Амур на краю пропасти

Глава первая: Дорога зовет в путь

Зашел один человек в будку

и исчез. Зашел другой

– и исчезла будка.

Джерри Стоун бродил по плиточным дорожкам ночного сада, словно призрак, затерявшийся между мирами. Лунный свет, пробиваясь сквозь листву, рисовал на земле причудливые узоры – то ли карты временных путей, то ли письмена забытого языка. В воздухе висел запах влажной земли и прелой листвы, а где‑то вдали монотонно стрекотали цикады, будто отсчитывая секунды его застывшего горя.

В руке он сжимал камень, отколотый от полуразрушенного забора – холодный, шершавый, как осколок его разбитых надежд. Но сейчас Джерри не катал его в ладони, не искал в этой манипуляции ответа. Вместо этого он замер, прислушиваясь к тишине.

Мысли кружились в голове, словно листья в осеннем вихре. Агнесс… Её образ то возникал перед глазами, то растворялся в ночной тьме – и каждый раз уносил с собой что‑то важное. Он до сих пор слышал её смех: тот самый, с лёгкой хрипотцой, когда она рассказывала нелепые истории о том, как в детстве пыталась научить воробьёв танцевать. Два года их отношений оборвались в одно мгновение – авиакатастрофа, словно безжалостный жнец, скосила все мечты о будущем. Сегодня похороны. Сегодня день, когда нужно поставить точку в истории, которая так и не успела стать их собственной легендой.

Внезапно в кустах что‑то зашуршало. Стоун подпрыгнул, сердце сжалось в комок. Прищурившись, он разглядел белого соседского котёнка – тот мяукнул и юркнул в темноту, будто гонимый невидимым ветром.

– Ну и ночка… – пробормотал Джерри, тяжело вздохнув. Он сунул камень в карман джинсов, и тот лёг там тяжёлым грузом, напоминая о чём‑то неотвратимом.

Он направился к дому, но замер на полпути. Плитки под ногами казались ему то дорожкой в прошлое, то мостом в новую, незнакомую жизнь – и ни один из путей не манил его.

За спиной раздался всхлип. Тихий, прерывистый, будто кто‑то долго сдерживал дыхание и наконец сдался. Между ветвями яблони мелькнуло бледное пятно – силуэт, склонивший голову в таком же безысходном горе, как и он сам.

Стоун резко обернулся. В кустах, окутанный тенями, стоял парень в строгом костюме с галстуком. Его глаза сияли ярко‑фиолетовым светом, словно два миниатюрных солнца, упавших с ночного неба. Листья кустов скрывали остальное, но Джерри чувствовал – перед ним нечто… иное.

Парень свистнул, обнажив белые клыки, и медленно двинулся вперёд, нашептывая что‑то на языке, которого Стоун никогда не слышал. Слова звучали как шёпот ветра, как звон разбитых стёкол, как эхо из иного измерения – и в такт им дрожали листья на кустах, будто вторя неведомым заклинаниям. Воздух вокруг незнакомца мерцал, искажая очертания теней, а его глаза светились тусклым фиолетовым светом, словно угольки потухающего костра.

– Боже! Как же ты мне надоел, скотина! Хватит уже появляться в моём саду! – выкрикнул Джерри. Он не смотрел на пришельца – только чувствовал, как по спине ползёт ледяной озноб. Не глядя, швырнул в незнакомца камень и бросился к дому.

Плитки дорожки мелькали под ногами, словно кадры из ускоренной киноплёнки. Кроссовки скользили по росе, оставляя тёмные следы на сером камне. Добежав до входной двери, он оглянулся. Камень медленно катился обратно к кустам, будто притянутый невидимой силой, и его стук о плитку звучал, как отсчет последних секунд.

Широко распахнув дверь, Джерри захлопнул её, дважды провернул ключ, включил свет на веранде, а затем и во всей квартире. Лампочки вспыхнули с резким щелчком, разгоняя тени по углам. Свет разгонял тени, но не мог прогнать тьму, сгустившуюся в его душе – она пульсировала в такт сердцебиению, тяжёлая и липкая.

К депрессии прибавился гнев – горячий, жгучий, как раскалённый металл. Он метался по квартире, сжимая кулаки до боли в костяшках. В ушах звенело, а перед глазами мелькали обрывки воспоминаний: вот Агнесс смеётся, прикрывая рот ладонью, вот она поправляет прядь волос, вот…

Он схватил сигарету, повертел в пальцах, ощущая шероховатость фильтра, швырнул на стол, потоптал ногой, оставив на полу тёмный мазок табака. Затем, обессиленный, опустился на край дивана, закрыл лицо руками. Ладони пахли камнем и влажной землёй – запахом сада, который больше не был убежищем.

Сегодня похороны Агнесс.

А ведь их отношениям исполнилось бы ровно два года… В этот день они планировали поехать к морю.

После церемонии погребения Джерри не поехал на поминки. Он направился домой – туда, где реальность, пусть и искажённая, всё же имела хоть какие‑то очертания.

Лето. Жара. Но в душе Стоуна царила зима.

По пути он размышлял о том странном парне. «Он, конечно, не собирается причинять мне вред, а то бы давно прикончил», – думал Джерри, снова глядя в памяти на его фиолетовые глаза и белые клыки. Перед глазами мелькнул момент исчезновения: как незнакомец высоко прыгнул на крышу соседнего дома и растворился в первых лучах утренней зари, будто сам поток времени поглотил его.

Джерри вздохнул, задернул занавеску. Сегодня его ждал тяжёлый день.

У Моники Линден было спокойно и уютно, как будто никаких странных парней с фиолетовыми глазами вовсе не существовало. Художница с серьёзным выражением лица поправляла что‑то на картине, а Джерри, сидя в кресле, наблюдал за ней.

Сначала это было интересно. Потом – скучно. И чем дольше он сидел неподвижно, тем сильнее становилось ощущение, будто за ним кто‑то наблюдает. Он нервно провёл ладонью по подлокотнику – дерево оказалось неожиданно холодным, словно покрытым инеем. «Глупости», – одёрнул он себя.

В тишине мастерской раздался резкий щелчок – Моника сменила палитру. Звук был такой, будто клацнули зубы. Джерри вздрогнул. «Нет, это просто нервы». Он сжал кулаки, стараясь сосредоточиться на мазках кисти Моники, но перед глазами снова и снова всплывал тот прыжок – как незнакомец взлетел на крышу, будто не зная земного притяжения.

– Ты весь дрожишь, – нахмурилась Моника, бросив на него короткий взгляд. – Может, чаю?

– Нет! – слишком резко ответил он.

И в ту же секунду перед ним возник тот самый парень. Стоял прямо между ним и холстом, ухмыляясь, демонстрируя белые клыки.

– Фу, скотина! – вырвалось у него.

– Что? – переспросила Моника, удивлённо приподняв бровь.

Её вопрос вывел Стоуна из транса. Он резко моргнул – видение исчезло. Сердце колотилось где‑то в горле.

Он встал, обнял художницу, пытаясь придать голосу весёлость:

– А давай‑ка пошалим!

Моника всё поняла. Конечно, Джерри не собирался шалить. Она мягко, но твёрдо отстранилась.

– Садись и не мешай мне работать!

Идея написать его портрет принадлежала Монике, и впервые за долгое время Стоун пожалел, что согласился.

Снаружи постоянно чесалось – то нос, то бровь. Внутри было пусто.

Он попытался сосредоточиться. Вспомнил, как вчера на балконе решил позагорать. Соседи считают его психом? Пускай! Но улыбка померкла. Ему вдруг показалось, что он снова встретился с Агнесс лицом к лицом, она ему улыбается и гладит его по волосам рукой.

Взгляд упал на пейзаж за окном: две худенькие сосенки тихо покачивались на ветру, а вдали белел одинокий полиэтиленовый пакет, кем‑то забытый.

«Как мы похожи, – подумал Стоун. – Нас обоих бросили и забыли».

– Ну, всё, Джерри, почти готово. Можешь приходить завтра за картиной, – сказала Моника.

Она писала тушью – каллиграфия, блин!

Издав про себя радостный крик, Стоун поблагодарил её и отправился в парк. Воздух был пропитан запахом свежескошенной травы и сладкой ваты с ближайшей ярмарки, а где‑то вдалеке слышался смех детей и скрип качелей.

В парке он купил колу – банка приятно холодила ладонь. Огляделся: все скамейки заняты. Лишь одна оказалась свободной наполовину. На ней сидел хмурый молодой человек, незнакомый Джерри. Уши были заняты наушниками, из которых доносились глухие ритмы электронной музыки – едва слышные, но ощутимые как вибрация в воздухе.

Стоун опустился рядом и невольно вздохнул. Звук получился громче, чем он рассчитывал, – и тут же пожалел об этом.

Парень резко глянул на него, снял наушники:

– Что‑то не так?

Голос был насмешливым, словно эхом из другого измерения. В нём звучала странная уверенность, будто незнакомец знал что‑то, чего не знал Джерри.

– Да нет, всё в порядке… – пробормотал Стоун, отводя взгляд.

Незнакомец убрал наушники в карман белых шорт‑джинсов. Зелёные глаза холодно осмотрели Стоуна с головы до ног – медленно, оценивающе, будто сканируя каждую деталь. Затем парень снова надел наушники, давая понять, что разговор окончен.

Внезапно он замер, снова снял один наушник:

– Простите, мы с вами не знакомы?

– Н‑нет, – промямлил Джерри, чувствуя, как внутри шевельнулось странное беспокойство.

– Супер! – произнёс незнакомец с преувеличенной радостью. – Очень рад!

Он встал, кивнул и неторопливо ушёл. В его походке было что‑то царственное, высокомерное – он двигался так, словно парк принадлежал ему одному, а остальные были лишь случайными прохожими.

Джерри ухмыльнулся, пытаясь стряхнуть странное ощущение, и тоже решил уйти. Но, не пройдя и пары шагов, почувствовал на себе пристальный взгляд – тяжёлый, ощутимый, будто кто‑то провёл пальцем по его спине.

Осмотрелся – вокруг обычные посетители парка: мама с ребёнком, пара пенсионеров на соседней скамейке, подросток с собакой. Никто не смотрел в его сторону. «Показалось!» – решил он.

Однако в следующее мгновение ощущение усилилось. Кто‑то явно смотрел на его спину – так, что волоски на шее встали дыбом. Джерри резко обернулся, но увидел лишь пустующую скамейку, на которой только что сидел незнакомец.

«Определённо я схожу с ума», – с грустью подумал Стоун, потирая затылок. Но где‑то глубоко внутри зашевелилась мысль: «А если нет?»

На следующий день Джерри пришёл к Монике уставший и измождённый. Под глазами залегли тёмные круги, а в висках пульсировала тупая боль – всю ночь он маялся, вспоминая Агнесс. Её смех, её привычку поправлять прядь волос, её обещание «завтра будет лучше»… Всё это крутилось в голове, не давая уснуть.

– Вот, принимай работу, – улыбнулась художница, разворачивая холст.

Джерри сухо кивнул, едва взглянув на портрет. Он не вслушивался в её болтовню о технике мазков и игре света – мысли были далеко. Уже собираясь уходить, он машинально глянул на настенные часы, и тут же услышал:

– Ой, уже скоро три часа, а моя выставка, между прочим…

– Как три?! – вскричал Стоун, резко оборачиваясь. Сердце ёкнуло: он опаздывал на работу минимум на час.

Он мчался к зданию фирмы, как метеор, расталкивая прохожих и проклиная себя за то, что потерял счёт времени. В конторе его ждал сюрприз – и не из приятных.

Начальник, вопреки обыкновению, не стал отчитывать за опоздание. Вместо этого он объявил, широко разводя руками:

– У тебя появился новый коллега. Знакомься!

Перед Джерри стоял тот самый странный парень со скамейки! Тот самый, с насмешливым голосом и оценивающим взглядом. Джон Мейтон – так, кажется, его звали. Он стоял, небрежно прислонившись к стене, и разглядывал Джерри с едва заметной ухмылкой.

– Надеюсь, вы подружитесь, – улыбнулся начальник, явно не замечая напряжения между мужчинами.

Во взгляде Джона Мейтона читалось: «Наивный малый». Он даже не сделал попытки протянуть руку для рукопожатия – только чуть приподнял бровь, словно говоря: «Ну, посмотрим, кто кого».

Стоун был возмущён. Он проработал в фирме четыре года, прежде чем получил свой кабинет, – выгрызал его у бюрократии, доказывал свою ценность, терпел насмешки старших коллег. А этот новенький, едва переступив порог, уже обзавёлся им, не проработав и часа! В голове мелькнула горькая мысль: «Опять всё не по правилам…»

– Привет! Начинай работать! – бросил Джерри.

– А что делать?

– А что, начальство тебя не проинструктировало?

– Да вроде да, но что сегодня делать, не сказали.

– Ну, сходи за пивом!

– На работе не пью.

– И не куришь, что ли?

– Неа.

– Ну, тогда здоровеньким помрёшь! – расхохотался Стоун.

– Да я тебя ещё переживу! – ответил Мейтон и отправился к себе.

Джерри попытался начать работать. Достал белый лист бумаги, медленно начал писать: «Отчёт за второй квартал…»

Остановился. Буквы расплывались перед глазами, словно их размыло дождём. Он с комкал лист, выбросил в урну – и тот упал поверх других скомканных попыток.

Поглядел в окно. Скучное, серое небо нависло над городом, а люди с зонтиками, как букашки, бежали по тротуарам – маленькие, одинаковые, затерянные в своей спешке. Капли стучали по стеклу, отсчитывая секунды его бездействия.

Он вздохнул и увидел сквозь стеклянную панель, как новенький вышел из кабинета. Дверь осталась приоткрытой – узкая щель, манящая, как трещина в стене.

Джерри вдохнул побольше воздуха, наполняя лёгкие запахом пыли и старой бумаги, и влетел внутрь.

В кабинете было прохладнее, чем в коридоре – настолько, что дыхание вырывалось паром. Обстановка странная: куча барахла, кипа бумаг… и кое‑где лежал снег. Не талый, не грязный, а чистый, искрящийся, будто его только что намело сквозь невидимую щель в реальности.

Стоун пошёл дальше. Становилось всё холоднее – не просто зимний мороз, а какой‑то иной, пробирающий до костей, будто сама вечность дышала ему в спину. Снег под ногами становился глубже, хрустел странно, с металлическим отзвуком, словно это были не снежинки, а крошечные кристаллы времени, рассыпанные чьей‑то небрежной рукой.

Он оглянулся – дверь, через которую он вошёл, исчезла. Стены кабинета расплывались, превращаясь в вихри белого сияния, кружащиеся, как страницы разорванных книг. Потолок растворился, и над головой раскинулось небо – но не летнее, а зимнее, звёздное, с луной, которая казалась слишком большой, слишком близкой, словно хотела коснуться его своим ледяным светом.

«Что за чертовщина…» – подумал Стоун, но даже мысль звучала приглушённо, как будто её поглощал этот странный снегопад, оседая на языке вкусом озона и чего‑то древнего.

Он сделал ещё шаг – и провалился в сугроб по колено. Снег был не холодным. Он был горячим, как будто внутри каждого кристалла тлел крошечный уголёк. Джерри попытался отряхнуться, но снежинки прилипали к коже, оставляя на ней едва заметные светящиеся следы – будто временные метки, которые никуда не исчезнут.

– Это не снег… – прошептал он, разглядывая мерцающие узоры на ладони. – Это… время?

В этот момент он увидел его – Джона Мейтона. Тот стоял в центре снежного вихря, и его зелёные глаза пылали фиолетовым огнём. Но теперь в них не было насмешки – только странная, почти скорбная сосредоточенность, как у хранителя забытых эпох.

– Ты всё‑таки нашёл путь сюда, – сказал Мейтон. Голос его звучал одновременно близко и издалека, будто доносился из разных эпох сразу, накладываясь сам на себя эхом несбывшихся разговоров.

– Куда «сюда»? – прохрипел Джерри, пытаясь сделать шаг вперёд, но ноги вязли в светящемся снегу, словно он шёл по застывающему меду. Каждая попытка двинуться вперёд требовала неимоверных усилий, а следы тут же затягивались мерцающими кристаллами.

– В разрыв. В щель между мирами. В место, где время теряет смысл.

Мейтон поднял руку, и снег вокруг него расступился, образовав узкий проход, мерцающий, как поверхность жидкого зеркала. Воздух над ним дрожал, искажая очертания пространства.

– Я не хотел, чтобы ты пришёл. Но ты сам искал ответы.

– Ответы? На что?! – крикнул Стоун, чувствуя, как внутри закипает гнев, смешиваясь с отчаянием. – Ты избиваешь меня, преследуешь, а теперь ещё и таскаешь в какие‑то снежные бредни?!

Джон медленно подошёл ближе. Теперь его глаза были снова зелёными, но в них мерцали отблески фиолетового пламени, пульсируя в такт с ритмом, который Джерри слышал где‑то глубоко в сознании – будто тиканье часов, отсчитывающих упущенные возможности.

– Потому что ты виноват, Джерри. Ты и сам это знаешь.

– Виноват в чём?! В том, что Агнесс погибла?!

– Нет. В том, что ты не попытался.

Эти слова ударили сильнее кулака. Джерри пошатнулся, хватая ртом воздух, который вдруг стал густым и колючим.

Воспоминания нахлынули волной, и Джерри осознал: в тот момент он даже не задумался о том, чтобы остановить её. Не спросил, не боится ли она летать. Не предложил поехать вместе. Не нашёл ни одной причины задержать её хотя бы на час.

– Что ты несёшь… – прошептал он, но голос звучал слабо, неубедительно даже для него самого.

– Ты мог её спасти, – повторил Мейтон, и в его голосе не было злорадства, только холодная, беспощадная правда. – В тот день, когда она улетала, ты мог сказать: «Не лети». Ты мог задержать её на час, на два, и самолёт бы улетел без неё. Но ты промолчал. Потому что тебе было удобно думать, что всё сложится само собой.

Джерри почувствовал, как земля уходит из‑под ног – не буквально, а так, будто рушится фундамент его мира. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони, но даже боль не могла заглушить ту, что разливалась внутри.

– Это… это неправда, – выдавил он, но слова прозвучали жалко, как оправдание, которое он повторял себе каждую ночь.

– Правда, – спокойно ответил Мейтон. – И ты знаешь это. Иначе зачем бы ты искал меня? Зачем бы пришёл сюда?

Снежный вихрь вокруг них закрутился быстрее, звёзды над головой замигали, как гаснущие огни, а луна на мгновение стала багровой, окрашивая всё вокруг в цвет вины.

– Ты лжёшь… – прошептал он.

– Посмотри.

Мейтон протянул руку. В его ладони вспыхнул крошечный шар света, и внутри него Джерри увидел… себя.

Вот он стоит у окна, смотрит, как такси увозит Агнесс в аэропорт. Вот он берёт телефон, набирает её номер, но тут же откладывает трубку – «Она же в машине, не стоит отвлекать». Вот он садится в кресло, включает телевизор, думая: «Всё будет хорошо».

– Это… неправда… – голос Джерри дрогнул.

– Правда. Просто ты её не видел. Потому что не хотел видеть.

Снег вокруг них начал таять, но не превращался в воду – он испарялся, оставляя после себя мерцающие нити, похожие на паутину из звёздного света.

– Кто ты? – спросил Стоун, чувствуя, как в груди разгорается огонь – не гнев, а что‑то большее. – Что ты такое?

– Я? – Мейтон улыбнулся, и на мгновение его зубы снова сверкнули белизной, но теперь это не выглядело угрожающе. – Я – тот, кто помнит. Я – тень того, кем ты мог стать.

– Не понимаю…

– Когда‑то я тоже потерял того, кого любил. И я не промолчал. Я боролся. Но время не прощает ошибок. Оно дало мне силу – но лишило всего остального. Теперь я существую между мирами, между минутами, между вдохами. Я вижу, как люди упускают шансы, и иногда… иногда я даю им второй шанс.

– Почему я?! – выкрикнул Джерри, теряя самообладание. – Почему именно мне выпало это безумие?!

– Потому что только ты можешь её вернуть, – твёрдо ответил Мейтон, шагнув ближе.

– Не смеши меня! Агнесс мертва! Я же был на ее похоронах!

– Фото, некролог, похороны – это иллюзии этого мира, – отрезал Джон. – Её сознание не исчезло. Оно переместилось в параллельную реальность в момент катастрофы – как спасательный круг, брошенный самой вселенной.

– Параллельную реальность… – Джерри схватился за голову. – Это бред!

– Бред – это сидеть сложа руки, когда она застряла между мирами! – Мейтон схватил его за плечо. – Она там, Джерри. Живая. Но без тебя она не найдёт дорогу обратно. И пока ты жив, есть шанс её вытащить.

Ветер взвыл, и нити света вокруг них начали сплетаться в причудливый узор – карту, но не земли, а времени. Джерри увидел множество линий, пересекающихся, расходящихся, обрывающихся. Одна из них горела ярче остальных – его собственная.

– Вот твой путь, – сказал Мейтон, указывая на неё. – Ты можешь идти дальше, как шёл, и однажды окажешься там же, где я – в пустоте между мирами. Или… можешь сделать шаг в сторону.

– Какой шаг?

– Вернуться. Не в прошлое – это невозможно. Но вернуться к себе. К тому, кем ты был до её смерти. К тому, кто мог любить, а не оплакивать.

Джерри закрыл глаза. Перед ним снова возникло лицо Агнесс – не мёртвое, не в гробу, а живое, смеющееся, с этими её вечно растрёпанными волосами и улыбкой, от которой становилось тепло.

– Я… я не знаю, смогу ли…

– Сможешь. Если перестанешь винить себя. Если позволишь себе жить.

Фиолетовый свет в глазах Мейтона погас. Теперь он выглядел почти обычным человеком – усталым, немного грустным, но… живым.

– А ты? – спросил Джерри. – Что будет с тобой?

– Я исчезну. Или изменюсь. Время не терпит постоянства.

Снежный вихрь начал рассеиваться. Кабинет вернулся – обычный, с аккуратно разложенными бумагами, без единого следа снега.

– Помни, – прошептал Мейтон, отступая назад. – Время – это не враг. Это возможность.

И он растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и едва заметный след фиолетового света.

Джерри очнулся у себя в офисе. Часы показывали 18:45 – до выставки Моники оставалось всего 45 минут.

Он провёл рукой по лицу – никаких синяков, никаких следов побоев. Только странное ощущение тепла в груди, будто внутри него зажгли крошечный огонь.

Стоун встал, подошёл к окну. Дождь перестал, и первые лучи закатного солнца пробивались сквозь тучи, окрашивая город в золотые и розовые тона.

– Время – это возможность, – повторил он вслух.

И впервые за эти три дня он улыбнулся.

Глава вторая: Душа в потемках

Моника Линден нервно поправила прядь волос, глядя на своё отражение в витрине галереи. «Неужели прошло уже два года с момента моего появления в этом месте? Как же быстро летит здесь время, все никак не привыкну» – мелькнуло в голове. Она запомнила, как Джерри из этой реальности, сгорбившись, стоял у могилы, как слезы текли ручьем по его лицу – тот самый милый Джерри, который когда‑то убедил её, что она художница, а не продавщица перчаток.

Выставка открылась ровно год после тех событий, что Монике пришлось пройти, чтобы остаться тут. В воздухе витал запах свежей краски и дорогого шампанского – контрастное напоминание о том, что жизнь продолжается. На главной стене висела реплика «Времён года» Альфонса Мухи, а рядом – её собственные работы: «Девушка с розой» и «Дама в саду». Фоторепортёры щёлкали камерами, но Моника ловила себя на мысли, что ищет в толпе его. Того самого, которого она знала много лет, но в этой реальности ей еще предстояло познакомиться по-настоящему.

– Джон! – окликнула она, заметив шатена с лёгким красным отливом в волосах и пытаясь придать своему голосу наигранную веселость. – Как же я рада, что вы пришли.

Он обернулся, и на мгновение его зелёные глаза будто вспыхнули фиолетовым – похоже, ее судьба будет совсем скоро предрешена.

– Мисс Линден, – кивнул Мейтон. – Ваша выставка… впечатляет. Но мне нужно идти по делам, прошу меня простить.

– Подождите! – Моника шагнула ближе, не решаясь сказать главное. – Джерри говорил, вы разбираетесь в искусстве. Что думаете о «Даме в саду»?

Джон замер. В его взгляде промелькнуло что‑то неуловимое – осознание прошлого? Вина за то, что ему предстоить сделать?

– Она… одинока, – тихо произнёс он. – Как и вы.

Моника вздрогнула. Неужели он действительно сделает это?

– Вы о чём?

– О том, что вы рисуете людей, но боитесь их видеть. – Он сделал паузу. – В отличие от меня.

Прежде чем она успела ответить, в зал ворвался Джерри – взъерошенный, но с улыбкой.

– Ну что, художники, обсуждаете вечное? Джон, ты опять пугаешь людей своими загадками?

– Просто констатирую факты, – пожал плечами Мейтон.

Джерри подмигнул Монике:

– Да не обращай на него внимания, он у нас всегда такой. Раньше вот вообще был как дикарь, однако после нашего близкого знакомства стал… человечнее.

Эти слова застряли в памяти Моники. «Человечнее» – значит, это и правда он?

Дорога домой лежала через тёмный парк. Моника куталась в шаль, вспоминая слова Джона. Тропинка виляла между старыми дубами, их ветви сплетались над головой, превращая лунный свет в рваные лоскуты на земле. Тишину нарушал лишь хруст неубранных листьев под её каблуками да далёкий гул города, который здесь, в глубине парка, звучал приглушённо, почти нереально.

Внезапно впереди замаячили тени – трое мужчин, вышедших из‑за кустов. Они перегородили тропинку, медленно приближаясь, загоняя Монику в тупик между оврагом и густым кустарником.

– Эй, красотка! – хриплый голос разрезал тишину, принадлежавший высокому мужчине с тяжёлым подбородком и грязным шарфом на шее. – Не торопись так. Есть что ценное?

Она замерла. Сердце колотилось, как пойманная птица, а во рту пересохло. Пальцы судорожно сжали край шали.