграду и рассыпалась у ног. Он сглотнул сухость. — Просто… тише, — добавил, но слово «просто» прозвучало как «приказ».

Тишина дернулась, как рыба на сети. Кто‑то из женщин рефлекторно приложил палец к губам: «ш‑ш‑ш». Рядом другой повторил: «ш‑ш‑ш», уже громче. Мальчишка, заскучав, шепнул что‑то Экиру, и тот, испугавшись, тоже зашикал — на друга. В трёх местах одновременно кто‑то цыкнул зубом. Возникла странная, нервная рябь шёпота — он прокатился кольцами, сталкивался, ломался о чьи‑то плечи и возвращался обиженными всплесками.

Листья нависли тише, но воздух стал суше — как если бы из него убрали ладонь с водой. Пота на висках стало меньше, но жар у висков — дерзче. Металлическая кружка Хавы скрипнула под пальцами, тонко, как нож по тарелке. Крошка от кисры, сдвинутая неосторожным коленом, упала на корень и показалась громче колокола. Экиру прижал свой бубенчик ладонью, чтобы он «случайно» не звякнул, и бубенчик молчал — но это молчание было не тем.

Гатлуак поднял ладонь — как щит от солнца, как пустую тарелку, как знак «достаточно». Раньше этот жест умел вытягивать из воздуха лишнее. Сейчас он тонул в шорохах: «тише», «нельзя», «не сейчас». Няюал прикусила губу. Хава напрягла плечи так, что ключицы стали острыми. Фарида, стоявшая чуть поодаль, инстинктивно потянулась к планшету — будто хотела записать, кто нарушил правило, — и тут же опустила руку, стыдясь этого импульса. Бен украдкой прикрыл пальцем маленький зелёный светлячок на регистраторе, чтобы тот не подмигивал этой неудачной тишине, — как прикрывают свечу от ветра.

Самир, не переступая границы, уловил что‑то, чего нельзя было увидеть — как меняется воздух у лица. Дул тот же ветер — еле живой, с запахом пыли и далёкого масла, — но не входил в тень. Он остановился у края и стоял, как собака, которую позвали чужие: хвостом виляет, а лапы не идут. Кора под ладонью Няруач стала не прохладной, а просто шершавой. Рокот под корой — тот, который был как низкий гром, которого не бывает в сухой сезон, — будто присел, притих, отступил глубже, где его уже не достать ухом.

— Не говори, — прошептал кто‑то ребёнку. — Не шевелись, — прошипел кто‑то мужу. — Не смотри, — сказала сама себе Хава, — не смотри на башню. Башня мигнула красным и замерла, как птица, севшая на провод.

Тишина, которой приказали быть, была как плохо сшитая одежда: жмёт под мышкой, путается в локтях и лезет в глаза нитками. Няруач почувствовала, как в груди что‑то начинает мелко скрести — не злость, а то самое чувство, когда тебя вызывают по списку тем именем, которое тебе никогда не принадлежало. Она не стала бороться с этим скрежетом словами и терпеть. Она поднялась. Это движение было так же тихо, как падает в пыль лёгкое семечко.

Она протянула руку к своей калебасе, взяла её, прижала к животу, как прижимают ребёнка, и вышла из тени. Солнце ударило в лицо, пыль под ногами вспыхнула белым огнём. Жар схватил волосы за затылок, тянул вниз. Она не оглянулась. Перешла через трещину в русле, где в дождь задерживается первая вода; прошла мимо валуна, похожего на спящего быка; миновала лопнувший кувшин у кустов; исчезла на миг в дрожащем мареве, как рыба, нырнувшая под зеркало.

Шёпоты стихли — не потому, что кто‑то приказал, а потому, что из них выдернули нитку, на которой они держались. Кто‑то, ещё шипя, вдруг понял, что шепчет пустоте, и смолк. Экиру убрал ладонь с бубенчика — тот коротко тронулся ветром и тихо, виновато звякнул. Листья наверху едва заметно расслабились, как плечи, на которые перестали смотреть. Гатлуак опустил ладонь и впервые за этот день ссутулился — не от слабости, а будто вспоминая, что спина может согнуться.

Локол стоял на краю, будто на чужом берегу. Его глаза бегали по лицам — как если бы он искал того, кто нарушил приказ, и вдруг понял, что нарушитель — он сам. Он хотел сделать шаг внутрь — но это был бы неправильный шаг. Он снял с пояса тесёмку с косточками, повертел её в ладони, как поворачивают ключ, который не подходит к замку, и спрятал в карман. Его плечи опустились. Кожей он уловил, как вместе с этим движением уходит из него звук, которым он привык приказывать. Он тихо выдохнул. Воздух под тенью, почувствовав этот выдох, подступил ближе — но не обещал ничего.

Няруач вернулась. Без калебасы, без хлеба, без оправданий. Пустые руки — как две открытые двери. Солнце ещё стояло ей на затылке, когда она переступила границу тени, но тень приняла её мгновенно, как дом — хозяина, который зашёл на минуту во двор. Она села на своё прежнее место, не выбирая его — место нашло её. Положила ладонь на корень, как кладут руку на колено друга, когда тому нужно просто знать, что ты рядом. Другую руку — на колени. Спина соприкоснулась с корой; ухо — с тем шумом, который был ниже слов. Она не закрывала глаза. Взгляд её был прост, как песок.

Никто не попросил её объяснить, куда она ходила. Никто не похвалил её за возвращение. Хава перестала сжимать кружку, и металл перестал скрипеть. Няюал положила новую лепёшку ближе к корню — молча, без жеста. Экиру отпустил бубенчик — он дёрнулся и потом затих, примирённый. Бен убрал палец с зелёного светлячка; тот мигнул раз, как сердце, которое вспомнили — и успокоился. Самир глубоко вдохнул — так, будто этот вдох наконец‑то вошёл туда, куда всё утро не мог пройти.

Листья наверху чуть дрогнули и легли мягче — так шевелят плечами люди, когда садятся удобнее. Воздух под кроной снова сделался толще, как если бы его выстлали мягкой, влажной тканью. Жар за её пределами не стал меньше — просто перестал прикасаться. Башня мигнула красным — без настойчивости — и её гул провалился вглубь, как звук, который прикрыли ладонью. Под корой что‑то тронулось: не звук, не слово, а ощущение, что на длинную, тугую струну кто‑то легонько положил палец, и она отозвалась тёплым, обволакивающим тоном.

Локол наконец переступил границу — не для того, чтобы что‑то запретить, — сел на землю на краю тени, неловко, как мужчина, который давно не сидел по‑детски. Пыль взлетела и тут же осела, пристала к его коленям. Он положил ладони на землю — не на колени, не на пояс, — на землю. И впервые за эту жаркую половину дня не стал говорить. Не из страха. Из понимания.

Ни один протокол здесь не издавал звуков. Никакой обет не висел над головами. Молчание вернулось туда, где ему место: не как долг или наказание, а как положение тела в пространстве, когда оно наконец нашло точку опоры. Тень накрыла плотнее, как шатёр без стен. Под ней сидели люди, которые перестали «молчать правильно» и начали просто сидеть. Дерево — то ли услышало, то ли само выдохнуло так же — и тень от его кроны стала глубже на толщину ладони.

Наука смотрит в кору

Ночь, когда она пришла, не принесла дождя, только время. Время, чтобы не спешить и ничего не требовать. Люди сидели реже, чем днём, больше лежали на локтях, дышали длиннее. Тень стала не тенью, а мягким куполом, просветлённым звёздами. В этот раз Самир подошёл к дереву как к соседу, к которому ночью заходят тихо, чтобы не разбудить дом.

Он сел на корточки у корня, положил ключи рядом — чтобы они не звенели, — и снял крышку с маленького серого коробка. Коробок был тёплый от рук, и в темноте его зелёный светлячок дышал раз в несколько секунд — будто слушал паузы между вдохами. Самир достал тонкий датчик, светлый, как жила в листе, и примерил его к коре. Кора сама подсказала место — трещина, куда мог лечь чужой палец, не царапая. Он закрепил датчик, не вколачивая, а будто прислоняя его. Ещё один — в землю у самого корня, так неглубоко, как касается почвы ладонь, проверяя, не высохла ли она. Третий — на листе, низко, где можно дотянуться без палки. Каждый раз он задерживал руку на секунду, словно спрашивал разрешения. Дерево не отвечало — но и не отодвинулось.

Бен опустился рядом, положил на колени свой рекордер. Маленькое чёрное ухо повернул вверх — не к людям, не к дороге, а в листву. Проверил, как дышит микрофон в тишине, — лёгкий, хрупкий звук, как если бы кто‑то шевельнул ткань; записал минуту ветра, минуту — колокольчика Экиру, который звякнул во сне; минуту — как кто‑то далеко вручную открывает, скрежеща, задвижку на старом баке. Называл файлы по‑детски, как называют котят: «листья‑ночь‑один», «листья‑ночь‑два», «дыхание‑под‑кроной». Это были данные, которые не входят ни в один отчёт, — так он себе и сказал, и стало легче.

Фарида стояла в полуметре от границы тени — там, где жар всё ещё держался за кожу. Платок по‑прежнему лежал на линзе камеры, закрывая ей глаз, — нелепая шапочка на неподвижной голове. Рука Фариды один раз сама потянулась проверить, не съехал ли платок, — она остановила её на полпути, опустила, вцепилась пальцами в край планшета. Планшет остался тёмным. Она слушала, как тишина возвращает ей пульс — не тот, что бывает на лестницах, а подземный, медленный.

Ночь прошла, как вода через сито — не задерживаясь, но оставляя на прутьях что‑то важное. На рассвете воздух под кроной был чуть влажнее, чем за её пределами; на горлышках калебас выступили крошечные капли, которых не было нигде больше, — не роса, а граница между холодом и теплом. Лист, к которому Самир прикрепил датчик, охладел — на тонкий штрих, на две деления его маленькой шкалы. Земля у корня была не мокрой, но рыхлой, как хлеб, только что вынутый из печи. И главное — внутри дерева шевельнулись реки.

К полудню, когда солнце уже снова натягивало на мир своё белое покрывало, Самир включил планшет — не тот, что с камерой, другой, рабочий, на котором цифры не имели лиц. На сером экране поднялась линия — как русло на спутниковой карте: вчерашняя — низкая, как пересохший ручей, сегодняшняя — взвилась вверх, как если бы невидимая плотина отступила. Линия сокодвижения — худое слово, но график жил: его пульс стал плотнее, удары — чаще. В пять раз — на толщину ладони, на высоту взрослого колена, на то, что можно увидеть без линейки. Рядом другой график — чуть зернистый — показал, что листья под кроной едят свет охотнее; будто в дереве открылись маленькие рты — устьица — и сказали: «Да». Температура почвы под корой упала — не на много, на толщину тени. Влажность воздуха под кроной поднялась — цифры прыгнули вверх, как козлята через канаву.

— Смотри, — тихо сказал Самир, не замечая, как сам уважительно понизил голос к листве.

Бен подсел поближе, чтобы локоть случайно не задел чужое колено. Он увидел в графиках песню, и попытался угадать ее ритм. Он достал на экране свои «листья‑ночь‑два» и наложил звук на полоску времени. Там, где кривая сокодвижения шла в гору, в записи слышно было, как изменился шум листвы: не громче — глубже, как если бы под лёгкой тканью натянули ещё одну, более плотную. Где влажность под кроной поднималась, слышалось, как кто‑то подвинул калебасу, и металл коснулся тыквенной кожи — тонкий «к» между вдохами. Там, где лист остыл, в рекордере шуршала сорока, перескочившая на ветку — тёмная звёздочка на краю тени.

Фарида шагнула ближе. Она ничего не трогала, стояла и смотрела, как цифры складываются в картину: люди дали тень, которая сняла жар; калебасы открыты и воздух наполнен их влагой; дыхание забирает кислород и возвращает углекислый газ, который так любят деревья, как дети любят сладкое. Внутренняя училка в ней исправила фразу: «Не любят. Усваивают». Она могла бы сказать это вслух. Она могла бы даже написать «эффект тени и влажности», «снижение дефицита влаги воздуха», «открытие устьиц». Но рядом сидела Хава, которая держала кружку двумя руками так, как держат голову ребёнка. И Гатлуак, у которого ладонь на корне лежала, как печать — не для запрета, а для подтверждения. И Няруач, которая смотрела сквозь график, туда где звук листа становился важнее слов.

— Это… — сказала Фарида, и слово не захотело выстраиваться по линейке. — Так бывает, когда не жарко. Когда рядом вода. Когда… — Она замолчала, не договорив «когда никто не мешает». Её улыбка была не из дежурных.

— Дерево услышало, — сказал Гатлуак. Он не спорил. Он не отменял её «так бывает». Просто положил рядом свою правду, как ещё одну лепёшку к хлебу. И не стал припираться, кому принадлежит нож.

Бен, не снимая наушников, открыл новый файл и назвал его «график‑как‑песня». На экране полоска времени сливалась с риской, по которой к вечеру люди привыкли делить хлеб: «столько тебе», «столько мне», «столько дереву». Он знал, что в отчёт это не пойдёт, — но и отчёт не был ему нужен. Он для себя хотел помнить звук, из которого сложились эти «пять раз».

Самир перенёс взгляд с экрана на кору. Под его пальцами, которые ещё пахли маслом и пылью, дерево было прохладным. Он подумал про гравитационную башню — про стальные грузы в её животе — и про то, что есть разный вид тяжести. Одна — которую ты поднимаешь лебёдкой; другая — которая отступает сама, если рядом долго сидят молча. Он по‑детски коснулся ствола костяшками — как будто стучал в дверь, — и не стал ждать ответа. Всё было уже сказано на графике и в тени.

Из русла выполз жук‑бегун и замер на границе света и прохлады. Вдалеке что‑то хлопнуло — может, дверь на станции, а может, крыло птицы. Лист с датчиком дрогнул, и на экране тонкая линия, отвечающая за его тепло, отпустила вниз ещё на полделения — как плечо, с которого сняли ремень. Няюал негромко передвинула тарелку ближе к стволу, чтобы хватило всем; Хава коснулась пальцем горлышка калебасы и удивилась — оно холодное. Экиру приложил ухо к своей жестяной кружке и услышал, как в ней, в металле, в полдень тихо живёт тень.

— Не считайте нас, — неожиданно повторил Бен, не поднимая глаз. Не потому, что кто‑то снова собирался считать, а чтобы ещё раз произнести правило, держась за него как за корень. — Только это.

Фарида кивнула. Она смотрела на цифры и видела свою работу: тень, вода, дыхание — простая физика, но сложная дисциплина. И одновременно — на руки Хавы, на морщины коры, на бедро Няруач, исчерченное пылью. Две картины не конфликтовали. Они сложились в одну, как две половины калебасы — сухую и влажную.

К полудню зелёный светлячок на коробке моргал так же редко, как в начале. Скачок не превратил дерево в чудо‑машину; он просто показал, что оно чувствительно к способу присутствовать рядом. Рядом с ним сидели люди, которым не нужно было выбирать между «почему» и «зачем». У каждого было своё.

— В отчёте, — проговорила Фарида, наконец позволяя себе слово «отчёт», — я напишу: «Под кроной в условиях совместного присутствия фиксируется пятикратный рост скорости сокодвижения, снижение температуры листа и почвы, рост относительной влажности. Вероятные причины: тень, испаряющаяся вода, дыхание». Этого достаточно.

— А мы запомним, — сказал Гатлуак, — что дерево стало дышать вместе с нами. Этого тоже достаточно.

Ни один из этих ответов не отменял другой. Как две дороги — одна пыльная и прямая, другая — через кусты, с запахами — ведут к одной и той же воде. Дерево не выбирало между ними. Оно пило то, что к нему приносили: тень, влагу, дыхание, внимание. И отдавало обратно — длинный, тёплый звук, который был, как график, только без цифр.

Кульминация. Дыхание вместе

Третий день поднялся без обещаний, только с жаром, который ничего не просил и ничего не прощал. Под кроной было светлее, чем тень, и темнее, чем свет, — мягкая полоса между мирами. Хлеб на корне подсох по краям и стал пахнуть ещё кислее; на горлышках калебас держались крошечные капли — не роса, а граница прохлады. Зелень листьев, расправленных как ладони, была теплее, чем небесная высь.

По дороге с обеих сторон шли люди. Не строем — полосой пыли и дыханий. У некоторых на плечах остались лишь ремни без тяжести; у других — пустые ножны, пустые кобуры, пустые руки. Локол шёл впереди своей стороны, тем же шагом, как раньше, когда он пытался приказать тишине. На краю русла он остановился и, не поднимая глаза, тихо сдвинул с пояса тесёмку с косточками — снял, положил на камень. Позади него двое повесили на колючий куст пустые ремни, как вывешивают мокрую одежду. С другой стороны высокий парень, в чьих волосах застряла пыль, вынул нож и воткнул его в землю по рукоять — не угрозой, а как метку границы, за которой сегодня не заходят с железом.

Они подошли к тени и задержались на линии света, где щёку ещё обжигает солнце, а по другую сторону — прохладно. Никто их не звал и не отгонял. Экиру невольно звякнул бубенчиком; звук оглянулся на него и остановился, как собака, которой не велели идти дальше. Хава поставила свою металлическую кружку так, чтобы рядом место нашлось ещё для двух. Няюал подвинула тарелку, не глядя на тех, для кого подвинула. Гатлуак поднял ладонь — не знак, не приветствие, просто ладонь, которую кладут на стол, когда больше не о чем спорить.

Локол сел первым. Неловко, по‑детски, на край тени. Пыль на его коленях вспыхнула белым и тут же потухла, принятая прохладой. Он положил ладони на землю — не на колени, не на пояс. За ним садились остальные: кто‑то на корточки, кто‑то скрестил ноги; один старик сперва опёрся на ладонь о ствол, будто проверяя, выдержит ли его дерево, — и рука его нашла шершавый изгиб коры, как ступня находит старую ступеньку.

Никто не сказал ни «здравствуйте», ни «простите». Слова не были запрещены; они просто оказались безработными. Дыхания заняли их место. Сначала каждый дышал как умел — коротко, длинно, с хрипом, с задержкой; потом ритмы, как птицы, нашли одну и ту же ветку и сели рядом. Пульс гравитационной башни на холме, этот низкий гул казалось тоже подстроился, стал дальше и мягче, как если бы его накрыли тканью.

Самир стоял у границы и держал в руке планшет. На его сером экране линии шли в гору: сок, устьица, влажность — сдержанно, без фейерверков. Он посмотрел на график так, как смотрят на уснувшего наконец ребёнка, и выключил экран. Пластик стал чёрным, как вода в колодце ночью. Коробок с зелёным светлячком, казалось, уже тоже дышал в такт людям.

Бен снял наушники. Сначала одно ухо, потом другое. Повесил их на шею, как оберег, и отложил рекордер. Отвернул микрофон в сторону, к пустоте, чтобы записал и её, если удасться. Он слышал, как колокольчик Экиру не звенит, а просто висит в воздухе. Как металл кружки касается тыквенной кожи калебасы, негромко, через два вдоха. Как листья, когда в них входит тень, шелестят на полтона ниже.