Душа и зомби

Машина плавно тронулась. Никто не говорил. Татьяна дрожала, её душа металась, бросаясь из стороны в сторону жёлтыми всполохами страха. Серые души охранников были неподвижны, как булыжники.

Я смотрел в тёмное стекло, на мелькающие огни вечерней Уфы, и чувствовал, как что-то тяжёлое и необратимое заводится внутри меня, как пружина. Это я всё запустил. Это моё сообщение привело сюда этих людей. Я думал, что раскачаю лодку, заставлю кого-то пошевелиться. Я не думал, что они просто вычерпнут гребца и утопят.

Татьяна на прямую не замешана в моей смерти но она состоит в организации. А все равно жалко, «прости, – мысленно сказал я тёплому, испуганному комку энергии по имени Татьяна. – Но мне нужно знать, куда они тебя везут».

Внедорожник уверенно нырнул в поток машин, покидая центр, направляясь в промзону, где огни редели, а тени от складов становились длиннее и чернее. Охота началась. И я, невидимый и неуловимый, был её невольным загонщиком.

Часть 8. Подвал.

Внедорожник свернул с асфальта на разбитую бетонку, ведущую в лес ангаров и длинных, низких складов. Это была промзона, где свет фар выхватывал из темноты ржавые заборы, горы лома и выцветшие надписи «Осторожно, собаки». Душ вокруг не было видно совсем – ни живых, ни мёртвых. Только пустота, давящая и густая.

Машина остановилась у одного из неприметных складов, похожего на прочие: гофрированный металл, одна тусклая лампочка над воротами. Водитель что-то сказал в рацию, и небольшая калитка в воротах открылась с тихим скрипом.

Татьяну вывели из машины. Она уже не сопротивлялась, шла, опустив голову, её душа стала тусклой и съёжившейся, как погасший уголёк. Меня пронзила очередная волна стыда, но я подавил её. «Она продала меня за пятьсот тысяч», – напомнил я себе, но звучало это уже как оправдание.

Мы вошли внутрь. Сначала – тамбур, пахнущий сыростью и машинным маслом. Затем – огромное, полупустое пространство главного склада. Высоко под потолком горели редкие лампы дневного света, отбрасывая резкие тени от одиноких штабелей ящиков. Всё было в пыли. Но в дальнем конце помещения был виден островок другого порядка: перегородка из гипсокартона, современная дверь, свет из-под неё.

К этой двери и повели Татьяну. Охранник постучал, дождался отклика и втолкнул её внутрь.

Комната была неожиданной. Чистая, почти стерильная. Белые стены, линолеум на полу, кондиционер, тихо гудящий под потолком. Два стола: один с тремя мониторами, принтером и канцелярским хаосом, другой – чистый, только ноутбук и настольная лампа. За первым столом сидел мужчина. Не суровый бандит, а нервный, сухопарый человек в очках с тонкой оправой. Лет сорока. Лицо умное, но измождённое, с постоянной гримасой лёгкого раздражения. Его душа… Она была странной. Не серая и закатанная, как у охранников. Она была цвета старой, выцветшей клавиатуры – грязно-бежевая, вся в мелких, пульсирующих чёрных точках, как статистические погрешности на графике. Тревожная, исступлённо мыслящая, но лишённая какой-либо теплоты.

«счетовод», – сразу понял я.

Он не посмотрел на Татьяну, уставившись в монитор. Говорил отрывисто, голосом, привыкшим к цифрам, а не к людям.

– Татьяна Викторовна. Садитесь. – Он махнул рукой в сторону свободного стула у чистого стола.

Она молча села, сжав сумочку на коленях.

– Объясните, – сказал он, наконец подняв на неё взгляд. Взгляд был острым, как булавка. – Объясните смысл вашего сообщения Альберту. «Взять деньги и уехать». Какие деньги? Куда уехать?

– Я… я ничего не отправляла, – тихо сказала Татьяна.

– Не отправляла? – Счетовод улыбнулся беззубой улыбкой. Нажал пару клавиш, развернул монитор. Там был скриншот того самого Telegram-чата. Моё творение. – Это ваша переписка? Ваш телефон?

Она побледнела, её душа метнулась.

–Да, но… это не я! Может, взломали…

– Взломали? – он перебил её, и в его голосе зазвучало искреннее, почти профессиональное раздражение. – Двухфакторная аутентификация, сложный пароль. Взломали именно в тот момент, когда у вас возникла идея сбежать? Удобно.

– Я не собиралась сбегать! У меня всё есть здесь!

– Вот именно. Всё есть. Квартира в престижном районе, доверенности, процент с операций. Зачем вам «брать деньги и уезжать»? – Он откинулся на стуле, сложил пальцы домиком. – Есть только одна логичная версия. Вы решили урвать последнее, крупное и уйти в закат. С тем уфимцем перестарались, засветились, испугались. Решили, что вас вот-вот накроют. Паника. Глупость.

Я слушал и чувствовал, как во мне закипает нечто новое – не страх, а холодная ярость. Этот сухой червь, этот счетовод, так легко, так логично раскладывал по полочкам чужую жизнь, даже не подозревая, что его расчеты построены на сообщении призрака. Он был идеальной мишенью. Он жил в мире цифр, свято в них верил. Значит, нужно ударить по цифрам.

Пока он продолжал обрабатывать Татьяну, я подошёл к его рабочему столу. Рука сама потянулась к системному блоку под столом. Мне уже не нужно было погружаться с головой. Достаточно было коснуться.

Мир ноликов и единиц вспыхнул перед внутренним взором. Здесь было не так чисто, как в смартфоне. Здесь были слои: операционная система, базы данных, бухгалтерские программы, шифрованные каналы связи. Душа счетовода оставила на всём этом свой отпечаток – болезненный порядок, переходящий в паранойю. Каждая цифра была на своём месте, каждый платёж объяснён служебной запиской.

Идеально.

Я начал искать. Не информацию – след. Место, куда можно было бы вписать ложную цифру, чтобы она выглядела правдой. Нашёл это в журнале внутренних переводов. Были счета «на содержание объектов», «на логистику», «на премиальный фонд». Я выбрал один – «фонд оперативных расходов». И создал в нём новую запись. Не грубо, не «перевод себе». А изящно. Перевод крупной суммы на офшорный счёт, привязанный к сложной, но существующей цепочке фирм-однодневок. Сумму взял солидную – такую, за которую убивают. В графе «назначение платежа» вписал сухой бухгалтерский код, означавший «возмещение потерь по неудавшейся операции». И привязал эту запись к дате операции с Динарой и моим телом. Пусть выглядит так, будто счетовод пытается скрыть провал и страхует свою шкуру.

Работа требовала концентрации. Я чувствовал, как силы снова начинают уходить, как электронный холод просачивается в саму мою суть. Но я дописал. Оставил слабый, почти неуловимый цифровой след, который вёл с этого компьютера прямо к «утечке». След, который должен был быть обнаружен при следующей внутренней проверке. А проверки, судя по уровню паранойи, здесь должны быть часто.

Я отключился. В комнате счетовод как раз заканчивал свою тираду.

–…ваши эмоции никого не интересуют. Вы останетесь здесь, пока не пройдёт аудит всех ваших операций за последний год. Если найдём хоть копейку…

Он не договорил.В дверь постучали. Вошёл один из серых охранников.

–К вам. Начальство. На линии.

Счетовод вздрогнул,его бежевая, пунктирная душа вспыхнула тревожными красными точками. Он кивнул, бросил на Татьяну взгляд, полный обещания разобраться позже, и вышел, прикрыв за собой дверь.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Татьяны и тихим гудением техники. Она сидела, уставившись в пустоту, её душа была тёмно-серым комом безысходности.

А я смотрел на закрытую дверь и думал о том, кто сейчас говорит по телефону с счетоводом. «Начальство». Не Павел Егорович, нет. Кто-то из заместителей. Тот, кому этот нервный человечек с цифрами вместо души отчитывается. Рыба клюнула. И сейчас я заставлю её дернуться так сильно, что на поверхность выйдет кто-то действительно большой.

Мне нужно было подкрепиться. Но вокруг, в этом царстве металла и страха, не было ни одной чистой, белой души. Только тьма, да холод цифр, который я сам теперь носил внутри.

Часть 9. Троица.

Счетовод вернулся через двадцать минут. Выглядел он так, будто его выжали и выбросили на мороз. Лицо было пепельным, губы плотно сжаты. Его душа, та самая бежевая в черный горошек, стала монохромной и рыхлой, как старая школьная резинка. Он даже не посмотрел на Татьяну, прошел к своему столу, упал в кресло и уставился в монитор. Пальцы сами собой потянулись к клавиатуре, замерли, сжались в кулак.

Я понял. Моя запись найдена. Или о ней уже доложили. Система, такая идеальная и параноидальная, среагировала быстрее, чем я рассчитывал. Инкубационный период цифровой заразы оказался короче суток.

В комнату вошел один из серых охранников. Без слов поставил на стол счетовода пластиковый стакан с черным кофе и вышел. Счетовод взял стакан, поднес к губам, не отпил, поставил обратно. Кофе застыл в нем безнадежной лужей.

Затем он снова схватился за мышку, начал лихорадочно кликать, открывать окна, сверять что-то в разных программах. Он пытался найти изъян в собственной системе, понять, откуда ноги растут. Его страх был осязаем и прост: он боялся не наказания, а ошибки в расчетах. Несоответствия. Дисбаланса.

Мне стало почти жаль его. Почти.

Внезапно он замер, уставившись в одно из окон. На экране была схема – ветвистая, цветная. Организационная структура. Он медленно поднял голову и наконец посмотрел на Татьяну. Взгляд был уже другим – не колючим, а оценивающим. Как на ресурс.

– Встать, – сказал он глухо. – Вас повезут.

– Куда? – ее голос сорвался на шепот.

– На разговор. К тем, кто решает.

Охранники появились снова, как по щелчку. Они были все так же безэмоциональны, но в их движениях появилась новая тщательность. Татьяну не просто вывели – ее взяли под локти, точно драгоценный, но опасный груз. Видимо, «те, кто решает», не терпели небрежности.

На этот раз нас погрузили не в внедорожник, а в черный микроавтобус с глухими окнами. Внутри пахло новым пластиком и озоном. Счетовода посадили рядом с Татьяной, лицом к нам. Он не смотрел ни на нее, ни по сторонам. Он смотрел внутрь себя, на свои рушащиеся цифры. Я устроился напротив, в пустоте между сиденьями.

Мы ехали долго. Сначала по промзоне, потом – по широким, почти пустым ночным проспектам. Огни города скользили по тонировке, не проникая внутрь. Мы повернули к реке, проехали по мосту, и я понял, куда нас везут. Старый, еще довоенный, может, даже дореволюционный район. Не трущобы, но не престижное новострое. Солидное, каменное, глухое. Особняки за высокими заборами, посольства, резиденции.

Микроавтобус остановился у чугунных ворот в стиле модерн. Ворота бесшумно разъехались. Мы въехали во внутренний двор, вымощенный брусчаткой. Здание было двухэтажным, из темного кирпича, с узкими, как бойницы, окнами. Ни одного лишнего огня.

Нас встретил не охранник, а пожилой мужчина в темном костюме-тройке, с лицом дворецкого из старых фильмов. Его душа была… странно ровной. Серой, но не тусклой. Как полированный сланец. Он молча кивнул охранникам, взглядом указал на вход. Счетовод вылез первым, поправил очки. Татьяну вывели следом. Я просочился за ними.

Внутри пахло старым деревом, воском для паркета и тишиной. Дворецкий провел нас по длинному, слабо освещенному коридору к двустворчатой дубовой двери. Постучал, выдержал паузу и открыл.

Комната была просторной, но не роскошной. Камин, не горящий. Высокие книжные шкафы с темными корешками. Посредине – массивный стол, похожий на бильярдный, только вместо сукна – темное стекло. За столом сидели трое.

Их души ударили по мне, как три разных климата.

Слева – мужчина лет пятидесяти, в идеально сидящем темно-сером пиджаке. Лицо аскетичное, внимательное. Его душа была похожа на голограмму сложного механизма: шестеренки, рычаги, цифровые потоки, все в холодных сине-зеленых тонах. Все в движении, все на своих местах. Логист. Мозг.

Справа – фигура, от которой у меня внутри все оборвалось. Мужчина под шестьдесят, широкий в кости, в дорогом, но слегка мешковатом костюме. Лицо обветренное, спокойное, с тяжелыми веками. И душа… Ее не было. Вернее, была, но это была дыра. Абсолютно черная, бездонная субстанция, которая не просто не светилась – она поглощала свет вокруг. От нее тянуло холодом глубже, чем от космоса. Это был не цвет, это было отрицание цвета. Авторитет. Сила. Смерть.

И в центре – третий. Мужчина, которого я видел на фото в телефоне у Татьяны. Властное лицо, короткая седая щетка волос, пронзительный взгляд. Павел Егорович. Его душа была похожа на клубок молний, запертых в шаре из стали. Яркая, ослепительная, но абсолютно контролируемая, сконцентрированная в себе. Воля. Центр.

Счетовод замер на пороге, съежившись. Татьяна, кажется, перестала дышать.

Логист, не глядя на вошедших, поднял с стола планшет, провел по экрану.

–Операция «Ночлежка», – сказал он четким, лишенным интонации голосом. – Объект Романов. Изъят, транспортирован в пункт «Бета». Контрольный агент Галимова – нейтрализована, перемещена. Агент-исполнитель Татьяна Викторовна – доставлена для объяснений. Финансовый контролер Иванов, – он кивнул в сторону счетовода, – предоставил отчет. В отчете обнаружена аномалия. Несанкционированная транзакция. Объясните.

Последнее слово он адресовал уже всем троим в комнате, но смотрел на Павла Егоровича.

Павел Егорович медленно перевел взгляд на счетовода – Иванова. Тот попытался что-то сказать, но выдавил только хрип.

–Я… не я… система… проверяю…

–Система не ошибается, – мягко, но непререкаемо произнес Логист. – Ошибаются люди. Или врут.

И тут взгляд Павла Егоровича скользнул по комнате. Прошелся по Татьяне, по счетоводу, по камину… и на миг остановился на мне. Нет, не на мне. Чуть левее. Будто он почувствовал помеху в воздухе, холодок, игру теней. Его стальной шар души дрогнул, выпустил одну молнию в мою сторону.

Но это было ничто по сравнению с тем, что сделал Авторитет.

Тяжелые веки медленно приподнялись. Глаза были обычные, усталые. Но черная дыра его души повернулась. Она не смотрела в мою сторону – она смотрела прямо на меня. И в этой черноте не было ни любопытства, ни злости. Было понимание. Холодное, древнее, абсолютное понимание того, что я такое, что я здесь делаю и почему меня не должно быть видно.

У меня не осталось ни сил, ни мыслей. Я застыл, парализованный этим взглядом из ничто.

Авторитет слегка склонил голову. И едва слышно, губами, которые, казалось, не двигались, произнес слово, прозвучавшее у меня прямо в черепе:

–Призрак.

И глава обрывается. Прошло десять дней.

Часть 10. Чёрная дыра

Слово «призрак» повисло в комнате не мыслью, а реальным звуком. Хриплый, низкий голос, похожий на скрип гравия под колесом. Его произнёс авторитет – тот самый, с чёрной вместо души.

Все замерли. Павел Егорович медленно перевёл на него взгляд. Логист замер с планшетом в руке, его сине-зелёная душа-механизм на секунду остановила шестерёнки. Счётфовод Иванов затаил дыхание. Татьяна перестала дрожать, её страх на миг сменился полным недоумением.

Чёрная дыра, что была вместо души у этого человека, не просто поглощала свет. Она искажала всё вокруг себя. Воздух над его плечом мерцал, как над раскалённым асфальтом, только холодом. Взгляд его обычных, усталых глаз был прикован ко мне. Не сквозь меня, а прямо на меня.

– Вижу тебя, – сказал он уже громче, на весь кабинет. – Тут, у книжного шкафа. Стоишь как столб.

Он говорил просто, без пафоса. Как констатируя факт – в супе плавает лавровый лист.

Логист резко обвёл глазами пустое место у шкафа, потом снова уставился на авторитета.

–Виктор Сергеевич, что вы…

–Молчи, интеллигент, – не повышая тона, оборвал его авторитет. – Дело не твоё. Это моя птица.

Его «птица». Я, тридцатисемилетний призрак юриста, стал чьей-то птицей. Ирония ситуации была настолько чудовищной, что внутри что-то дрогнуло – не страх, а что-то вроде оцепенения.

Павел Егорович сложил руки на столе. Его стальной шар души сжался, молнии внутри затихли, готовые к разряду.

–Объяснись, Виктор.

–Что объяснять? – авторитет хрипло кашлянул, достал из кармана пиджака платок, сплюнул. – У тебя в комнате призрак стоит. Мешается под ногами. Дух, наверное. Не упокоенный какой.

Он говорил о мне как о помехе, сорной кошке, забравшейся в чужой подвал.

–И что он тебе?

–А то, что он не просто дух. Он умный. – Авторитет тяжёлым взглядом водил по мне, будто оценивая товар. – Он проводами шевелит. У Иванова в отчёте цифры переписал. Панику навёл.

Иванов ахнул, его резиновая душа вся покрылась трещинами. Логист мгновенно взглянул на планшет, начал лихорадочно что-то искать. Павел Егорович не шелохнулся, но его глаза сузились.

– Ты уверен?

–Я всегда уверен. У меня глаз, – авторитет ткнул толстым пальдом себе в висок. – Я таких вижу. Он своего тела ищет. Нашего производства.

В комнате воцарилась тишина, настолько густая, что, казалось, её можно потрогать. Даже кондиционер заглох. Все смотрели на пустое место у шкафа, но видели разное: Павел Егорович – проблему, Логист – аномалию, Иванов – кошмар, Татьяна – надежду, может быть.

А авторитет видел меня. И смотрел без страха, без любопытства. Смотрел, как смотрят на инструмент – оценивая, пригоден ли.

–Так что, дух, – обратился он прямо ко мне. Его чёрная дыра слегка качнулась в мою сторону, и я почувствовал лёгкое тянущее ощущение, будто меня тянет в воронку. – Ситуация у тебя простая. Уходи сейчас – и мы тебя не тронем. Будешь искать своё гнилое мясо сам, как умеешь. А оно, между прочим, в холодном ящике лежит. Под землёй. Без меня не найдёшь.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

–Или остаёшься. Работаешь на меня. Тихо, без выебонов. Я тебе – ниточку к телу. Ты мне – пару дел сделаешь. Чистенько. Без шума.

Выбор. Простой как гвоздь. Уйти и потерять единственную зацепку, данную тем, кто видит меня насквозь. Или остаться и стать «птицей» чёрной дыры в человеческом обличье.

Я смотрел на эту троицу. На холодный расчёт Павла Егоровича. На бездушную логику Логиста. И на простую, животную силу авторитета, который даже душу променял на что-то другое. Что хуже?

Детский совет вертелся в голове: «Скажи плохому дяде, что другой дядя плохой». Здесь все дяди были плохими. Но один из них хотя бы говорил со мной прямо.

Я кивнул. Чёрной дыре. Авторитету. Виктору Сергеевичу.

На его лице дрогнул уголок рта. Не улыбка. Скорее – удовлетворение мастера, подобравшего нужный ключ.

–Договорились, – буркнул он. – Теперь вали отсюда. Завтра в десять у Татьяны. Вас всех отвезут. Затем он махнул рукой, будто отмахиваясь от мухи, и повернулся к Павлу Егоровичу.

–Всё, Павел. Разборку заканчивай. Цифры свои поправь. А с духом я сам разберусь. Он моя проблема теперь.

Павел Егорович несколько секунд молча смотрел на него, потом медленно кивнул. Не согласие – принятие факта. Логист хотел что-то сказать, но снова получил ледяной взгляд авторитета и замолчал.

Я отступил к стене, прошёл сквозь неё в коридор. Давление чёрной дыры ослабло. Сердце – или то, что его заменяло – стучало глухо и редко.

Десять дней из сорока. И теперь у меня есть покровитель. Тот, кто видит меня. Кто знает, где моё тело. И чья душа – дыра в самой реальности.

На выходе из особняка я обернулся. В окне кабинета светил только монитор Логиста. И чуть заметное, холодное мерцание чёрной дыры, наблюдавшей за моим уходом.

Завтра в десять. Интересно, что он придумает.