Красная Грива

— Ты точно в порядке? Может, домой? — её тревога искренняя, но ладонь на моей кажется чужеродным грузом.

Я мягко убираю руку, делая вид, что поправляю край футболки.

— Гораздо лучше. И кстати, спасибо за кепку. — я снимаю её, но Артём тут же останавливает:

— Оставь, пока не дойдём. Вернёшь потом.

На душе теплеет — на этот раз от его заботы, которая не требует нарушения границ.

Возвращаемся под сень деревьев. Ника с прежним энтузиазмом собирает наши припасы и устраивает новый привал, снова усаживаясь между мной и Артёмом, как связующее звено.

***

— Я ж тебе говорю, эта Машка на тебя пялится, пока ты не смотришь! — Ника тычет пальцем в Артёма и заливается смехом. — Все видят, как она тебя глазами ест, один ты слепой!

Артём — будто и вправду согретый её бутербродами — лишь улыбается и качает головой.

— Даже если пялится — не интересно. Она городских любит. Слышал, встречалась с кем-то оттуда.

— Но ты-то скоро сам в город уедешь! Вот она и присматривается!

Она поворачивается ко мне:

— Эй, Саш! — Её локоть бодро толкает меня в бок. — А у тебя в городе… парень есть?

Дыхание перехватывает от неожиданности.

— Нет, — выдавливаю, чувствуя, как щёки наливаются жаром. — Не до того было.

— Ага, «учеба»! — она подмигивает с видом всезнайки. — А тебя, бука, хоть кто-то интересовал, кроме красок и холста? — Она снова разворачивается к Артёму, но я чувствую в её вопросе нотку напряжения: будто спросила обо мне, чтобы перекинуть мостик к нему.

— Было дело, — произносит он на выдохе, и мы с Никой застываем в ожидании продолжения. — В прошлом году. Юля из художественной школы.

— И что, не срослось? — спрашиваю осторожно.

Артём смотрит куда-то в сторону, его лицо напряжено.

— Она… всё время пыталась что-то доказать. Всем вокруг. Хотела, чтобы мы были «идеальной парой». А мне не нужен был этот цирк. Она считала мою тишину слабостью. Мы не поняли друг друга.

Улыбка Ники тает. Она наклоняется и ободряюще толкает его плечом:

— Ну и фиг с ней! Зато ты рисуешь — огонь. Вот твоя Юля с этим не смирилась — её проблема.

Он молчит. Но уголок губ дёргается.

— Эй, погоди-ка, — продолжает Ника. — А это не та Юлька, которая дочь Петровны?

— Она, — вздыхает Артём, почему-то пряча глаза.

— Да ну! Ты с ума сошёл?

— А что такого? — вклиниваюсь я.

— Да вся семейка Екатерины Петровны — сущий кошмар всей деревни! — объясняет Ника. — Её старший сын, Матвей, вечно пьяный, а сама Петровна ходит, словно все кругом ей должны.

— Ну, Юля-то не живёт с семьёй, — пытается оправдаться Артём. — Переехала в городской интернат. Даже на лето не приезжала.

— Что только подтверждает: семейка не самая приятная, — заключает Ника.

— Тебя они хотя бы не достают, как Веру… — Артём обрывает себя, мельком взглянув на меня.

Ника смотрит на него с удивлением — явно чего-то не знала.

— О чём ты? — в моём голосе сквозит нарастающая тревога.

Он снова отворачивается к реке.

— Эта Екатерина Петровна. Она твоей бабушке не друг. Завидует. Моя мама с ней общалась до того как… — Он запнулся. — До того, как мы узнали твою бабушку лучше. — Поднимает на меня глаза — и вглядывается так пристально, что я буквально ощущаю чужую боль. Где-то глубоко в груди что-то сжимается. Странно и непривычно, словно на мгновение заглянула в его душу.

— Я слышала, она одна с тремя детьми осталась. После того как её мужа, дядь Пашу, нашли при… странных обстоятельствах… — Ника говорит тише и всё менее уверенно.

Артём подхватывает:

— Непонятно было, от чего умер. Потом сказали — сердечный приступ.

— А почему «при странных»? — не удерживаюсь от вопроса.

— Он просто сидел на лавочке с открытыми глазами. Не сразу поняли, что мёртв… — Артём замолкает, вглядываясь в воду. — Его старший сын, Матвей, нашёл его таким.

Мы с Никой безмолвно просим его продолжить.

— Дядь Паша на рыбалку ходил мимо дома твоей бабушки. И иногда то крысу дохлую на крыльцо кинет, то камнем в окно швырнёт. Личные счёты были. А потом — бац — и он умер. Конечно, многие на твою бабушку подумали. Что это она его прокляла.

Он тут же, почти торопливо, добавляет:

— Во что я, конечно, не верю.

Выдерживаю паузу, позволяя его словам отстояться в моей голове.

— А почему он так к бабушке относился?

— Я точно не знаю, — Артём убирает пальцами чёрную прядь, падающую на глаза — но говорят, она отказалась сделать то, о чём он просил. Вряд ли что-то хорошее.

— Ясно, — выдыхаю и смотрю на Нику. Она так шокирована, что просто сидит с приоткрытым ртом.

Я подбираю маленькую сухую ветку и принимаюсь водить ею по камешкам. Как обычно. Кажется, большую часть жизни я провожу у себя в голове. И сейчас, после такой беседы, мне отчаянно хочется обратно — в свою тихую, привычную раковину, где можно всё обдумать в одиночестве.

***

Обратная дорога ощущается иначе. Та же тропинка кажется прохладнее, темнее, будто лес впитал в себя тяжесть наших мыслей. Ника идёт уже не так шумно, а Артём… Артём выглядит почти бодрым. То ли потому, что выговорился, то ли от непривычной тишины Ники.

Она теперь идёт позади, и я буквально спиной чувствую бурю в её голове. Кажется, мой рюкзак стал вдвое тяжелее от груза чужих и невысказанных мыслей.

— О чём думаешь? — спрашиваю, слегка оборачиваясь.

— А? Ни о чём… Пустота. — Ну да, конечно. Решаю разрядить обстановку.

— Ника, а твой любимый цвет — жёлтый?

— Не только! Ещё фиолетовый. И ярко-зелёный, как сочная трава.

— Хм… И мне нравится зелёный, но не яркий. А как этот лес.

Мы одновременно поднимаем головы. Ветки елей сплетаются в плотный полог, пропуская лишь редкие лучи солнца. Провожу ладонью по влажному папоротнику у края тропы. Сколько оттенков… В городе зелёный был один — как на светофоре или выцветшей скамейке в парке. А здесь — целая палитра. И я наконец понимаю, что имела в виду бабушка, говоря: «Природа лучше знает, как сделать красиво. Люди же в основном портят».

— А мой любимый цвет — чёрный.

Артём выдёргивает нас из мыслей и мы с улыбками переглядываемся. Ника старается скрыть внезапно нахлынувшее веселье.

— Правда? Ни за что бы не подумала! — Она оскаливается во все тридцать два зуба.

Артём — в чёрных шортах, чёрной футболке и чёрных кедах — разворачивается и идёт задом наперёд, глядя на нас. Мы не можем сдержать улыбок, и он всем видом старается показать, что ничего смешного не произнёс — даже глаза закатывает с преувеличенным безразличием. Но я замечаю, как упрямо дрожит уголок его рта. Сдержать улыбку у него так и не выходит.

Мы выходим из леса раньше, чем я ожидала. И только ступаем на полянку, я вздрагиваю от внезапного визга Ники — такого пронзительного и восторженного, что сердце на мгновение замирает.

— Ааа! Какие красивые! — она рвётся вперёд. Лишь через секунду я различаю, что именно привлекло её внимание. Целая поляна диких лилий её любимого, жёлтого цвета.

Конечно, она тут же достаёт телефон и начинает снимать. Вертит аппарат во всех направлениях, снимает цветы крупным планом, себя на их фоне, нас в отдалении. И всё это — секунд за тридцать.

Пока она погружена в творческий процесс, я тихо обращаюсь к Артёму:

— Мы же не проходили здесь утром?

— Нет, — так же тихо отвечает он, не поворачивая головы. — Я немного изменил маршрут.

Только тогда до меня доходит: он сделал это нарочно. Знал об этой поляне.

— Удивительное совпадение, — замечаю с ноткой иронии в голосе. — Только что обсуждали цвета, и вот — целое жёлтое поле.

— Да, — соглашается он без тени улыбки. — Совпадение.

Но у меня внутри теплеет. Он специально привёл нас сюда. Для неё.

Ника стрелой подлетает к нам:

— Давайте сфотографируемся вместе! Мне нужно фото на память!

Я не отказываюсь, в отличие от Артёма, явно не обрадованного перспективой. Но Ника уже устанавливает телефон на пне, включает таймер и устраивает нас посреди цветущего поля.

Разглядывая получившийся снимок, я ловлю себя на мысли, что хочу сохранить его навсегда. На экране — наше залитое солнцем трио на фоне жёлтых лилий. И меня накрывает странное, щемящее чувство — будто я только что положила в карман не просто картинку, а маленькое сокровище.

Оставшуюся дорогу Ника говорит о цветах и о том, что их не стоит срывать, особенно дикие. «Потому что сорвав, они порадуют тебя всего несколько дней, а вот если оставить, то будут радовать всех, кто проходит мимо».

Когда вдалеке показывается бабушкин дом, на меня внезапно накатывает тревога. Чем ближе мы подходим, тем сильнее сжимается сердце — будто сама атмосфера вокруг дома сгустилась и потемнела.

Выйдя на нашу улицу, Артём сразу сворачивает к своему дому.

— Позже увидимся, — бросает он через плечо и захлопывает калитку.

— Пока, Артём! Любитель чёрного! — кричит ему вдогонку Ника.

Я не успеваю вымолвить и слова — взгляд скользит вдаль, где к дому приближается бабушка. Она движется медленно, устало волоча ноги, с холщовой сумкой в руке. И даже на этом расстоянии видно, как сгорблены её плечи.

Ника тоже это замечает. Улыбка мгновенно сходит с её лица.

— Что это у неё с рукой? — тихо спрашивает она.

Сердце уходит в пятки. Бабушка прижимает к себе одну руку — та красная и опухшая. Я бросаюсь к ней, потеряв по пути кепку Артема.

— Бабушка! Что случилось?!

— А, ничего, Шурочка, — она пытается отмахнуться здоровой рукой. — Поскользнулась на мокрой траве, неудачно упала.

— Срочно домой! Нужен лёд! — в моём голосе дрожит паника.

Ника, не раздумывая, берёт у неё сумку. Я бережно беру бабушку под локоть здоровой руки. На другой уже проступает багровеющий синяк, а кисть пугающе распухла. Ничего себе падение.

Мы медленно движемся к калитке. Ника, уже подхватившая кепку, бросается вперёд, чтобы открыть нам дверь.

— Девочки, да не беспокойтесь вы так, — бабушка пытается улыбнуться, но боль заставляет её морщиться. — Ходить-то я могу.

Но даже сейчас, сквозь боль, её улыбка тёплая и лучистая. И от этого становится ещё тревожнее.

Льда в морозилке не оказывается, и я, недолго думая, хватаю пакет с замороженным мясом, оборачиваю его полотенцем и прикладываю к распухшему месту. Бабушка слегка морщится.

— Шурочка, сбегай-ка в мою кладовую. Принеси две баночки с травами: самую большую слева и ту, что с надписью «календула».

Я спешу выполнить просьбу, но на пороге кладовой мешкаюсь. В памяти всплывает отражение в маленьком зеркале… Но тревога за бабушку оказывается сильнее. Я резко открываю дверь. К моему облегчению, зеркала на прежнем месте нет.

Быстро отыскав банки, возвращаюсь на кухню.

— Что с ними делать?

Ника уже хлопочет у плиты — ставит чайник.

— Смешай по половине горсти в миске и залей крутым кипятком, — поясняет бабушка. — Будем компресс делать.

Мы с Никой действуем слаженно, как настоящая команда. На все наши попытки уговорить вызвать скорую бабушка лишь качает головой: «Перелома нет, справимся сами. Вместе».

Так мы и делаем.

Когда все хлопоты остаются позади, бабушка предлагает выйти во двор. «Перевести дыхание». Там, в самом центре, как всегда, стоит старая костровая чаша, в которой нередко по вечерам горит огонь. Это место для неё особенное — не просто костёр, а источник света и силы. Помню, в детстве она разжигала его почти каждый вечер, бросая в огонь пучки душистых растений, пока мы с ней занимались своими делами: я топила куклу в бочке с водой, а она перебирала ягоды или сушила коренья.

В этот раз огонь в чаше зажигаю я. Мы с Никой присаживаемся рядом на самодельную скамейку. Бабушка устраивается на своём низком табурете у самого огня, и привычным движением бросает в пламя охапку сушёного белого шалфея — своего любимого. Огонь вспыхивает ярче, и лицо Ники озаряется живым любопытством и тихим восторгом.

— Шалфей очищает тело и пространство от негатива, — произносит бабушка, и у меня складывается впечатление, будто мы попали в тайную школу магии.

Ника, завороженная её словами, придвигается ближе.

— Он возвращает силы, — продолжает бабушка, и её глаза лукаво блестят в отсветах пламени, — особенно тем, у кого их от природы много. — Она намеренно задерживает на нас взгляд, и мне кажется, я почти физически чувствую, как Ника сгорает от любопытства.

— А есть травы, которые… успокаивают ум? — почти шёпотом выдыхает она, и в голосе слышится неподдельная, детская надежда.

— А то как же! Мелисса, мята и ромашка — успокаивают и хороший сон дарят. Я тебе дам немного, сама собирала.

— Ой, спасибо!

— А ещё, — продолжает бабушка, — у меня есть магические камни, заряженные. Тоже подарю тебе один. Аметист называется.

— Кстати, он фиолетовый, — вставляю я. — Тебе точно понравится.

Ника сияет. Она улыбается так, будто ей подарили не камень, а целую вселенную возможностей.

— Ну что, куда ходили? Я видела, вы Артёмку с собой взяли?

Мы с Никой переглядываемся.

— Ходили к Ведьминому камню… — отвечаю я. — Так вроде он называется.

— А-а-а… — Бабушка одобрительно кивает, а потом понижает голос до шёпота. — Ну что? Почувствовали что-нибудь?

Я мешкаюсь, бросив осторожный взгляд на Нику.

— Вибрацию… и холод от камня… — начинаю нерешительно. — И… кое-что ещё.

— Так-так-так, — бабушка наклоняется чуть ближе, её глаза блестят в огне.

— Я… Я упала в обморок. — На её лице отражается острая тревога, которую она тут же пытается скрыть, чтобы я продолжила. — Слышала голоса на берегу. И видела костёр в ночи.

Боковым зрением я замечаю, как Ника поднимает на меня взгляд. Бабушка медленно кивает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.