Странники
Амир встал и потянулся, стараясь игнорировать покалывающие ощущения в конечностях. Переступая с носка на пятку и потряхивая руками, он пытался сообразить, что ему делать дальше. О том, чтобы снова заснуть в кресле, не было и речи. Самым правильным поступком было бы нырнуть в портал и вернуться в Некмэр. Одна лишь мысль о том, что можно скоро оказаться у себя дома, в уютной двуспальной кровати, заставляла Амира трепетать от предвкушения. Но вот так взять и исчезнуть казалось ему не особо правильным.
А с другой стороны, почему бы и нет? Мальчика он привёз домой, как и планировал. И хотя трагедия, свидетелем которой он стал, была ужасна, помочь здесь он всё равно ничем не мог. И даже чувствуя себя причастным, он отлично понимал, что это не его жизнь и не его трагедия. К тому же мальчик был не один, а с родственником, который наверняка позаботится о нём и без участия Амира. Выбор был довольно очевидным.
Пьяное оцепенение всё ещё сдавливало голову, и, хотя путешествовать в таком состоянии Амир не любил, альтернатива выглядела ещё неприятней. Просто для очистки совести он решил проверить Коджо, а потом уже нырнуть в портал. Амир осторожно приоткрыл дверь и заглянул в спальню. Как и в гостиной, в спальне царил ночной полумрак, но светлое постельное бельё не оставляло никаких сомнений: кровать, в которой ещё недавно лежал Коджо, теперь пуста. Мальчик даже не пытался как-то замаскировать своё бегство – например, накинуть покрывало на вещи.
Амир выскочил на улицу и уже там подумал, что надо было сначала разбудить Кристофера. Фонарей в деревне не водилось, и, хотя небо было безоблачным и звёздным, ночь оставалась ночью, и Амир не смог бы отыскать мальчика, даже если бы тот прятался во дворе того же дома. Даже будь он белым.
В растерянности Амир огляделся вокруг, лишь сильнее убеждаясь, что единственное правильное, что он может сделать, – это разбудить Кристофера. Амир был уверен на сто процентов, что парень уже на полпути к колодцу желаний, а то и вовсе у колодца, если тот недалеко, а Кристофер хотя бы знает к нему дорогу. Но едва он шагнул обратно к дому, как откуда-то из темноты раздался приглушённый голос Коджо.
– Амир!
Мальчик позвал его вполголоса, но прозвучал настолько близко, что Амир невольно вздрогнул и завертел головой. И только когда парень позвал его снова, он увидел мальчика в тени у самой стены. Да и сначала он увидел не его самого, а что-то светлое, что Коджо бережно держал в руках. Когда Амир подошёл к мальчику, глаза у того блестели от слёз, но лицо было спокойным и каким-то решительным. Именно эта решимость Амиру и не понравилась больше всего.
– Отвези меня к колодцу, – Коджо не столько попросил, сколько потребовал. – Тут недалеко, минут десять на машине.
– Коджо… Кристофер верит, что от колодца толку не будет. И я думаю, что он прав.
Глаза мальчика вспыхнули нездоровым блеском, а по мелькнувшей на его лице гримасе Амир понял, что Коджо с трудом взял себя в руки после такой ремарки.
– Пусть так. Может, он не сделает ничего хорошего. Но и ничего плохого – тоже, так ведь?
В принципе, Коджо был прав: Амир мог рассматривать эту поездку как туристический визит к местной достопримечательности. Но идея эта ему всё равно не нравилась. Неизвестно, что парню взбредёт в голову, особенно когда он поймёт, что колодец остался глух к его просьбам.
– Это у тебя… жертва? – Амир кивнул на цыплёнка, которого Коджо держал в руках.
Парень поколебался, но кивнул.
– Не жалко тебе его? – не удержался от вопроса Амир, хотя и понимал, что это было лишним.
Мальчик не ответил.
– Кристофер рассказывал, что этот колодец чем только не пытались задобрить.
– Вот именно! – Коджо выпалил это так, словно объясняя очевидную вещь. – Все они пытались подкупить колодец! А я верю, что жертва не имеет значения, это лишь символ. И если хотеть чего-то по-настоящему… особенно не для себя, колодец услышит.
– Если ты в это веришь, зачем тогда вообще цыплёнок? Можно бросить в колодец камень. Или сверчка.
Коджо отвёл глаза.
– Легенда говорит, что жертва должна быть кровавой.
Амир сомневался, что в обмен на кровавую жертву можно получить что-то хорошее, но не знал, как донести это до мальчика. Вариантов у него было два. Первый – отказаться и разбудить Кристофера. Скорее всего, Коджо закатит новую истерику, а может, и попросту сбежит к колодцу. И тогда рядом с ним не будет никого, кто мог бы удержать его от глупостей. Второй вариант – отвезти Коджо к колодцу, убить там ни в чём не повинного цыплёнка и надеяться на то, что мальчика немного успокоит мысль, что он сделал всё возможное. Оба варианта были так себе, но Амир всё же склонялся ко второму.
– Давай хотя бы записку Кристоферу оставим?
Мальчик энергично замотал головой.
– Смысла нет. Дядя пьяный может сутки проспать, а мы уже через час вернёмся.
Это «через час вернёмся» несколько успокоило Амира. Он вернулся в дом, забрал ключи от машины и, проходя по комнате, старался шагать нарочито громко, надеясь, что Кристофер всё-таки проснётся и освободит его от необходимости везти мальчика к колодцу и нести за это ответственность. Но дядя Коджо спал как убитый. Глядя на него, Амир невольно начинал верить, что тот и правда может проспать сутки, даже в таких некомфортных условиях.
Коджо сел рядом с Амиром на переднее сиденье и сразу пристегнулся ремнём безопасности. Амиру, который как раз открыл рот, чтобы попросить его это сделать, осталось лишь закрыть его обратно.
Может, днём до колодца и можно было доехать за десять минут, но Амир крутил руль минут двадцать на небольшой скорости, объезжая многочисленные ямы и колдобины. Даже фары не особо выручали, поскольку из-за неровностей и частых поворотов освещали лишь небольшой отрезок пути. Коджо всю дорогу молчал, а цыплёнок в его руке иногда попискивал, и даже боковым зрением Амир видел, как мальчик напрягался от каждого такого звука.
Когда они приехали на место, Амир даже не сразу поверил, что именно здесь располагаются те самые легендарные колодцы. Вырытые на вершине небольшого холма, больше напоминавшего искусственную насыпь, обнесённые серой каменной стеной, почти развалившейся от времени, они выглядели заброшенными столетие назад.
В стене даже не было какой-то специальной арки или ворот для прохода во двор. Точнее, наверняка когда-то вход существовал, но сейчас его заменяли многочисленные проломы. Сами же колодцы были… колодцами – сложенными из того же камня и доверху засыпанными землёй, в которой росла обычная сорняковая растительность.
Коджо уверенно направился в дальний угол этого колодезного сада, и Амиру пришлось заметно ускорить шаг, чтобы не отставать от мальчика. Он старался держаться на расстоянии вытянутой руки, чтобы в случае чего успеть схватить Коджо за шкирку. Амир ожидал, что мальчик подойдёт к колодцу вплотную, но тот остановился метрах в трёх, а потом и вовсе сел на землю, глядя на цыплёнка и почёсывая ему взъерошенный пух на голове.
– Может, пожалеешь птенца? – осторожно предложил Амир.
– Чего его жалеть? – не без злости огрызнулся Коджо. – Дядя этих кур режет почём зря. И себе на ужин, и на продажу.
Амир кивнул, вздыхая о том, что не прихватил у дяди пару самокруток в дорогу.
– А ваши родители живы? – неожиданно спросил мальчик.
– Я не знаю, – пожал плечами Амир.
– Не знаете? Вы не знаете, что с вашими родителями?
Амир недовольно поморщился. Тему эту он не любил и всегда, даже с друзьями, переводил подобный разговор в другое русло. Сейчас подобный трюк провернуть едва ли получилось.
– Своих настоящих родителей я вообще никогда не знал. А с приёмными почти перестал общаться, когда был на пару лет старше тебя.
– Потому что вы узнали, что не родной им?
– Да нет… – Амир так давно не рефлексировал на эту тему, что уже почти забыл, почему перестал с ними общаться. – Задолго до этого. Как-то всегда воспринимал их как чужих людей. Да и они не особо пытались убедить меня в обратном. Когда я узнал, что приёмный, наоборот, стал лучше к ним относиться. Словно всё наконец-то встало на свои места.
– Жалко, что так, – искренне сказал Коджо. – Я думаю, каждому нужны родители. Пусть даже приёмные.
Амир не разделял эту точку зрения, но предпочёл промолчать. Он уже давно перестал задаваться вопросом о том, какой бы была его жизнь с любящими родными.
– Я бы всё отдал, чтобы вернуть своих родителей, – с горечью продолжил парень. – Если бы я только тогда сбежал от этих тварей…
Амир посмотрел на Коджо с изумлением. Неужели этот мальчик ещё и себя обвиняет в том, что случилось? Конечно, в таком психологическом состоянии сложно было ждать критического мышления, да ещё и от ребёнка, но подобный выверт показался ему уже где-то совсем за гранью разумного.
– Ты ни в чём не виноват, Коджо. Скорее, наоборот…
Тут Амир осёкся, осознав, что собирается сказать что-то действительно лишнее. Это был как раз тот самый момент, когда о мёртвых плохо не говорят. Мальчик же, казалось, даже не заметил его незаконченной фразы. Порывшись где-то у себя в кармане, он извлёк маленький перочинный ножик. Амир вздохнул и мысленно попросил прощения у ни в чём не повинного цыплёнка.
– Мне нужен плоский камень, – сообщил Коджо и огляделся вокруг. – Вон тот подойдёт. Принесёте?
Амир кивнул и пошёл за камнем, лежащим неподалёку. Он уже сел на корточки, чтобы подобрать его с земли, когда услышал за спиной голос мальчика:
– Вы себя тоже ни в чём не вините, Амир. Просто так надо.
Амира словно окатили даже не ледяной водой, а жидким азотом. Забыв про камень, он резко обернулся – как раз чтобы увидеть, как Коджо стремительно перелезает через край колодца. Амир закричал, страшно, разрывая связки, но парень и не думал останавливаться. Он просто перемахнул через каменное кольцо и исчез.
В несколько секунд Амир добежал до колодца, но увидел лишь чёрную зияющую пропасть. Амир кричал, повторяя имя мальчика, но не слышал даже эха – словно колодец впитывал каждый крик без остатка. Зрение затуманилось, глаза пронзительно жгло, и Амир даже не сразу осознал, что плачет.
Амир развернулся и, медленно опустившись на землю, привалился спиной к колодцу. Вздрагивая от рыданий, почти теряя рассудок от детского чувства беспомощности, он размазывал по лицу слёзы, постоянно повторяя: «Зачем?» Даже после того как жгучая жидкость перестала течь из его глаз, он продолжал сидеть, вздрагивая и задавая всё тот же вопрос, на который некому было ответить.
Небо уже засветлело предрассветным заревом, но Амир не понимал, как долго он здесь находился. Впрочем, ему было всё равно. Услышав тонкий писк, он повернул голову и увидел птенца, которого Коджо принёс с собой якобы как жертву. Живой и невредимый, тот топтался неподалёку, исследуя окрестности.
Ощутив прилив какой-то, самому ему непонятной злости, Амир встал и вытер рукавом остатки влаги с лица. Он не хотел смотреть на колодец, но заставил себя повернуться. А повернувшись, Амир остолбенел. Колодец оказался засыпан землёй, как и все остальные, почти до самого верха. И, как и в остальных, в этом уже росли и жухлая трава, и кустарник.
Поначалу Амир решил, что просто ошибся сооружением. Может, в состоянии аффекта он прошёл с десяток шагов и просто не помнил об этом? Амир обошёл все колодцы по очереди – все тринадцать. И все они были засыпаны землёй.
Он остановился, озираясь вокруг, не понимая, что предпринять. Что-то случилось прямо у него на глазах, но что? Может, колодец насытился жертвами и решил, что душа Коджо будет последней? А может, он не выдержал искреннего горя ребёнка и похоронил себя? Или всё-таки мальчик был прав и уже сидит дома вместе с живыми родителями? В последнее, впрочем, Амир не мог поверить даже на волне случившегося у него на глазах чуда. И точно знал, что проверять эту идею он не будет.
Ещё какое-то время он бродил среди колодцев, пока верхушки деревьев вокруг не осветили первые лучи солнца. Здесь ему нечего было делать. Он и так слишком долго задержался на Клемоне – и лишь для того, чтобы отвезти мальчика к его семье. И должен был уйти, осуществив задуманное. Пора домой.
Амир понимал, что врёт себе. У него оставались здесь дела. Например, доехать до деревни и объяснить Кристоферу, что случилось с мальчиком. Чтобы тот потом хотя бы не искал его по окрестностям, гадая, что произошло. Но он совершенно не представлял, как будет объяснять дяде Коджо, что произошло. Как признается, что сам отвёз мальчика к колодцам в идиотской надежде, что сможет держать ситуацию под контролем. Как он пусть даже и на секунду оставил его наедине с этой прожорливой каменной пастью.
Не стоило ему ввязываться в чужую трагедию. Всю свою жизнь он помогал только себе – и то с разной степенью успешности. Одинокий, не имея родных и настоящих друзей, кого он надеялся спасти? Коджо? Эмилию? Просто смешно.
И с этой мыслью Амир шагнул в переход.
***
Воронка привычно приняла мягкое, расслабленное тело Амира и швырнула его в космос. И он привычно «летел» куда-то вперёд, в ожидании, когда другая сторона перехода подцепит его из этой абсолютной пустоты, как рыбу на крючок, и вышвырнет в привычную ему реальность.
Но прежде чем это случилось, Амир почувствовал нечто. Он не мог сказать наверняка, видит ли он это. В этом месте все его чувства – зрение, осязание, обоняние и слух – слились в одно целое. И это одно сверхчувство говорило ему сейчас, что там, где обычно нет ничего, кроме пустоты, теперь что-то есть. Что-то ещё темнее, чем абсолютная тьма вокруг; что-то ещё более бесплотное, чем пустота, и вместе с тем более массивное, чем все чёрные дыры во Вселенной. Что-то живое, но живое не так, как Амир. Не нечто, что дышит, чувствует, мыслит, а то, что живёт жизнью, лежащей далеко за гранью всего, что Амир мог бы себе представить.
И Амиру вдруг стало страшно. Жутко, до потери сознания, от мысли, что это «что-то» тоже способно его почувствовать. Ощутить, как бьётся его крохотное, никчёмное человеческое сердце, как замерзает в пустоте его дыхание. Как слабый электрический ток течёт по его нервам, стимулируя тот самый страх, который он испытывал.
Откуда-то Амир знал наверняка, что этот сгусток тьмы «видит» его. Это не было чем-то опциональным – ему некуда было прятаться, только не здесь. Вопрос был в другом: есть ли этому какое-то дело до Амира? Потому что, если да, это были последние секунды его существования. Амир не понимал, откуда он это знает; он просто знал. Это был инстинкт. Инстинкт, древнее его самого и всех его предков.
Потом Амир вдруг осознал ещё одну вещь. Оно двигалось. Не так, как Амир, для которого движение в этом месте было иллюзией – чем-то, что помогало ему пройти через переход от одной двери к другой, как палка помогает слепому. Оно двигалось по-настоящему, и сейчас оно двигалось прочь от Амира. Возможно, успей Амир осознать этот факт, он бы испытал облегчение, но ещё до того, как он успел осмыслить эту идею, другая реальность вырвала его из перехода.
Глава 18. Джон
Сознание Джона словно не хотело возвращаться в привычный мир и, танцуя на грани между уютной спасительной тьмой и злой, несовершенной реальностью, подсовывало ему калейдоскоп безумных цветных коллажей, которым позавидовал бы и видавший виды наркоман. Реальность, однако, была сильнее и медленно вытаскивала его разум из забытья. Цветные картинки постепенно таяли, уступая место боли. Она проявилась почти сразу и почти везде: сильная и пульсирующая – в шее, тупая и назойливая – в кистях рук, настырная и изматывающая, теребящая каждую мышцу – во всём его неподвижном теле.
Бегло пройдясь по собственным ощущениям, Джон сосредоточился на том, что происходит вокруг него. Сохраняя ровное дыхание и не открывая глаз, он прислушивался, пытаясь оценить обстановку. Недалеко от него бубнил какой-то голос… Два голоса. Один из них явно принадлежал Кремеру, второй, вероятно, Джейкобу, но Джон не мог сказать наверняка – его отвлекал назойливый стук в ушах. Судя по небольшому эху, мебели в помещении почти не было, а температура была заметно ниже комнатной. Скорее всего, холодильная камера.
Джон уже почти окончательно пришёл в себя, и в голове у него крутился лишь один вопрос: «В чём подвох?» Кремер никогда особо не отличался сообразительностью, но и клиническим идиотом тоже не был. Не говоря уже о Джейкобе. Связанный или нет, но Джон в любой момент мог совершить переход и убраться из Клина. Единственное внятное объяснение, которое пришло ему в голову, – возможно, они накачали его седативными или даже ввели в искусственную кому, но не рассчитали дозировку препарата. Тоже странное было бы решение, но ничего логичнее Джон придумать не мог.
Разговор тем временем зазвучал отчётливее, потому что Джейкоб повысил голос.
– Да если бы ты не ждал до последнего, Пабло бы не схлопотал эту пулю, и было бы кого отправить за девчонкой. А теперь вся надежда на этого старикашку.
– Ты бы в сторону сразу отошёл, я бы и не ждал, – зло прошипел в ответ Кремер.
Воцарилось молчание, которое вскоре нарушил уже более спокойный голос Джейкоба.
– Чё-то долго он уже в себя не приходит. Может, помер?
Кремер сдавленно хихикнул.
– Мечтать не вредно. Такие люди сами по себе не помирают. Только с посторонней помощью.
– Вот и оказали бы эту помощь. Нахрена такая заноза в заднице нужна кому-то? Не ровён час, выпутается из своих оков, как долбанный Гудини, и чё мы тогда будем делать?
– Как кто? – непонимающе переспросил Кремер. – Какое ещё, нахрен, Гудини?
– Фокусник такой был известный на Эосе. Специализировался на том, что выбирался из смертельных ловушек за короткое время.
– Да? Не слышал про такого.
– Про что ты вообще слышал? Если бы тебя ещё что-то, кроме шлюх и шмали в других мирах, интересовало…
– Ты это… – с явной угрозой перебил его Кремер. – За языком-то следи.
Джейкоб замолчал, а Джон принял окончательное решение нырнуть в переход. Он понятия не имел, что в голове у этой парочки, и уж точно не планировал играть ни в какого Гудини.
Насколько Джон знал, его подготовка к переходу мало чем отличалась от «ритуалов» других странников, большинство из которых закрывали глаза и старались максимально расслабить тело. Глаза у него и так уже были закрыты, а вот расслаблением затёкших мышц, видимо, придётся пожертвовать.
Джон представил себя падающим спиной вперёд в бесконечную пропасть – его собственный ритуал, который и вправду вызывал у него ощущение свободного падения, за которым и следовал сам переход. Вот только в этот раз вместо привычной невесомости его шею скрутило от сильной, пронизывающей боли. Джон не был готов к такому чудовищному, ломающему мышцы спазму, но даже если бы и ждал чего-то подобного, не смог бы удержать собственное тело от конвульсивных судорог.
– Значит, уже не спим, – ремарка Джейкоба прозвучала как простая констатация факта.
– Ты посмотри, – зло, почти с ненавистью, прошипел Кремер. – Тихой сапой…
– Успокойтесь, Кремер, – резко бросил ему Джейкоб, и тот послушно замолчал.
Джейкоб подошёл ближе к Джону.
– Выполнить переход у вас не получится, Джон. На вашей шее сейчас что-то вроде ошейника. Знаете, опытные образцы этого устройства крепились на лодыжку или поверх локтя, но потом инженеры решили, что оптимальным местом для него будет шея. Мне это кажется забавным. Всё-таки единственным его назначением является держать вас на привязи. Для этого ведь обычно и нужны ошейники, правда?
Теперь Джон почувствовал кольцо вокруг своей шеи, которое изначально не заметил, скорее всего из-за сведённых усталостью мышц.
– Чёрт его знает, как эта штука работает. Что-то, завязанное на электрическую карту тела. У странников, как оказалось, она ровно такая же, как у всех остальных. Но лишь до той самой доли секунды, которая предшествует переходу. И, как вы только что убедились на собственной шкуре, в этот процесс не так уж трудно вмешаться.
Джон чуть покрутил головой, разминая пострадавшую шею и одновременно пытаясь подавить закипавшую в нём ярость. За свою карьеру он не единожды оказывался в сложных и смертельно опасных ситуациях, но никому ещё ни разу не удавалось посадить его на цепь. До этого момента.
– И давно вы подобные эксперименты проводите? – поинтересовался он так, словно речь шла о каком-то садоводческом хобби Джейкоба.
– Да что вы, Джон. Такие вещи не в моей компетенции. Я даже организаторов в лицо не знаю.
– Ок, – Джон попытался пожать плечами, но сделать это в подвешенном состоянии оказалось проблематично. – Тогда спрошу потом их любимую подопытную свинку.
– Да ты, тварь…
Кремер было шагнул вперёд, но Джейкоб быстро цыкнул на него, и тот остановился, яростно сжав кулаки.
– Поберегите силы, Кремер. Они вам скоро понадобятся.
Когда Джейкоб снова посмотрел на Джона, на губах его блуждала гаденькая улыбка.
– Я не знаю, понадобятся ли силы вам, Джон. Сомневаюсь. Но зато могу пообещать вам одну интересную встречу напоследок.
Джон перебрал в уме несколько оскорблений для Джейкоба, но все они казались какими-то мелочными. Да и вывести его из себя было не так легко, как Кремера, и Джону не хотелось бы развлечь Джейкоба неудачной попыткой. Когда парочка вышла, захлопнув за собой дверь, Джон наконец-то смог как следует оглядеться. Помещение оказалось не морозильной камерой, а складом для медикаментов – это было ясно по синему треугольнику на двери.
Ситуацию, в которой Джон оказался, он сам оценивал как патовую. В плен до этого он попадал дважды, и каждый раз – благодаря собственным ошибкам, а вот выбраться ему тогда помогли ошибки других. Но те парни толком не знали, с кем имеют дело. К тому же у самого Джона оставалась пусть и крайне нежелательная, но потенциальная возможность уйти в переход, а этот факт превращал операцию по самоспасению скорее в увлекательную игру, чем в акт выживания.
Сейчас же надеяться на удачу было бы наивно. Мало того что люди, охранявшие Джона, знали его даже не понаслышке, так ещё и оборудование, которое им подогнал неизвестно кто и непонятно с какой целью, лишало Джона последнего и, возможно, главного преимущества.
Сейчас Джон сконцентрировался на текущей ситуации, но он отлично понимал, что появление такого гаджета, как ошейник, внесёт серьёзные коррективы в жизнь странников и в их взаимодействие с остальным миром. Насколько они будут серьёзными, зависело от того, кто и зачем решился на подобные эксперименты.
Сама идея охоты на странников новизной не отличалась. В любые времена и в любом мире находились люди, которые разными путями узнавали об их существовании и объявляли врагами – кто-то собственными, а кто-то и всего человечества.
Причины всегда находились одни и те же – непонимание и неприятие, зависть, страх. Но во что-то масштабное это никогда не выливалось. Во-первых, странников было чертовски тяжело идентифицировать. Во-вторых, их было не сжечь на костре, не утопить в реке и не скинуть в пропасть. Точнее, в бессознательном состоянии – можно, но смысл?
К тому же среди странников попадались и довольно мстительные люди. Ходила история о том, как в одном из миров вдруг образовалась секта борцов со странниками с феноменальным для такого культа количеством участников – человек шестьдесят. Вычислить и убить они успели лишь одного странника, а уже на их следующем собрании друг покойного появился прямо посреди «праздничной мессы», оставил на полу рюкзак со взрывчаткой и нырнул обратно в переход. Те, кто выжил, за странниками больше не бегали. Злые языки поговаривали, что им просто было не на чем.
Однако, несмотря на то что среди странников попадались разные люди, включая таких, как Джон или Кремер, большинство из них были совершенно безопасны для окружающих. Они легко могли разрушить собственную жизнь, спиться или прыгнуть с обрыва, так и не найдя своего угла во Вселенной, но почти никогда не наносили никому вреда. Когда Джон впервые задумался об этом, он быстро пришёл к очевидному выводу: странники в этом смысле не уникальны. Большинство людей во всех мирах жили по таким же принципам, и лишь небольшой процент превращался в хищников или паразитов, выживающих за счёт других.
Но одновременно с этим у всех странников была и своя ярко выраженная черта. Абсолютно каждый из них был лишён какого-либо чувства принадлежности к социуму. Большинство из них всегда уважали то сообщество, в котором живут, его формальные и неписаные правила. Однако это уважение являлось лишь ширмой, сродни ежедневной вежливости социопата. Ни одного странника никогда в жизни ни на минуту не покидало ощущение, что он здесь лишь временно, проездом. Может, на час, может, на неделю, а может, и на двадцать лет – но едва ли навсегда. И это чувство невольно вносило свои коррективы в любую сферу их жизни – от отношений с окружающими людьми до оформления интерьера собственного дома.
Ключевым моментом здесь было то, что странники не были каким-то сплочённым сообществом: каждый из них был сторонником индивидуальности, а не общественных интересов. И поэтому любая систематическая травля их как вида теряла всякий смысл. Странник никогда бы не подумал, что его преследуют просто за то, что он странник; он всегда воспринимал бы это как что-то личное. И, скорее всего, тот, кто разрабатывал все эти игрушки в виде ошейников, тоже имел некий личный интерес – возможно, завязанный на негативный опыт, комплексы или иррациональный страх. Ничто из этого не прибавляло Джону надежды на благоприятный исход ситуации, в которой он оказался. Впрочем, насколько плохо обстоят дела, он осознал немного позже.