Черный зонтик со звездами. Сборник рассказов 2025

Предисловие

Как прекрасны игры в жизни человека! Играть – значит, проигрывать только в игре, но не в жизни, а выигрывать для души. Вот почему полезно некоторые дела играть, а не делать. Еще более верно играть в творчество – ведь если это игра, то и спросу нет, если что-то в творчестве получается не очень.

Уже долгое время блаженного времени пенсии я играю в писателя. Это приятная игра. Незамысловатая и недорогая. Если время от времени замахиваться в игре на написание какого-нибудь придуманного рассказика, да еще и иллюстрацию нарисовать такую же безыскусную, то за год таких несерьезных произведений наберется на вполне толстенькую книжку – сборник рассказов.

Познав это на себе, заявляю с ответственностью, что писательство – самый доступный вид творчества, не требующий ни ума, ни таланта, ни литературного образования и даже какой-то исключительной грамотности. Пиши и пиши себе, что в голову придет. Уж всяко это лучше кроссвордов профилактики Альцгеймера!

Есть в писательстве и другие прелести. Выразить мысли, чувства, позицию, прикрыться сказочным или фантастическим форматом, чтобы высказаться о чем-то значимом – о жизни, о любви, о детях, о стране и о мире.

В 2025 отчетном году я продолжал писать рассказики и их снова набралось достаточно для сборника, и это буквально моя писательская летопись года.

Ладно! Правду! Есть в таком несерьезном писательстве серьезные моменты – напечатать книгу и дарить ее, подписывая как заправский и взаправдашний писатель. О-о-о! Сколько в этом истинного блаженства!

Призываю всех вас! Переходите из читателей в писателей! Оставьте свой писательский след в нашем мире!

А пока, раз уж вам попалась в руки эта книга, этот сборник рассказов, открывайте и читайте!

Ваш Сергей Александрович Русаков.

Декабрь 2025 года.

Деревня Десна. Новая Москва.

Крахмало-паточный секрет

В первое новогоднее воскресенье было решено побывать в одном примечательном местечке Рязани, куда Романов приехал с женой из Москвы – ведь они провели в этом городе свое детство и юность, стали семьей и родили сына. На прогулку с ними вышла и сестра жены – до сих пор рязанская жительница и учительница в одной из школ.

Упомянутое место было в щедрые хрущевские годы построено с замахом на размах – устроить на окраине Рязани копию Московской выставки достижений народного хозяйства – ВДНХ. Рязанский вариант получился маленький размерами построек, но передавал дух всенародных достижений. Широкая прогулочная аллея, клумбы, фонтан, коляски с мороженым, бочки с квасом, автоматы газированной воды с сиропом, а главное – вдоль аллеи павильоны с выставками. Позднее в павильонах разместили магазины, а местную копию ВДНХ переименовали в Торговый городок, но и при этом местечко не переставало притягивать к себе отдыхающих – ведь мороженое, квас и газировка остались. Правда, появился буфет, ставший подобием кабака, а рядом с бочковым квасом встали пивные бочки, собирая вереницу очередей мужиков. По прошествии смутных времен, когда даже Торговый городок стал развалинами с торговками и торгашами, продающими прямо с асфальта из клетчатых сумок турецкий ширпотреб, между которыми шныряли рэкетиры-смотрители в кожаных куртках и карманники-призраки, одетые как обычные мужики. Настали новые благодатные времена, и местные власти решили вернуть этому историческому месту первоначальные облик малой ВДНХ. Деньги вбухали, и что-то получилось. Люди снова потянулись в это место для отдыха. Новый год и новогодние ёлки добавили ажиотажа.

Супруги Романовы и сестра жены Леднёва прогуливались по ВДНХ и нахваливали старые времена. В детстве они застали лишь второй сезон – Торговый городок. Конечно, получился привычный местечковый фьюжн. На павильонах восстановили первоначальные надписи, вылепленные штукатурным рельефом, но в самих павильона уже успели разместиться магазинчики и ресторанчики – новейшие, модные. Здесь торгуют ароматизированными табаками для кальянов, а здесь иммерсивный ресторан с погружением в атмосферу табачной сказки. В ресторане с портретами великого земляка-поэта звучит смус-джаз с французским вокалом. На павильоне, торгующем табаком, вывеска “Скопинуголь” – в этом райцентре Рязанской области раньше добывали уголь, и по-стахановски давали стране угля. На иммерсионном ресторанчике с кальянной атмосферой выпирала рельефом странная надпись “Алкогольная и крахмало-паточная промышленность”. Коровинский спиртзавод в Михайловском районе раньше был на слуху у обывателя. Недалеко от Лакашинского спиртзавода Романов однажды был в пионерском лагере – там еще пруд с ароматными стоками, где караси клевали на голый крючок. В райцентре Рыбное, городке детства Романова, недалеко от их дома на речке Вожа дымил трубой и сливал в реку вонючий черный ручей местный крахмало-паточный завод, привлекавший местных пацанов как раз патокой – сладким тягучим сиропом, остававшимся от производства крахмала из картошки. Из патоки делали карамельные конфеты. Ползком и перебежками подростки добирались до чанов с патокой, окунали в их жерла прихваченных с собой палки и облизывали сладкую субстанцию прямо с палок. Гоняли их сторожа и рабочие, но никогда не ловили и не били – понимали. Завод, кроме основного производства – крахмала, варил низкосортное пиво и бутилировал газировку “Буратино”. В третьем классе старший брат был на экскурсии, на этом заводе, где им дали по конфетке и по стакану газировки. Младший же ждал следующего учебного года ради также же экскурсии. Это уже в наши времена в патоке нутрициологи распознали кладезь витаминов и минералов, а смесь глюкозы, мальтозы и полисахаридов оказалось безвредной для диабетиков. Однако к этому времени завод, переходя из рук в руки смутных времен, стал лесобазой и пилорамой. С крахмало-паточным заводом Романова связывали воспоминания детства.

Нагулявшись и впечатлившись, поехали в новогодние гости к брату Романова – младшему. Там старший Романов рассказал о впечатлениях о новом Торговом городке и потугах стать хрущевским ВДНХ. Разговор зашел и о павильоне с вывеской про крахмало-паточную продукцию. Сразу же вспомнили свои сладкие экспедиции, и сначала ностальгически заулыбались, а потом замолчали, глядя в глаза друг другу. Хорошо, что жены говорили о своем и не заметили перемен в настроении мужей. Братья о чем-то молчали.

Старший Романов был тогда в четвертом классе, а младший во втором. Сельский быт способствует развитию. Школьные кружки, районная библиотека и свалки с разными полезными вещами типа старых радиоприемников. В свои годы старший уже собрал свой первый детекторный приемник и ловил “Маяк” на растянутую между жердей забора проволочную антенну, принимая сигнал на самодельно сваренный из серы кристалл с функцией диода, нацепив старинные мембранные наушники на светлую вихрастый головенку. Школьные спортивные кружки и уличные футбольно-хоккейные команды. Второклассник младший уверенно стоял на коньках на замерзшей Воже и на зависть друзьям постарше щелчком клюшки поднимал шайбу в полет на уровне головы, по причине чего уверенно играл нападающим. Братья были разные, но были по-братски дружны.

Однажды весной, в мае они собрались за патокой вдвоем. На этот раз решили набрать патоки с собой и угощать друзей из банки. Взяли две стеклянных двухлитровых банки с пластмассовыми крышками и палки с присобленими на конце – притороченные пустые жестяные банки из-под сгущенки. Темнело еще рано, не по-летнему, и браться пошли в рейд, как свечерело. На заводе смена закончилась, а сторожа выйдут лишь в ночь, а сейчас они ужинают под самогоночку – братья все это разведали и знали. В обычном дощатом заборе им были известны все подзаборные лазы и сдвигающиеся доски. Так обычным для всех способом они оказались на территории завода. Было тихо и спокойно и все еще различимо в сумерках.

Вот они – кубометровые цистерны на железных станинах. В них патока. Чем-то громыхнул младший, старший шикнул на него, дескать, потише!

– Это кто там лазит за патокой? – послышался далекий крик сторожа, видно вышел отлить за сторожку и услышал. – Поймаю – уши надеру!

Прокуренный голос мужика приближался. Братья прижались к земле. По цистернам скользнул луч фонаря – судя по яркости, фонарь хороший, железнодорожный. Сердчишки мальчиков затрепетали страхом.

– Сюда! – прошептал старший и метнулся куда-то в сторону, и младший поспешил за братом.

На земле в центре круглой бетонной плиты открытый железный люк колодца. В него и нырнули братья, с трудом и осторожно прикрыв за собой крышку люка. Они оказались в каком-то подземелье. Вдалеке от вертикальной железной лестницы, по которой они спустились, светилась приоткрытая дверь. Мальчишеское любопытство повело их детские ножки в сандаликах к свету – в темноте было страшно, а фонариков они с собой не взяли.

За приоткрытой дверью браться увидели просторное хорошо освещенное лампами помещение. Старший догадался, что это лаборатория. Зимой он с классом был на экскурсии в НИИ пчеловодства – единственном в стране. Там в лабораториях была такая же обстановка – высокие потолки, яркий свет, столы с приборами, микроскопы, а ученые люди ходили в белых халатах как врачи в районной больнице. В этой лаборатории все было почти также, и человек, стоящий к ним спиной, тоже был в белом халате.

– Пойми ты, милый друг! – прозвучал голос человека – видимо, ученого. – Я не могу увеличить дозу питательного раствора! Ты не выдержишь, и снова тебя придется откачивать, и уж давай договоримся, что не в мое дежурство. Давай лучше я тебе снова какую-нибудь сказку почитаю, только ты не переживай так, а то на осциллограмме опять будут кривые, из-за которых меня прошлый раз отругал завлаб.

Ученый шагнул в сторону и склонился над самописцем, пишущая стрелка которого сновала вверх-вниз, оставляя зигзаги колебаний какого-то процесса. На стенде мелькали цветные лампочки и колебались стрелки приборов. Две детских головы, расположившиеся одна над другой в проеме приоткрытой двери, с открытыми ртами застыли в ошеломлении. Тот, с кем разговаривал дежурный ученый, сидел в большой, размером с ведро, стеклянной банке. Это был какой-то как бы осьминог, вернее, это было полупрозрачное студенистое тело с щупальцами внизу, а две из них невероятное существо положило на край банки подобно рукам. Посреди тела этого как бы осьминога располагались три глаза равнобедренным треугольником вершиной вверх. Глаза уродца, кажется, смотрели на пришельцев – на головы братьев в дверях. Трехглазый осьминог затрепыхался. Трубочки и проводки, идущие в банку задергались.

– Ну, что ты разволновался? Сейчас-сейчас я покормлю тебя! – произнес ученый, продолжая разглядывать самописец и приборы. – И хорошо! Я дам тебе немного больше патоки!

Глаза существа теперь глядели на ученого, если можно было именно так понимать движение его необычных, неземных глаз.

– Что? Что ты хочешь мне сказать? – повернул голову к трехглазому ученый. – Сейчас включу модулятор, и поговорим.

Дежурный включил экран какого-то телевизора, и по черному экрану побежали строчки белых букв.

– Что это значит? Какие еще пришельцы? – прочитав что-то на экране задал вопрос ученый. – Это ты пришелец! Пришелец с Марса! Вместе со своими товарищами прибыл на Землю для разведки условий на предмет проживания совместно с людьми. Вам ведь нужен океан? У вас ведь воды почти не осталось? Только в глубоких шахтах, где еще хоть как-то вода еще не остыла и пригодна для жизни вашего вида жизни…

Ученый, кажется, не столько разговаривал с существом, пришельцем, сколько сам с собой, словно повторяя ученые дискуссии и фрагменты научных отчетов и диссертаций. Пришелец строчил строчку за строчкой на экране лабораторного телевизора, но ученый не читал их, увлеченный показаниями приборов.

– Вот ведь как вам повезло, что вы попали в нашу речку, и вас засосало водозаборным насосом, и хорошо, что фильтры были на профилактике, иначе бы всех вас процедило бы как через мясорубку. – ученый улыбнулся, оценив свою шутку и кухонную аналогию. – Повезло, что именно здесь вы нашли свое спасение. Кто бы мог подумать, что отходы от производства крахмала из картофеля точь-в-точь повторяют формулу вашей еды. Па-то-ка! Так эта сладкая тягучая жижа зовется у нас у людей! Получи свою порцию!

Ученый проделал какие-то манипуляции, жидкость в стеклянной банке помутнела, а пришелец, кажется, закатил свои три глаза от удовольствия.

– Ну, что? Нравится наша патока? – ученый одобрительно покачал головой. – Ну, поешь-поешь! А я других покормлю.

Ученый стал открывать брезентовые шторки, расположенные в ряд на стене слева и справа от банки с пришельцем. За шторками оказались точно такие же банки и тоже с пришельцами. Вместе уже знакомым пришельцем их набралось восемь особей. Ученый по очереди включил телеэкраны под каждой из банок, и по ним побежали строчки.

– Что вы все сегодня заладили о пришельцах? Ну, пришельцы! Мы уже привыкли, что вы у нас в гостях, – продолжал разговор больше с сами собой ученый. – Мы для вас целую лабораторию открыли. Штат набрали. В институте пчеловодства построили новый корпус и оборудовали рабочие места для ученых-уфологов. Режим секретности ввели и охрану из КГБ, чтобы американцы ничего не узнали, а узнали бы – несдобровать бы вам!

Ученый остановился у одного из телеэкранов и стал внимательно просматривать написанное одним из пришельцев. Прочитал и вдруг обернулся. Он увидел в дверях две мальчишеских головы. Братья среагировали мгновенно, отпрянув во тьму. Молнией метнулись к лестнице, взлетели по ней наверх и с трудом распахнули крышку люка. Выскочили наружу и побежали, и побежали, что есть ног к лазу в заборе. Прибежав домой, они не сразу зашли в светлую кухню, а постояли в свете из окон и пошептались о чем-то своем.

Именно об этом странном приключении они вспомнили сейчас за новогодним столом, когда обоим за шестьдесят. С того тайного договора под окнами кухни братья ни разу ни слова не произнесли о странной подземной лаборатории на территории крахмало-паточного завода, пришельцах с Марса в банках с патокой, их истории, о которой они узнали из разговора с самим собой дежурного ученого, который, судя по всему, тоже молчал, скрыв произошедшее, дабы не накликать на себя беды от КГБ. В воспоминаниях и старший, и младший братья время от времени возвращались в тот памятный детства. Иногда им казалось, что все это просто могло присниться им, но посмотрев в глаза друг другу, догадывались, о чем этот взгляд и понимали – не приснилось!

5 января 2025 года, воскресенье.

Рязань.

Бритва О. Камова

Олег Камов прожил свою жизнь просто, хотя и бурно. Просто – это тогда, когда еще на третьем курсе военного училища женился на ровеснице из пединститута, а на четвертом у них уже родился сынишка. В гарнизонах жизнь его была тоже простой, а еще родилась дочка. Звание за званием звездочками на погонах шла его простая служба. Бурная ее часть пришлась на войну. Локальную, но все же. Потом снова все потекло просто и притекло к такой же простой пенсии. Как у шведа Уве, у Олега Ивановича Камова появилась не вторая жизнь, а сразу вторая и третья. Он читал лекции в вузе и писал рассказики и сказочки, которые даже умудрялся издавать за свои деньги, потому что ему нравилось дарить эти немудреные книжки родным и знакомым. Можно было бы заметить в этом простом дожитии еще одну непростую составляющую, но скорее такое происходит со всеми стариками. Камов стал понимать некие истины, а некоторые из них будто и не его, и не нужны ему, но вот появлялись в голове и все тут. Иногда Олег Иванович записывал эти мысли в блокнотик, а иногда вставлял в рассказы и сказки, бывало, что и в лекциях упомянет что-нибудь из этаких откровений.

Это не то чтобы беспокоило Окамова, но зачем это ему, он не понимал. Однако беспокойство все же появилось, когда он обратил внимание, что все эти истины и откровения появляются у него не просто так в голове, а когда он бреется по утрам и смотрит на себя в зеркало. Вот тут-то он забеспокоился, потому что у зеркал противоречивая репутация – то не разбей зеркало, иначе несчастья, то не вешай зеркала в детской, то завешивай покрывалом при покойнике.

Именно в тот момент, когда Олег Иванович Окамов уставился на свое отражение в зеркале и поднес бритву к щеке, он вдруг заглянул за спину своего двойника и увидел коридор. Так бывает если встать между зеркалами, обращенными друг к другу отражающими сторонами, но ведь в душевой только одно зеркало! Окамов отвел бритву от лица и обернулся. Вот оно что! Обычно он оставляет открытой стеклянную дверку душевой кабинки, чтобы проветрить от пара, но на этот раз машинально он эту дверку прикрыл, и она отразила комнатку подобно зеркалу, оказавшись строго напротив зеркала над раковиной для умывания. Получилось два коридора, расходящиеся от Окамова, или один бесконечный коридор, в центре которого оказался хозяин квартиры.

Это похоже на шкалу, которую профессор Камов любит приводить в пример соотношений между чем-то и чем-то, он говорит, что человек занимает положение на шкале как флажок – то ближе к одному концу шкалы, то к другому. Например, соотношение добра и зла в человеке.

Взгляд Олега Ивановича был рассредоточен в его задумчивости, но вот он посмотрел на свое отражение в зеркале и сразу же в голове появилась мысль: “Достаточно посмотреть на соседний участок, чтобы понять где в деревне находится твой!”. Эта мысль не была его собственной – он уже научился различать это. Однако мысль была верной, и даже неким образом продолжала его собственные мысли о шкале на лекциях.

Следуя за каким-то предчувствием, Камов обернулся и посмотрел на свое отражение в стекле душевой кабинки. Тут же появилась новая мысль: “Недостаточно знать об одном соседе, чтобы знать с своем месте в деревне. Нужно знать о другом соседе с другой стороны, и тогда определение местоположения будет более точным!”.

Олег Иванович снова рассредоточил взгляд, чтобы не видеть своих отражений, и его собственные мысли отреагировали на мысли чужие: “Если место моего дома в деревне привязано к местам домов соседей с разных сторон моего участка, то мне достаточно сделать привязку лишь к одному из соседей, а привязка к другому не нужна – это лишнее подтверждение, не нужное.

Камов снова повернулся к зеркалу, но посмотрел не на свое отражение прямо перед собой, а в следующее, образованное двойным отражением – оно находилось за первым. Олег Иванович вгляделся во второе отражение себя, и снова появилась мысль: “В отражении отражения отражения исходный объект уже значительно отличается от себя, став меньше и расплывчатее, и можно увидеть нечто более обобщенное об объекте.

Эта мысль поразила Камова неожиданной глубиной – ведь и правда! Он разглядел свое отражение отражения отражения и увидел себя непохожим на себя, и это уже больше соответствовало идее взглянуть на себя со стороны, что-то в нем было незнакомое для самого себя.

Словно ухватив за хвост какую-то идею, Камов вновь обернулся к дверке душевой кабинки и вгляделся в отражение отражения отражения, и тут же прилетела мысль: “Ты все тот же, ты не изменился, остался прежним, но твое отражение, трижды отраженное путает тебя – не верь!”. Олег Иванович замер от догадки, что мысли в собственной голове похожи на его диалоги с кем-то из зеркала и с кем-то из отражающего стекла дверки душа. По телу пробежали мурашки, как если бы из-за ощущения чьего-то присутствия.

Продолжая странный эксперимент, Камов подумал, что он действительно не изменился, но узнал себя лучше, взглянул на себя по-новому, заглянув в два варианта отражения отражения отражения. С одной стороны, не нужно знать о втором соседе, с другой стороны – второй сосед открывает новое о домике зажатом между соседями. Значит, оба знания нужны, даже если одно из них лишнее. Где-то он что-то такое слышал или читал. Это какой-то парадокс или принцип.

Тогда профессор Камов сделал решительный шаг и продолжил эксперимент – он заглянул в третье отражение за спиной первого в зеркале – отражение, отражения, отражения, отражения, отражения. Тут же новая мысль успокоила его: “А ты вполне обычный и при этом хороший человек, а хороших сейчас не так-то много, значит, ты как бы и необычный тоже!”. Олег Иванович задумался и удивился – ведь он никогда раньше не думал так о себе, хотя подобная оценка его самого была вполне справедливой. Это обрадовало и как-то что ли утешило его.

Резко развернувшись, Камов заглянул за спину второго отражения в стекле дверки душа и внимательно рассмотрел третье отражение, которое было отражением отражения отражения отражения отражения. Прилетевшая мысль была иной, нежели недавняя: “Ты не так-то и хорош! В тебе предостаточно дурного в привычках, манерах, отношениях с людьми!”. Странно, но и с этим Олегу Михайловичу пришлось согласиться.

Уловив закономерность и решившись на продолжение, Каков стал поочередно обращать свой взгляд на все более далекое отражение себя исходного, то в веренице отражений в зеркале, то в такой же, но в противоположную сторону в стеклянной дверке душа. С каждым таким удалением от себя в разные стороны он узнавал о себе все более хорошее и все более плохое. Предположив, что продолжение удаления от себя в своих отражениях приближает его к краям шкалы, на одном конце которой он превращается в чистое Добро, а на другом в абстолютное Зло. Это вовремя испугало Олега Ивановича, и он, преодолевая необъяснимое сопротивление, распахнул дверку душевой кабинки. Два коридора отражений, расходящиеся в противоположные стороны, в мгновение пропали, и словно спал с него некий морок.

Камов почувствовал тяжесть в ногах, головокружение, слабость и обессиленность, его пошатывало, руки дрожали мелким тремором. Он не стал бриться, чтобы не обрезаться. Олега Ивановича долго не отпускало впечатление от того, что он узнал о себе в своих крайних положениях на шкале. Наверное, подобное чувствуют те честные к себе люди, которые заявляют о своей тяжелой грешности, и также противно от себя самого тем, кто раздувая гордыню, накручивает спираль своей исключительной, почти ангельской чистоты.

Вскоре, через пару недель Олега Ивановича Камова окончательно оставили все эти противоречивые мнения о себе и он снова стал обычным человеком с обычной судьбой. Правда, теперь в арсенале его мышления появилось правило, требующее все новых и новых подтверждений теорий, идей, гипотез, поскольку, даже будучи лишними, они все равно продолжают дополнять и дополнять картину полезными деталями. Это правило шло вразрез с пресловутым правилом, известным как “Бритва Оккама”.

12 января 2025 года.

Новая Москва. Поселок Мосрентген.

Запах ладана

Место ему досталось необычное – возле ёлки. Старый новый год минул, формальная надобность в ёлках отпала. Утро после крещенской ночи. Утренняя служба, а ёлка в сельской церкви была свежа, нарядна и пахла еловым ароматом. Голубев втянул носом воздух, чуть подавшись к ближайшей ветке с серебряным картонным ангелом на веревочке.

В детстве в их деревенском доме вот точно также наряжали ёлку почти такими же простенькими игрушками и пахла она точно так, как сейчас пахнет эта церковная ёлка. Поворачиваясь на веревочке, серебряный ангел отразил свет от электрической свечи на огромной люстре под сводами, луч скользнул по глазам Голубева, он прикрыл их и… Оказался под ёлкой в своем деревенском детстве. Он был маленьким, а ёлка огромной, и пятилетний мальчик забрался в пространство между ёлкой и стеной. В этом уголке он ощутил сказку.

В комнату вошли дедушка и отец. Мальчика они не видели.

– Сашка! Ты жену-то не речку не пускай! – строго сказал дед. – Вон одна бабка пошла в проруби белье полоскать, а тут прямо под ней лед-то трещиной и пошел, и поплыла бабка в полынью! Орет! Слава Богу, рыбаки набежали, вытащили ее.

– Хорошо! – ответил отец, а мальчик испугался за маму.

Запах ладана вернул Голубева в церковь. Крещенская служба. Утро после ночных купаний в проруби. Сам он никогда на Крещение в прорубь не окунался, да и не ходит никогда на это посмотреть – становилось холодно и страшно за всех этих людей, как когда-то стало страшно за маму. Сейчас все организовано и обустроено образцово – машина скорой помощи, машина МЧС, палатки для переодевания, горячий чай, а кто-то в сторонке отогревается еще более горячим. Пузатые смешные мужики и неприлично полуприкрытые белыми ночнушками тетки. Все это настойчиво крутили по телевизору.