Парфюмерша из Ведьминой Хижины: путь к свободе

Глава 20: Ландыш, который знает дорогу домой

Мертвый Лес не производил впечатления места, которое кого-то ждет. Он вообще не производил никакого впечатления – намеренно, как мне показалось.

И, судя по всему, он понятия не имел, какие байки о нем рассказывают.

Я ожидала страшного воя, тумана с привкусом серы, может быть, шороха когтей в темноте – чего-то, что оправдывало бы мрачное имя. Но Лес просто стоял перед нами.

Черный, голый, безмолвный.

И в этом безмолвии было нечто куда хуже воя и скрежета. Такое ледяное равнодушие к путникам у своей опушки, что мне становилось не по себе. Куда страшнее, чем если бы он застонал, взвыл или потянулся к нам корявыми ветвями, как в дурных сказках, которыми няньки любят пугать впечатлительных детей.

Этот Лес не угрожал нам.

Он просто не считал нас достойными угрозы.

Мы ступали по мертвой земле уже немалое время, и ни единое чувство не тревожило более наши сердца. Лес взял свою плату при входе – и шли мы теперь пустые, как высохшие стручки, одни лишь оболочки, движимые памятью о том, зачем сюда пришли.

Я видела спину Лео. Слышала его шаги – ровные, размеренные. Чувствовала тяжесть Жнеца у себя на плече: он время от времени переступал лапами и чуть цеплялся когтями за ткань моего плаща. Знала, что во мне самой должна была бы жить хотя бы усталость, если не страх.

Но внутри была только тишина.Ощущение пустоты, как покинутая комната, из которой вынесли все до последнего стула. И ты стоишь посреди нее, узнаешь стены, но уже не можешь вспомнить, что хранилось здесь прежде.

Жнец вдруг подобрался.

– Нас сопровождают, – тихо сказал он.

Я почувствовала, как его когти чуть глубже вошли в ткань.

Лео остановился.

Я замерла рядом с ним.

В серой мгле не двигалось ничего. Деревья стояли, как стояли, туман плыл между ними медленно и лениво. Но Жнец ошибался редко. Почти никогда.

– Сколько? – спросил Лео.

Голос его звучал ровно, без тени тревоги. В другой раз это, наверное, успокоило бы меня. Или, напротив, заставило нервничать сильнее. Теперь же я просто услышала слова и приняла их к сведению.

– Трое слева, пятеро справа, – ответил Жнец. – И еще одна тень за спиной. Держится ровно на уровне взора.

Он помолчал, словно прислушиваясь к чему-то, чего мы с Лео слышать не могли.

– Безликие, – сказал он наконец. – Я встречал подобных. Они не нападают, пока путники держатся вместе. Им нужен тот, кто отстанет. Кто собьется с пути. Кто по слабости своей или по недосмотру отделится от прочих.

Лео даже не обернулся.

– Мы не ошибемся, – сказал он и снова двинулся вперед.

Я пошла за ним.

Где-то слева в тумане мелькнуло что-то высокое и узкое. Слишком прямое для дерева. Слишком неподвижное для зверя. Я проводила его взглядом – и на одно короткое мгновение была благодарна Лесу за то, что он вырвал из меня страх.

В ином состоянии я, наверное, уже дрожала бы.

Теперь же я только знала, что это страшно.

А знание без чувства – странная вещь. Оно не спасает. Но и не позволяет отвернуться.

– Терпеливые, – пробормотал Жнец. – Ну-ну.

Мы шли дальше.

Под ногами хрустела сухая земля. Не листья, не ветки – здесь давно не осталось ничего живого, что могло бы шелестеть. Только тонкий, ломкий наст, похожий на пепел, и черные корни, время от времени выступавшие из мертвой почвы, как старые кости.

Туман впереди дрогнул.

Сначала едва заметно, словно кто-то провел по нему рукой. Потом сильнее. Воздух сгустился, потемнел, и в мутной серости начали проступать очертания.

– Стой… – тихо сказала я, сама не понимая зачем.

Лео замер.

Жнец у меня на плече вытянулся струной, но промолчал.

А потом это случилось.

Из тумана вырвалась женщина.

Она бежала, спотыкаясь, будто земля рвалась у нее из-под ног, цеплялась за невидимые корни, которых здесь не было. Подол ее платья хлестал по ногам, словно сам хотел удержать ее на месте. Волосы прилипли к лицу. Она не смотрела под ноги – только вперед.

– Стой! – крикнула она.

Голос у нее был живой.

Она не была призраком из страшной истории и даже не лесным мороком. Голос казался живым, надломленным, сорванным болью. Таким живым, что на одно мгновение мне показалось: он должен что-то во мне задеть. Вспороть изнутри. Тронуть хоть одну струну в той пустоте, что осталась на месте чувств.

Но внутри не дрогнуло ничего.

Вдали, среди тумана, стоял силуэт мужчины.

Он был неподвижен. Слишком четок для морока и слишком молчалив для живого человека. Не оборачивался. Просто стоял – темный, прямой, будто вырезанный из тени.

– Стой! Пожалуйста! – крикнула женщина снова.

На сей раз голос ее сорвался почти на хрип.

Она бежала быстрее. Почти падала, поднималась и снова бежала – так, будто расстояние между ними можно было преодолеть, если только очень захотеть. Так, будто отчаяние само по себе способно укоротить путь.

Но расстояние не сокращалось.

Ни на шаг.

Сколько бы она ни бежала, он оставался впереди – все там же, все так же далеко.

Лео не двигался.

Я тоже.

Даже тени вокруг, казалось, отступили, давая этому зрелищу место.

Женщина споткнулась и рухнула на колени.

Я видела, как ее ладони ударились о мертвую землю. Видела, как вздрогнули ее плечи.

– Не уходи… – выдохнула она.

Теперь уже тихо.

Почти без надежды.

Силуэт впереди едва заметно дрогнул.

И исчез.

Просто пропал – так внезапно, как будто его и не было никогда.

Тишина обрушилась сразу.

Тяжелая, плотная, такая, что ею, казалось, можно было задохнуться, если бы во мне еще жило что-то, способное задыхаться.

Женщина застыла.

Она так и не поднялась с земли. Только плечи ее еще секунду мелко дрожали, а потом и это прекратилось. Края ее фигуры начали бледнеть, расплываться. Туман забирал ее обратно – неспешно, как море забирает следы с песка.

Словно ее стирали.

Словно кто-то наконец перестал помнить.

Через миг не осталось ничего.

Ни следа на земле. Ни голоса. Ни движения.

Только серый туман.

Только черные стволы.

Только мертвая тропа под ногами.

Жнец тихо цокнул.

– Воспоминание, – сказал он. – Чужое. Слишком сильное, чтобы исчезнуть окончательно.

Я смотрела туда, где только что стояла женщина.

Пусто.

Абсолютно.

– Оно повторится? – спросил Лео.

– Иногда повторяется, – ответил Жнец. – Пока не выветрится. Или пока Лес не сочтет, что взял достаточно.

Я отвела взгляд.

Странно… Я знала, что увиденное должно было бы что-то значить. Быть важным. Болезненным. Может быть, страшным. Может быть, жалким. Может быть, до невыносимого знакомым.

Но внутри не было ничего.

И, может быть, это было страшнее всего.

Мы пошли дальше.

Лес не менялся. В нем не было той честности, которой обладают по-настоящему жуткие места. Ни клыков, ни рева, ни внезапного рывка из темноты. Только мертвая земля под ногами. Только туман, в котором все растворялось прежде, чем успевало стать угрозой.

Это место не пугало. Оно вынимало саму способность бояться.

Безликие по-прежнему держались поодаль. Иногда я замечала слева или справа неясное движение, вытянутую фигуру, слишком высокую и слишком спокойную, чтобы сойти за человека. Но они не приближались.

Жнец время от времени поворачивал голову то вправо, то влево, и усы его едва заметно подрагивали.

– Все еще при нас, – пробормотал он спустя какое-то время. – Не люблю, когда мной так интересуются. Обычно это моя привилегия.

– Тебя это задевает? – спросил Лео.

– Нет, что ты. У меня и души-то нет, чтобы ее задевать.

– Врешь, – равнодушно сказала я.

Жнец скосил на меня желтый глаз.

– Разумеется. Но я дорожу своей дурной репутацией.

И это было почти похоже на прежнего Жнеца. Почти.

Мы шли еще долго – или мне только казалось, что долго. В Лесу время тянулось, как старая смола: вязко, медленно. Ноги переставлялись сами, будто по чужой памяти. Я уже не чувствовала усталости, но тело всё равно начинало двигаться тяжелее, как если бы даже пустота внутри имела свой вес.

В какой-то миг воздух впереди переменился.

Это было едва уловимо. Не движение, не звук – запах.

Я остановилась так резко, что Жнец тихо фыркнул мне в ухо.

– Что? – спросил Лео, обернувшись.

Я не сразу ответила. Втянула воздух глубже.

Сырая земля. Пепел. Холодная кора. И под этим – тонкая нота, совершенно невозможная в Мертвом Лесу.

Ландыш.

Не живой, весенний, прозрачный, а старый, почти стершийся, словно когда-то давно его вплели в чужую память, а теперь она начала распадаться.

– Ты что-то чувствуешь? – спросил Жнец уже внимательнее.

– Да.

– Что именно?

Я медленно покачала головой.

– Не знаю. Но это не от Леса.

Жнец спрыгнул с моего плеча на землю, сделал круг, принюхиваясь, и вдруг замер, вытянувшись.

– А вот это уже занятно, – сказал он тихо.

– Что? – спросил Лео.

– Здесь была ведьма.

Лео нахмурился.

– Мы и так в лесу.

– Не умничай, когда я работаю, – отрезал Жнец. – Здесь была она.

Он не назвал имени. Ему и не нужно было.

Я снова вдохнула глубже. Ландыш. Горьковатая смола. Едва заметный след сухой лаванды. И еще что-то теплое, почти домашнее – запах шерстяной шали, нагретой у огня.

Яра.

Я не почувствовала даже тоски – но понимание вошло в меня так четко, что я не усомнилась ни на миг.

– Она проходила здесь, – сказала я.

Жнец поднял голову.

– Да. И давно. Очень давно.

Тропа впереди чуть расширялась. Между деревьями обнаружилась круглая поляна, лишенная даже серой травы. Земля там была гладкой, плотной, как спекшийся пепел. В самом центре лежал плоский камень, будто кем-то намеренно оставленный.

Лео огляделся.

– Здесь можно остановиться.

– Можно, – сказал Жнец. – Но Лес не любит тех, кто засыпает слишком крепко.

– У нас есть выбор?

Жнец недовольно шевельнул хвостом.

– Восхищаюсь твоим умением превращать риторические вопросы в упрек.

Лео не ответил. Сбросил с плеч сумку и опустил ее у камня. Я села рядом.

Разжечь костер оказалось труднее, чем должно было быть. Хворост, который Лео собрал по краю поляны, долго не хотел схватываться, а когда наконец разгорелся, пламя вышло низким и тусклым.

Жнец смотрел на этот жалкий костерок с видом глубоко оскорбленного эстета.

– Это, конечно, огонь, – заметил он, – но если совсем прищуриться.

– Мог бы помочь, – сказала я.

– Мог бы. Но тогда вы привыкнете к хорошему.

Мы ели почти молча. Ломти хлеба были уже сухими. Напротив меня сидел Лео, уставив взгляд в огонь. Тени от его лица ложились резко, подчеркивая скулы и линию рта. Если бы чувства во мне еще жили, я, наверное, подумала бы, что он кажется чужим.

Но, возможно, дело было не в нем. Просто все вокруг стало одинаково далеким.

– Когда выйдем, – произнес Лео, не поднимая глаз, – нужно будет решить, куда идти.

– Да, – ответила я.

– К хижине нельзя.

– Я знаю.

Жнец облизывал лапу так тщательно, будто мы сидели не посреди проклятого Леса, а у камина после сытного ужина.

– Похвально, что вы оба не ударились в бурные споры, – сказал он. – Я боялся, что придётся вас разнимать.

– У нас нет сил спорить, – ровно ответил Лео.

Жнец перестал вылизываться и посмотрел на него долгим взглядом.

– Вот именно это мне и не нравится.

Никто не ответил.

Огонь тихо потрескивал. Где-то в тумане, на самой границе слышимости, тянулось что-то низкое, будто ветер проходил сквозь пустые сосуды. Безликие держались в стороне, но я все равно знала: они никуда не ушли.

Через некоторое время Лео поднялся, снял с плеч плащ и набросил мне на спину.

Я посмотрела на него.

– Зачем?

– Ночь будет холодной.

– Я не чувствую холода.

– Это не значит, что его нет.

Я кивнула. Он тоже. На этом все закончилось.

Жнец тихо хмыкнул, но ничего не сказал.

Мы устроились прямо у камня: Лео с одной стороны, я с другой, Жнец – между нами, свернувшись темным клубком. Пламя догорало медленно, неохотно, будто и ему хотелось поскорее перестать существовать.

Я закрыла глаза.

Сон пришел почти сразу – но был не сном.

Сначала я услышала смех.

Не здесь. Не в Лесу.

Легкий, звонкий, с тем особенным вздрагиванием на вдохе, какое бывает у детей, еще не научившихся смеяться вполсилы. Потом передо мной проступил свет – мягкий, золотистый, теплый, от которого у меня в груди что-то коротко дернулось… или мне только показалось, что дернулось.

Я стояла – или не стояла, а просто смотрела – посреди летнего поля.

Высокая трава качалась под ветром. Где-то стрекотали кузнечики. Воздух был густой от запаха нагретой земли, цветов и солнца.

Яра сидела на старом пне.

Совсем молодая.

Не та Яра, которую знала я, – с сухой усмешкой, колким словом и глазами, видевшими слишком многое. Эта женщина была все той же – упрямый подбородок, сильные руки, темные волосы, – но лицо ее еще не успело окаменеть. В нем было больше света. И живой усталости. Человеческой.

У ее колен стояла девочка лет пяти или шести.

Тонкая. Черноволосая. С огромными глазами и упрямо вздернутым подбородком. На ней было простое светлое платье, подол которого весь испачкался в траве. Девочка держала в ладонях венок из белых полевых цветов и крутилась, явно не способная простоять спокойно и трех секунд подряд.

– Не вертись, – сказала Яра, пытаясь закрепить у нее на плечах темный платок. – Ты же сейчас все это опять уронишь.

– Не уроню, – торжественно пообещала девочка и тут же уронила венок.

Яра закрыла глаза.

– Конечно.

Девочка рассмеялась, нагнулась, но вместо венка сорвала с земли маленький колокольчик и сунула его Яре под нос.

– Пахнет!

– Удивительно, – сухо отозвалась Яра. – Цветы, как выяснилось, действительно имеют такое свойство.

– Не так, – нахмурилась девочка. – Этот – по-другому.

Яра замерла на полудвижении. Потом медленно взяла цветок и поднесла к лицу.

Улыбнулась.

Совсем чуть-чуть. Так, что это можно было и не заметить, если не смотреть очень внимательно.

– По-другому, значит?

– Угу! А тот был сонный. А тот… – девочка ткнула пальцем куда-то в траву, – был похож на бабушкин сундук.

– Очень лестно для цветка.

– Мам, а можно ты мне тоже сделаешь духи? Настоящие. Как у тебя.

Слово ударило тише, чем ударил бы крик.

Мам.

Яра посмотрела на девочку так, как не смотрела, наверное, больше ни на кого и никогда. Строгость в ее лице не исчезла, но вся стала чем-то иным – заботой, слишком привычной, чтобы выставлять ее напоказ.

– Когда подрастешь, – сказала она. – Маленьким девочкам духи ни к чему.

– А я уже не маленькая!

– Да неужели?

– Да! Я уже большая. Почти.

Яра притянула ее к себе и поправила непослушную прядь у нее за ухом.

– Вот когда станешь совсем большой, – сказала она негромко, – я сделаю тебе такой аромат, что ты с ним нигде не потеряешься. Даже если весь мир решит тебя спрятать.

Девочка серьезно подумала над этим, потом важно кивнула.

– Тогда пусть он будет с ландышем.

– Почему с ландышем?

– Потому что он пахнет так, будто знает дорогу домой.

У меня перехватило дыхание.

Только воздух. Но и этого оказалось достаточно, чтобы я замерла.

Яра уже открыла рот, явно собираясь съязвить, – и в этот миг свет переменился.

Тень легла на траву.

Смех девочки оборвался.

Яра подняла голову.

На краю поля стояли люди. Чужие. Лица их расплывались, не давались взгляду, будто Лес не хотел показывать лишнего. Но я видела, как Яра встала одним быстрым движением, заслоняя собой дочь. Видела, как девочка вцепилась в ее юбку.

– Нет, – сказала Яра.

Всего одно слово.

В голосе звучал страх. Голый, яростный, живой.

Потом все смазалось.

Руки. Крик. Белые цветы, рассыпавшиеся по траве. Маленькая ладонь, выскользнувшая из пальцев Яры. Девочка плакала, но слов я уже не различала – словно сам Лес зажал им рот.

Яра рванулась вперед так, что волосы сорвались с плеч.

Ее удержали.

И вот тут я увидела ее лицо.

Не ведьмы. Не хозяйки хижины. Не саркастичной старухи, знающей цену всем и каждому.

Матери.

Матери, у которой прямо из рук вырвали ребенка.

От этого лица хотелось отвернуться.

Но я не могла.

Яра дернулась еще раз – бесполезно, яростно, до хруста в плечах – и закричала.

Без слов.

И этот беззвучный крик прошел сквозь все видение, как трещина по стеклу.

Мир вокруг него раскололся.

Я открыла глаза.

Ночь. Почти угасший костер. Серый туман между деревьями.

Я лежала, завернувшись в плащ, и смотрела в темноту, не двигаясь.

Слева тихо дышал Лео. Жнец сидел у самого пепла, не моргая, глядя туда, где кончался круг света.

– Ты тоже это видел? – спросила я.

Он не обернулся.

– Да.

– Это была она.

– Да.

Я помолчала.

– У Яры была дочь.

Жнец наконец повернул ко мне голову. В темноте его глаза светились тусклым золотом.

– Была, – сказал он. – Или есть. В Мертвом Лесу с временами вообще не договоришься.

– Ты знал?

Он опустил взгляд на пепел.

– Я много чего знал. Яра не всегда поощряла мои попытки обсуждать ее прошлое. Иногда она предпочитала швыряться в меня ложками.

– Почему она не сказала мне?

– Потому что ты спрашивала не о том, о чем она могла ответить.

Это было до странности справедливо.

Я снова посмотрела в туман.

– Ландыш, – тихо сказала я. – Это ее запах я почувствовала.

– Нет, – ответил Жнец. – Не ее.

Я повернулась к нему.

– А чей?

Кот помедлил.

– Той, для кого обещали сделать аромат, чтобы она не потерялась.

Некоторое время я молчала.

– Она жива?

– Не спрашивай у меня того, чего я сам не хочу знать наверняка, – раздраженно сказал Жнец. И, помолчав, добавил уже тише: – Спи. Если Лес решил показать это, значит, счел нужным. А когда он считает что-то нужным, спорить с ним бесполезно.

Я закрыла глаза снова.

На этот раз сон был черным и пустым.

Когда я проснулась, первым, что я увидела, был свет.

Но в чем странность – он был не серый, не мертвенный, а обычный утренний, холодный, бледный, но настоящий. Он лежал на дощатом полу косыми полосами.

Я села резко.

Под ладонью скрипнула доска.

Доска.

Не земля. Не пепел. Не камень.

Жнец, свернувшийся клубком у печи, приоткрыл один глаз.

– Ну наконец-то, – пробормотал он. – Я уж начал думать, что Лес решил оставить вас себе на память.

Я огляделась.

Небольшая комната. Деревянные стены. Печь. Стол. Лавка. Старый шкаф у стены. Над дверью – связка сухих трав. На подоконнике – глиняная кружка с трещиной у ручки.

У противоположной стены на узкой кровати уже поднимался Лео. Он тоже оглядывался молча, но я видела, как напряглись его плечи.

– Это… – начала я.

– Избушка, – сказал Жнец. – Очень наблюдательно.

– Мы были в Лесу.

– Неужели?

Лео встал, подошел к двери и распахнул ее.

За порогом тянулась знакомая поляна. Невысокий покосившийся сарай. Колода для воды. Старый пень у крыльца. И дальше, за редкими деревьями, уже живой, нормальный лес.

Я поднялась и подошла ближе.

– Это твой дом, – сказала я.

Лео кивнул медленно, словно и сам еще не до конца в это верил.

– Да.

– Мы вышли?

– Похоже на то.

Жнец спрыгнул с печи, важно прошел мимо нас и уселся на пороге.

– Если это мираж, то у него крайне скромная фантазия, – заявил он. – Я ожидал чего-то поинтереснее.

Лео присел у косяка, провел рукой по древесине, потом по полу, посмотрел на следы сапог у порога.

– Настоящий, – сказал он.

Я тоже вышла на крыльцо.

Утро было прохладным. Воздух пах влажной травой, землей и дымом из трубы. После Мертвого Леса все это должно было бы казаться чудом.

Но внутри меня все еще было пусто.

И все же я стояла и вдыхала этот воздух, будто само тело хотело убедиться: да, мир снова существует.

На самой верхней ступеньке крыльца лежал маленький сухой букетик белых цветов, перевязанный выцветшей алой ниткой.

Я наклонилась и подняла его.

Ландыши.

Старые. Высохшие почти до прозрачности. Но запах все еще держался – тонкий, упрямый, почти неуловимый.

Жнец посмотрел на букетик и ничего не сказал.

Лео тоже заметил его.

– Этого вчера не было, – произнес он.

– Нет, – ответила я.

Я держала цветы в руках и смотрела на туман, который уже рассеивался между деревьями.

Где-то очень далеко я понимала: Яра не отпустила нас из Леса с пустыми руками.

– Зайдем, – сказал Лео.

Мы вернулись в дом.

Внутри все было по-прежнему: просто, чисто, по-мужски небогато. На столе лежал нож в потертых ножнах, у стены стояли сапоги, на полке – несколько кружек и старая жестяная банка с чаем. Это место не пыталось понравиться. Оно просто было.

И почему-то именно поэтому казалось надежным.

Лео поставил чайник, будто самым важным делом после выхода из Мертвого Леса было вскипятить воду. Возможно, так и было. Иногда мир спасается не великими решениями, а самыми обычными привычками.

– Что дальше? – спросила я, когда он раздувал огонь в печи.

– Не знаю, – ответил он.

Жнец запрыгнул на стол и сел, обернув лапы хвостом.

– К хижине возвращаться нельзя, – сказал он. – Гордан наверняка ищет вас именно там. Если не сам, то чужими руками. А чужих рук у таких, как он, всегда в избытке.

– Идти в деревню тоже нельзя, – сказал Лео.

– Разумеется. Люди любят сплетни куда больше, чем молчание. Особенно если в сплетнях участвуют драконы, беглые жены и ведьмы.

Я смотрела на пар, поднимающийся из чайника.

– Нам нужно где-то переждать, – сказала я. – Пока не вернутся чувства. Или пока мы не поймем, вернутся ли вообще.

Ни Лео, ни Жнец не ответили сразу.

Это было самым тяжелым: все понимали, что вопрос настоящий. Лес мог взять плату навсегда.

Жнец первым отвел взгляд.

– Вернутся, – сказал он коротко. – Лес жадный, но не жадный до лишнего. Он любит брать, а не хранить. Слишком долго носить в себе чужие чувства ему не интересно: он может забрать для себя самые лакомые кусочки из памяти, а остальное со временем отдаст.

– Ты уверен?

– Нет, – ответил он.

Чай получился крепким и горьким. Мы выпили его. Потом Лео показал мне маленькую комнату за печью, где можно было лечь. Я положила сухой букет ландышей на подоконник и некоторое время смотрела на него, прежде чем задернуть занавеску.