Легенды Синего Яра

Он встал, подошел к Ивелину и поднял его голову за подбородок. Парень заглянул в его глаза, светло-голубые, с серыми прожилками и увидел в них необъяснимую, пробирающую до дрожи тоску. Илай похлопал племянника по плечу.

— Я уже слишком многих потерял, Велька. — он с силой сжал худощавое плечо сына писаря. — Слишком многих. И то, что тебя сюда к нам прислали, мне совсем не нравится. Не место тебе здесь. Но коли такова княжеская воля, будь добр слушать меня беспрекословно. Если хочешь выжить, будь готов убить, Ивелин.

— Может, я не хочу никого убивать? — вырвалось у племянника. Слова вылетели сами так стремительно, словно птица, мечтавшая о воле, выпорхнула из клетки.

Илай нахмурился. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга, пока дядька наконец не выдохнул:

— Дело не в том, хочешь ты или нет. А в том, что когда придёт время, у тебя не спросят.

Ивелин опустил палку, в груди глухо забилось что-то тяжёлое. Он не хотел никого убивать. До дрожи в коленках, до кома в горле не хотел вонзать клинок в чье-то тело, чувствовать соленый запах крови, смотреть как угасает огонь жизни в глазах своего врага.

— Ладно, хватит разговоров, — дядька хлопнул его по спине. — Скоро дозор. Пошли, встретим ночь, как положено.

Он кивнул Дамиру, одним глотком осушил крынку и со стуком поставил ее на одно из бревен. Старшина направился со двора, а его ратник поспешил следом.

Ивелин еще несколько мгновений постоял, буравя взглядом темное покрывало туч, думая о том, что возможно у великой Пряхи закончилась белая пряжа, и теперь она ткет его судьбу вот такими иссиня-черными нитями, как и небосвод над головой.

****

Солнце, больше не показываясь из-за плотных туч, скатилось за горизонт, дав дорогу серым мглистым сумеркам. Дозорные стояли лицом к погружающейся во тьму чаще и неотрывно следили за полуголыми продрогшими деревьями и кустарниками. Лишь ели распустили темно-изумрудные лапы, закрывая лес от пристального взгляда защитников Зеленого Угла. Темные буреломы были насторожены и беззвучны: ни лист не шелохнется, ни сучок не скрипнет. Ветер совсем стих, будто бы затаившись в ожидании.

Стоять в дозоре оказалось труднее, чем Ивелину думалось. Тяжелая кольчуга с непривычки сковывала движения и давила на грудь, шлем, выданный ему кузнецом Рябым, оказался слишком велик и постоянно сползал на глаза.

— Тяжело, Велька? — чуть посмеивался Дамир, наблюдая как переминается с ноги на ногу сын писаря.

Вместе с солнцем ушло еле ощутимое весеннее тепло. Оно, борясь с зимним морозом чуть заметно коснулось земли и пропало, стоило лишь ночи вступить в свои права. Ноги замерзли, и холод медленно, но настойчиво пополз вверх по телу, под кафтан и кольчугу. Ивелин выдохнул облачко пара и замотал головой.

— Нет, дядька Дамир, не тяжело.

— Как же не тяжело — продолжал веселиться гридь и от души хлопнул парня по спине. Ноги подкосились, но Ивелин устоял. — Я когда в первый раз в дозор ходил, потом в горячке седмицу валялся. Помнится мне, стоял Вьюжень-месяц. Такие морозы обрушились на Синий Яр тогда…уж думали, духов прогневали. Зимние духи, они, сам знаешь, обидчивые. Так вот продрог я до костей, и как старшина отпустил, сразу свалился в горячке. Помню, Чарна меня снегом обтирала и еловым отваром отпаивала, чтобы жар усмирить. Когда очнулся, сказала, что я так ослабел на посту, что не заметил, как лихоманка на меня набросилась. Так что Велька, поесть тебе надо, да сил набраться. — он вдруг замолчал нахмурившись и уже без улыбки закончил — Ночь долгой будет.

Так они и стояли: Дамир прямо и ровно, а Ивелин переступая с ноги на ногу, пока не пришла пора смена караула.

— Пойдем, Велька к костру, похлебка как раз должна уже быть готова. — Дамир показал рукой в сторону небольшого костра, вокруг которого уже расселись закончившие дозор мужики и ратники.

Дважды Ивелина просить было не нужно, он, еле передвигая окоченевшими ногами, направился вслед за бодрым Дамиром. Большой палец на правой ноге совсем потерял чувствительность, поэтому сыну писаря очень хотелось стянуть с себя сапог и растереть замерзшую ногу. Но делать этого было нельзя: засмеют ратники, неженкой обзовут. И так вон посмеиваются, взгляды любопытные кидают. Приехал из-под крыла княжеского, холеный, румяный и стройный, как девка. А если еще и слабость свою покажет, так точно на смех поднимут. Станет здесь вторым рунаром- Казимом, которого пинал каждый, кому не лень.

Ивелин и Дамир присели на влажное трухлявое бревно и принялись наблюдать, как дымится котелок с кроличьей похлебкой. Густое варево нетерпеливо булькало, ожидая, когда кто-то снимет его с костра. Запах вареного мяса маняще начал расползаться в стороны, заставляя отдыхающих дозорных то и дело тянуть носом.

— Ух, годное хлебово! — Лютый, один из княжеских гридей, зачерпнул варево ложкой и довольно пригубил. Похлебка потекла по пышным усам, а Лютый довольно крякнул и зычно объявил — Налетайте, молодцы! Ешьте досыта, чтобы до утра хватило.

Сидящие вокруг костра принялись вставать один за другим, чтобы получить свою порцию. Здесь были и гриди, и селяне — они негромко переговаривались, посмеивались над чем-то, а кто-то даже тихо напевал себе под нос. Ивелин же ковырнул мысом сапога прелый лист, застрявший в вязкой земле, и сделал пару глотков воды из бурдюка. Она обожгла нутро холодом, заставив обхватить себя руками. Есть не хотелось: при одной только мысли о пище начинало мутить.

Щеки пощипывало от легкого морозца, а замерзшие пальцы уже с трудом сгибались. Сейчас бы надеть рукавицы на норковом меху, что подарил ему сам князь Славен за роспись своих покоев. Каких Велька ему красивых жарптиц на стене изобразил — заглядение! Но руковиц не было, поэтому Ивелин натянул рукава кафтана до самых пальцев и спрятал ладони подмышки. Хоть так согреется немного. Но тут же тоскливо подумалось, что дома у него есть еще и бобровая шапка - большая и теплая.

—На-ка, поешь, Велька. Уж не знаю, чем для нас эта ночь обернется, но по опыту скажу: драться на сытый желудок куда лучше.

Дамир присел рядом, дунул в ус и протянул Ивелину ломоть хлеба и плошку с похлебкой. Тот неохотно взял и сделал вид, что откусывает румяную корку. В животе что-то завязалось морским узлом, вызвав новый приступ тошноты.

Сын писаря окинул взглядом сидевших вместе с ним у костра. Трое гридей в доспехах уплетали похлебку с такой скоростью, будто боялись, что кто-то ее отберет. Лютый закончил разливать варево по плошкам и грузно опустился рядом с Дамиром, дружески похлопав того по плечу. Несколько сельских мужиков вместе с Рябым тоже ели вприкуску с хлебом и что-то негромко обсуждали. Казалось, они вовсе не робели перед этой сгустившейся вязкой темнотой, перед опустевшим селом, погруженным в ожидающее оцепенение. Некогда оживленный Зеленый Угол будто бы вымер. Женщины, старики и дети были отправлены в погреба, которые заперли на замки изнутри. Вещего Благомира поселили к старосте, окружили терем охраной, и Илай велел под страхом смерти никого до утра не впускать.

Всех мужчин, способных держать оружие, старшина поделил на два отряда: одни стояли в дозоре вокруг ограды или осматривали улицы, а другие в это время отдыхали и набирались сил. И теперь лишь небольшой костерок да пряный запах кроличьей похлебки напоминал о том, что Зеленый Угол жив и лишь затаился перед грядущей бурей.

— Не думаю, что пронесет нас этой ночью…— донеслось до Ивелина, и тот обернулся на голос. Говорили Рябой и еще один сельский парень, тот самый рыжий зодчий, что задирал мальчишку-рунара.

— Конечно, пронесет, ты чего робеешь, друже! — хохотнул конопатый и белозубый парень. Он поправил съехавшую на затылок шапку и одернул заплатанных кожух. — Благомир вон-а как поистрепался за сегодня: каждую досточку окропил, все руны заговорил. Коли никто внутрь не пригласит их— не пройдут. А кто ж и пустит, клятых?

— Думаешь, зря Илай так нас всех запряг? Женщин с детьми по погребам запер, а нам продыху весь день не давал? Не-ет, брат, не так все просто — Рябой хлебнул из бурдюка и нахмурился. — Знает старшина что-то, чего мы не знаем. А не говорит, чтобы народ еще пуще не стращать. И так пуганые: двух упырей у себя держим. Старик вот думали издох, да нет, живучий оказался. Слабый, а за жизнь вон как цепляется, все не выпустит ее нить. Так что расслабляться нам нельзя, ночь будет долгой, брат, я это чувствую до кончиков пальцев.

С этими словами Рябой встал с бревна, отряхнул порты, похлопал притихшего зодчего по плечу и направился в сторону продрогших, нетопленных изб.

— Эй, куда? — окликнул его один из мужиков

— Пойду жену проведаю. Сидит одна в погребе, ревет в три ручья. — ответил Рябой — Как эта тварь нашего сына…— он не договорил, махнув рукой, мол,и так ясно — так она сама не своя: не ест, не пьет, слезами только заливается и в окно смотрит…

С этими словами Рябой поспешил в сторону изб.

Ивелин сглотнул вязкую слюну и выдохнул тяжело. И правда, чего это дядька так всполошился? Вещий у Зеленого Угла сильный, никакая нечисть не пройдет. Могли бы сельчане спать спокойно, а не по сырым погребам ютиться. Страху нагнал такого, что староста весь день на капище с женой молился, пять телят зарезал во славу великих духов. Услышали обитатели Прави: прекратилась мерзкая морось, высохла земля вокруг села, которое тут же обнесли кругом из защитной соли с серебром. Никакая нечисть не пройдет — это было ясно даже младенцу.

— Вдовушка-Купава мясо вялила. — Дамир достал из-за пазухи сверток и, открыв его, принялся угощать всех, сидящих у костра. Раздав крупные пряные ломти, он повернулся к Ивелину и, склонившись, заговорил так тихо, чтобы слышали только сын писаря да Лютый, что тут же начал посмеиваться в бороду и снова довольно крякать — Эх, хороша девка. И пригожая, и хозяйственная, и ночью так приласкает, что утром от нее уходить не хочется. Только вот, жаль, блаженная.

— А чего блаженная? Девка - как девка вроде бы — буркнул Ивелин. Хорошо, что в сгущающемся мраке не было видно, как запунцовел сын писаря, вспомнив руки вдовушки на своих плечах поутру.

— Разум у девки помутился после гибели мужа. Она ж непраздная была, а как узнала, что муж в лесу сгинул, так ребенок и вышел мертвым. Теперь она в каждом заезжем молодце супруга своего ищет, да найти не может. Ночь дарит, а утром плачет, говорит о сгинувшем в лесу, как о живом. — пояснил Лютый и с жалостью потрепал Дамира по плечу.

Ивелин удивленно посмотрела на дядьку. А ведь и не скажешь по Купаве, что такой страх с ней случился в жизни. Девка как девка, красивая, молодая, сильная. Коса длинная, толстая, лицо круглое и румяное, а тело налитое, сочное — лучше девки и не сыскать для Дамира. А ведь Ивелин ненароком на Илая подумал, что это он с Купавой время проводит. Даже в голову ему не пришло, что старик - Дамир тоже может на кого-то глаз положить. Парень кинул на отцова друга взгляд: а ведь не такой уж он и старый. Высокий, как Илай, с темными гладкими стриженными волосами, усы и борода густые, всегда расчесанные, а карие глаза все смотрят с прищуром чуть лукаво. Телом жилист, нравом плутоват, но сердцем все равно добр. Всегда обдуривал отца в таврели, а на выигранные монеты ему, Вельке, что-то на торжище покупал. И почему-то вдруг подумалось: не приведи боги что случится сегодня с Дамиром и Илаем — как с таким потом жить?

Дамир внезапно нахмурился и усиленно принялся жевать кабанину. Ветер обдал порывом, и костерок и так еле тлеющий, совсем погас, принявшись мигать углями. Лютый с кряхтением встал и принялся раздувать их, возвращая пламя.

— Видать духи ветра пришли — сказал один из мужиков и суеверно схватился за лампадку на шее. — Не оставили нас, родненькие. Защитят, коль нужда будет.

— Не зря телят резали — подхватил рыжий. — Говорю же, все хорошо будет. А с рассветом пойду на двор к Добрынке и к дочке его посватаюсь. Во славу духов свадебку по осени сыграем, коль защищают нас, смертных. — парень мечтательно улыбнулся и запустил пятерню в копну черных кудрей.

— Так и красавица Таяна за тебя, голодранца, пойдет! — хохотнул один из гридей, высокий и широкоплечий Врон. — Я ее в Синий Яр заберу, как закончим здесь. Будет у меня в тереме жить не тужить.

— Ах ты! — вскочил зодчий. Тонкие ноздри принялись гневно раздуваться, а зеленые глаза зажглись злостью. — Только тронь мою Таяну, не посмотрю, что ты гридь княжеский! — зодчий засучил было рукава, но его друзья тут же увлекли парня обратно на бревно.

— Остынь, Баваль — примирительно вскинул руки Врон, поймав неодобрительный взгляд Лютого — Не Таяну, так Весняну , дочку шорника, заберу. У вас тут все девки как на подбор, да Ивелин?

Ивелин вскинул голову, не ожидав, что к нему обратятся. Неуверенно кивнул, снова краснея. Какие ему девки, когда Войцех Зоркий уже должен бы держать в руках княжеское послание. Не здесь у костра он должен кости греть, а в Сосновой Пади перед воеводой отчитываться. Врон по-своему истолковал молчание парня и снова захохотал. Ивелин лишь рукой махнул, не желая вступать в перепалку. Врона он знал с самого детства, поэтому прекрасно понимал, что этот вихрастый и красивый гридь все равно не замолчит.

Дамир хмыкнул и сунул Ивелину еще кусок кабанины.

— Ты ешь, Велька, ешь. Вдовушка старалась, вялила…я б ее взял с собой в столицу, да Илай не дает. Говорит, девка она сумасшедшая. А я говорю: так и что ж. Она ж не со зла такая, а разумом с горя тронулась. А я б ее в жены взял…бусы вот подарил яшмовые, а она так обрадовалась и давай слезами заливаться…

— Так возьми. Чего это Врону можно, а тебе нельзя? — пожал плечами Ивелин. В горле стоял такой ком, что слова приходилось выталкивать силой. Все эти разговоры о девках казались не к месту. Холод ночи, сковывающий по рукам и ногам, зияющая чернотой лесная чаща за оградой, темное, будто вымершее село…а эти все сидят про девок разглагольствуют, будто поговорить больше не о чем. Поэтому когда Дамир продолжил, Ивелин с усилием воли постарался вслушиваться в слова гридя, выкидывая из головы гнетущие мысли.

— Да, кто ж мне ее даст…Илай сказал, как домой вернемся, женит меня на какой-нибудь пригожей девке. А на кой мне пригожая, если мне Купава по душе? — махнул рукой Дамир и тяжело вздохнул. — Ты, Велька, ешь давай!

Парень послушно откусил кусок кабанины, с усилием прожевал и проглотил. Мясо рухнуло на дно живота точно камень. Хлебнул из бурдюка и принялся смотреть, как пляшет вокруг котелка рыжее пламя. Оно игриво колыхалось от каждого людского движения, вздоха или слова, клонилось к земле под натиском редких порывов ветра. Казалось, еще мгновение, и оно погаснет, но крохотный огонек, как назло, разгорался вновь, взмывая языками вверх и разбрасывая вокруг снопы ярких искр.

— Холодает — тихо сказал Ивелин, проводя рукой по бревну. То, влажное от прошедшей мороси, покрылось тонкой коркой льда. — Скорее бы смена караула, хоть размяться…

— Из леса тянет, — согласился Дамир — И не просто морозом, а хладом замогильным, совсем как в Иных горах по ночам. И зимой и летом — всегда у их подножия трава покрывается инеем, а вода обращается в лед.

Ивелин вдруг осознал, что после слов Дамира разговоры стихли. Мужики с интересом поглядывали на ратника, а его гриди задумчиво уставились в костер, даже Врон прекратил всех задирать и теперь хмурил густые брови.

— Почему так? — шепотом спросил Ивелин, не сводя глаз с черных елей, верхушки которых виднелись из-за ограды.

— Потому что путь туда проложен мертвыми. А рядом с мертвыми нет уже ни тепла ни света. — раздался голос Илая за спиной.

Ивелин вскочил вслед за остальными и вытянулся в струнку перед старшиной. Дядька Илай высокий, с густой русой бородой, широкими плечами и голубыми глазами, что во мраке наступающей ночи казались совсем черными.

— Ты там был, старшина? — подал голос рыжий. Илай тяжело посмотрел на селянина и тот тут же ссутулился и вжал голову в плечи.

— Потом все разговоры. — отрезал дядька таким тоном, что даже пьяному не пришло бы в голову ослушаться. — Заступаем в дозоры. Казим, Баваль и Рябой, вы идете к пленным и охраняете их. Никого не подпускать до рассвета. Даже меня. Лютый, бери своих ребят и направляйтесь воротам. Дамир и Ивелин, вы идете к дому старосты. Там стоят Ждан и Милад, смените их, пусть парни передохнут. Врон, возьми свой лук и иди на вышку в дозор. Глазастее тебя у меня нет ратника.

Врон довольно кивнул, расплываясь в задорной улыбке. Подмигнул Ивелину, поклонился старшине и широким шагом направился на свой пост. За ним потянулись и остальные,оставляя плошки с недоеденной похлебкой около костра. Теперь Ивелин понял, почему гриди ели так быстро: когда близится битва, отдых может закончиться в любой миг.

— А где Рябой? — вдруг спохватился Баваль, озираясь. — Ушел жену проведать и не вернулся.

— Так найди. Чего всполошился? — распорядился Илай — И передай, коль еще раз уйдет куда, розг лично дам за непослушание.

Баваль кивнул и чуть ли не бегом поспешил убраться с глаз старшины. Илай потер переносицу, устало проводил взглядом гридей, о чем-то шепчущихся селян и повернулся к Дамиру.

— Ты знаешь, что делать. — сказал старшина. Дождавшись согласного кивка, Илай повернулся к племяннику — Письмо княжеское при тебе?

— При мне — Ивелин дотронулся рукой до груди, где под кольчугой, за пазухой кафтана лежал запечатанный сверток.

— Если чего случится, сразу идете в дом к старосте и спускаетесь к нему в погреб. Вы мне живыми оба нужны, все поняли? Никакого геройства и сумасбродства. Коль со мной приключится беда какая, Дамир с тобой поутру поедет в Сосновую Падь.

Ивелин посмотрел на дядьку, чувствуя, как против воли холодеют согревшиеся было ноги. Он стоял перед ним высокий, могучий как дуб, с прямой спиной и острым взглядом. И голову снова наполнил страх за Илая и Дамира, ужас от осознания, что эта ночь, и правда, для кого-то может стать последней.

— Я хочу с тобой — вдруг вырвалось у Ивелина, и он тут же прикусил язык, ругая себя за малодушие. Вот же дурак, снова разнылся, как дитя малое. И перед кем разнылся — перед старшиной! То убивать не хочет, то теперь от дядьки оторваться боится. Не гридь, а шут гороховый.

— Да куда тебе со мной…— нахмурился Илай и вдруг взял племянника за плечи, легонько сжав. Заглянул прямо в глаза и с нажимом произнес — Скажи спасибо, Велька, что я тебя в погреба с женщинами и детьми не отправил. Знаю, не хочешь ты трусом прослыть, но…

— Но я не трус! — воскликнул Ивелин, сбрасывая руки Илая. Затопивший нутро стыд тут же сменился жгучей обидой. Да, он боялся первого боя, так боялся, что ноги подкашивались и живот сводило. Но никогда не пошел бы сын писаря в погреба под женскую юбку! Он будущий княжеский гридь, а значит будет биться. И пусть сегодня он сложит голову, но не выпустит из руки меча. Все это Ивелин хотел сказать старшине, но тот жестом остановил его, призывая к тишине.

— Знаю, Веля, все знаю. Сердце у тебя смелое, всегда так было. Только вот ратишься ты сам знаешь как, какая от тебя тут польза? А я разве смогу свой долг выполнять, постоянно думая, что с тобой может что-то случиться? Ты же родня мне, Велька…— тут он запнулся, и Ивелину показалось, что голос дядьки на мгновение дрогнул. — И скажи, кто повезет Войцеху княжеский наказ, если все мы здесь тут сгинем, навьей бабке на радость? — он снова потрепал Ивелина по волосам и вдруг резким движением прижал парня к себе. — Наше дело Зеленый угол защищать, а твое — все Синеярское княжество. Успеешь еще поратиться, какие твои годы…

Плечи Ивелина поникли, а во рту загорчило. Прав был дядька Илай, и от этого становилось еще горше. Он вжимался щекой в ледяную кольчугу и чувствовал, как сильно и гулко колотится сердце старшины.

— Но помни, Ивелин, если будет нужда убить — убей без колебаний. Ищи слабости, как я тебя учил. Отойди подальше и всмотрись, как учил тебя Кресень. Ты сын своего отца, малыш. А он у нас хоть и хилый, но никогда не пропадет.

Через мгновение дядька выпустил парня из объятий, кивнул Дамиру и, развернувшись, резко зашагал в темноту опустевших сельских домишек.

— Идем, Велька — спокойно сказал Дамир, подталкивая того в спину. — Наказы старшины надо выполнять беспрекословно. Раз сказал старосту охранять, значит будем там хоть с седмицу стоять.

Ивелин молча кивнул, погружаясь в свои мысли. Сапоги раздражающе чавкали, утопая в вязкой слякоти, а сельская дорога все больше погружалась во мрак. Зябко ежась, Ивелин снова подумал о рукавицах и шапке, что ждали его дома в сундуке. Вспомнился треск дров, запах вареной полбы и топленого масла, песни девок под окном и недовольное ворчание Кузьмы.

Из мыслей его вырвал тихий вскрик. За его спиной что-то грузно упало, разбрызгивая грязь. Парень обернулся и дернулся, в ужасе наблюдая, как Дамир, лежа на спине, судорожно хватает ртом воздух. Лицо его исказилось, из груди вырвался протяжный хриплый стон. Казалось, что все тело ратника пронзает иглами боль.

Ивелин бросился к Дамиру, падая на колени в мокрый перегной. Судорожно поднял голову ратника и уложил к себе на колени, в страхе осматривая тело на наличие ран. Но Дамир был полностью невредим, лишь тело его как-то неестественно замерло: напряженные пальцы скрючились, спина выгнулась дугой, голова запрокинулась, и Ивелин увидел, как глаза стремительно наливаются кровью. Грудь дядьки перестала вздыматься, и лишь по тонкой струйке пара можно было понять, что он все еще дышит.

— Да что же это…— прошептал Ивелин с усилием приподнимая Дамира и взваливая обездвиженное тело себе на плечи — Сейчас, погоди, дядька, погоди…

Он потащил ратника к покосившейся скамейке у одного из заборов. Заваливаясь на бок и поскальзываясь на размытой земле, Ивелин еле уложил тяжелого Дамира на покрывшиеся инеем доски и снова вгляделся в лицо. Гридь смотрел на клубистые облака стеклянным взглядом, и тело его казалось холодным и мертвым. Замирая от ужаса, парень приложил ухо к его груди и, лишь услышав слабый удар сердца, снова смог дышать.

— Да что же это, Дамир…— прошептал Ивелин, глотая страх и кладя руку на ледяной лоб дяди. Но тот окончательно оцепенел, и теперь походил на каменное изваяние.— Я сейчас…я позову Илая. Он поможет. Держись только, слышишь!

С этими словами, Ивелин бросился в темноту спящего села. Он несся, поскальзываясь в грязи, падая, пачкая колени и руки. В сердцах скинув с себя шлем, парень рванул, что есть мочи в сторону главных ворот Зеленого Угла. Именно там должен был быть Илай со своими гридями.

Когда Ивелин выбежал к костру, за которым только что беззаботно пили и ели селяне и ратники, он тут же увидел Илая и еще нескольких воев, что склонились над лежащими вдоль ограды людьми. Приблизившись, парень тут же разглядел грузного Лютого, щуплого Баваля,широкоплечего Врона и еще нескольких мужиков, что сидели с Ивелином у костра. Все они лежали, смотря куда-то вдаль ночного неба, и не двигались. На их лицах застыло одинаковое выражение испуга и боли. Рот Врона исказился от ярости или гнева. Казалось, он хотел что-то крикнуть, но не успел, погрузившись в неведомое оцепенение.

— Там…там…Дамир… — Ивелин пытался говорить ровно, но дыхание сбивалось, а слова вылетали рвано и сдавленно. Он махнул рукой в сторону темных домов. — Там…недалеко от торжка. Он тоже…

— Идите, принесите Дамира сюда — Илай кивнул двум ратникам, и те послушно побежали в сторону, куда указал Ивелин.

Старшина присел около Врона, осторожно поправил выбившуюся из-под шлема черную прядь, склонился к его лицу и вдруг шумно втянул носом воздух, будто принюхиваясь.

— Так и думал. — прорычал Илай, резко поднимаясь. Его лицо было бледным, залегшие тени под глазами делали его устрашающе яростным. — Разжечь костры! — велел он еще одному гридю. — Мы здесь не одни.

Тот поклонился и поспешил выполнять приказ, а Ивелин в ужасе уставился на дядьку.

— Что…что с Дамиром? Что с остальными? Почему мы не одни?Ворота закрыты, Благомир их защитил…

— Идемте, — вместо ответа велел Илай и направился к костру. Племянник и оставшиеся ратники направились за ним. Сердце Ивелина прыгало так, что, казалось, вот-вот пробьет грудь насквозь.

Старшина обошел кострище, зачерпнул ложкой остатки похлебки, понюхал и вылил обратно. То же самое он повторил с ломтями хлеба и вяленым мясом, которое заботливо приготовила вдовушка-Купава.

— Вот оно — Илай с отвращением сплюнул и протянул одному из гридей сверток с кабаниной — Понюхай, Милад. Что чувствуешь?

Милад, высокий светловолосый мужик с густой бородой, поднес к лицу мясо и с отвращением сплюнул на землю.

— Кровь упыриная! Кто посмел? Как? — взревел ратник, отшвыривая от себя сверток. Поймав предостерегающий взгляд Илая, Милад тут же понизил голос до полушепота — Так как такое возможно, старшина! Они ж заперты и цепями прикованы. Никто к ним не подходил, сам лично следил!

— Значит плохо следил! — отрезал Илай, не сводя тревожных глаз с еловых верхушек за оградой. — Кто кабанину вялил? Чьих рук дело?