Человек-невидимка
– Лучше бы сразу прижечь рану, – сказал мистер Хакстерс, – в особенности если воспалится.
– Я пристрелила бы её! – сказала одна из женщин.
Вдруг собака снова зарычала.
– Давайте вещи! – послышался сердитый голос, и на пороге появился незнакомец, закутанный, с поднятым воротником и в низко надвинутой шляпе. – Чем скорее вы внесёте их, тем лучше, – продолжал он.
По свидетельству одного из очевидцев, он успел переменить перчатки и брюки.
– Сильно она вас искусала, сударь? – спросил Фиренсайд. – Очень это мне неприятно, что моя собака…
– Пустяки, – ответил незнакомец. – Даже следа никакого нет. Поторопитесь-ка лучше с вещами.
Тут он, по утверждению мистера Холла, выругался вполголоса.
Как только первую корзину внесли по его указанию в гостиную, незнакомец нетерпеливо принялся её распаковывать, без зазрения совести разбрасывая солому по ковру миссис Холл. Он начал вытаскивать из корзины бутылки – маленькие пузатые пузырьки с порошками, небольшие узкие – с разноцветной или бесцветной жидкостью, изогнутые склянки с надписью «Яд», круглые бутылки с тонким горлышком, большие бутылки из зелёного и белого стекла, бутылки со стеклянными пробками и вытравленными на них надписями, бутылки с притёртыми пробками, с деревянными затычками, из-под вина и прованского масла. Все эти бутылки он расставил рядами на комоде, на каминной доске, на столе, на подоконнике, на полу, на этажерке – всюду. В брэмблхёрстской аптеке не набралось бы и половины такой уймы бутылок. Получилось внушительное зрелище. Он распаковывал корзину за корзиной, и во всех были бутылки. Наконец все ящики и корзины опустели, а на столе выросла гора соломы; кроме бутылок, в корзинах оказалось ещё немало пробирок и тщательно завёрнутые весы.
Освободив все корзины, незнакомец отошёл к окну и немедля принялся за работу, не обращая ни малейшего внимания на кучу соломы, на потухший камин, на ящик с книгами, оставшийся на улице, на чемоданы и остальной багаж, который был уже внесён наверх.
Когда миссис Холл подала ему обед, он был так поглощён своей работой – переливанием по каплям жидкости из бутылок в пробирки, – что даже не заметил её присутствия. И только когда она убрала солому и поставила поднос на стол, быть может, несколько более шумно, чем раньше, так как её взволновало плачевное состояние ковра, он быстро взглянул в её сторону и тотчас отвернулся. Она успела заметить, что он был без очков: они лежали возле него на столе, и ей показалось, что его глазные впадины необычайно глубоки. Он надел очки, повернулся и посмотрел ей в лицо. Она собиралась уже высказать своё недовольство по поводу соломы на полу, но он предупредил её.
– Я просил бы вас не входить в комнату без стука, – сказал он с необычайным раздражением, которое, видимо, легко вспыхивало в нём по малейшему поводу.
– Я постучалась, но, должно быть…
– Быть может, вы и стучали. Но во время моих исследований – исследований чрезвычайно важных и необходимых – малейшее беспокойство, скрип двери… Я попросил бы вас…
– Конечно, мистер. Если вам угодно, вы можете запирать дверь на ключ. В любое время.
– Очень удачная мысль! – сказал незнакомец.
– Но эта солома, сударь… Осмелюсь заметить…
– Не надо! Если солома вас беспокоит, поставьте её в счёт. – И он пробормотал про себя что-то очень похожее на ругательство.
Он стоял перед хозяйкой с воинственным и раздражённым видом, держа в одной руке бутылку, а в другой – пробирку, и весь его облик был так странен, что миссис Холл смутилась. Но она была особа решительная.
– В таком случае, – заявила она, – я бы хотела знать, сколько вы полагаете…
– Шиллинг. Поставьте шиллинг. Я думаю, этого достаточно?
– Хорошо, пусть будет так, – сказала миссис Холл, принимаясь накрывать на стол. – Конечно, если вы согласны…
Незнакомец отвернулся и сел спиной к ней.
До самого вечера он работал, запершись на ключ и, как уверяла миссис Холл, почти в полной тишине. Только один раз послышался стук и звон стекла, как будто кто-то толкнул стол и с размаху швырнул на пол бутылку, а затем раздались торопливые шаги по ковру. Опасаясь, уж не случилось ли чего-нибудь, хозяйка подошла к двери и, не стуча, стала прислушиваться.
– Ничего не выйдет! – кричал он в ярости. – Не выйдет! Триста тысяч, четыреста тысяч! Это необъятно! Обманут! Вся жизнь уйдёт на это! Терпение! Легко сказать! Дурак, дурак!
Тут кто-то вошёл в трактир, послышались тяжёлые шаги, и миссис Холл должна была волей-неволей отойти от двери, не дослушав.
Когда она вернулась, в комнате снова было совсем тихо, если не считать слабого скрипа кресла и случайного позвякивания бутылок. Очевидно, незнакомец снова принялся за работу.
Когда она принесла чай, то увидела в углу комнаты, под зеркалом, разбитые бутылки и золотистое, небрежно вытертое пятно. Она обратила на это его внимание.
– Поставьте всё это в счёт, – огрызнулся он. – И, ради бога, не мешайте мне! Если я причиняю вам какой-нибудь убыток, ставьте в счёт. – И он снова принялся делать пометки в лежавшей перед ним тетради…
– Знаете, что я вам скажу? – таинственно начал Фиренсайд; разговор происходил вечером того же дня в пивной.
– Ну? – спросил Тедди Хенфри.
– Этот человек, которого укусила моя собака… Ну, так вот: он чернокожий. По крайней мере, ноги у него чёрные. Я это заметил, когда собака порвала ему штаны и перчатку. Можно было ожидать, что сквозь дыры будет видно розовое тело, правда? Ну а на самом деле ничего подобного. Одна только чернота. Верно вам говорю: он так же чёрен, как моя шляпа.
– Господи помилуй! – воскликнул Хенфри. – Вот тебе на! А ведь нос-то у него самый что ни на есть розовый.
– Так-то оно так, – сказал Фиренсайд, – это верно. Только вот что я тебе скажу, Тедди. Малый этот пегий: где чёрный, а где белый, пятнами. И он этого стыдится. Он вроде какой-нибудь помеси, так сказать, разномастный, только масти, вместо того чтобы перемешаться, пошли пятнами. Я и раньше слышал о таких случаях. А у лошадей это бывает сплошь и рядом, спроси кого хочешь.
Глава IV. Мистер Касс интервьюирует незнакомца
Я так подробно изложил обстоятельства, сопровождавшие приезд незнакомца в Айпинг, для того, чтобы читателю стало понятно всеобщее любопытство, вызванное его появлением. Что же касается его пребывания там до знаменательного дня клубного праздника, то на этом, за исключением двух странных происшествий, можно почти не останавливаться. Иногда у него бывали столкновения с миссис Холл на хозяйственной почве, из которых постоялец всегда выходил победителем, тотчас же предлагая дополнительную плату, и так продолжалось до конца апреля, когда у него стали обнаруживаться первые признаки безденежья.
Холл недолюбливал его и при всяком удобном случае повторял, что надо от него избавиться, но неприязнь эта выражалась главным образом в том, что Холл старался по возможности избегать встреч с постояльцем.
– Потерпи до лета, – урезонивала его миссис Холл. – Начнут съезжаться художники, тогда посмотрим. Он, конечно, нахал, не спорю, но зато аккуратно платит по счетам, этого у него отнять нельзя, что ни толкуй.
Постоялец в церковь не ходил и не делал никакого различия между воскресеньем и буднями, даже одевался и то всегда одинаково. Работал он, по мнению миссис Холл, весьма нерегулярно. В иные дни он спускался в гостиную с раннего утра и работал подолгу. В другие же вставал поздно, расхаживал по комнате, целыми часами громко ворчал, курил или дремал в кресле у камина. Сношений с внешним миром у него не было никаких. Настроение его по-прежнему оставалось чрезвычайно неровным: по большей части он вёл себя как человек до крайности раздражительный, а несколько раз у него были припадки бешеной ярости, и он швырял, рвал и ломал всё, что попадалось под руку. Казалось, он постоянно находится в чрезвычайном возбуждении. Он всё чаще разговаривал вполголоса с самим собой, но миссис Холл ничего не могла понять, хотя усердно подслушивала.
Днём он редко выходил из дому, но в сумерки гулял, закутанный так, что его лица нельзя было увидеть – всё равно, было ли на дворе холодно или тепло, и выбирал для прогулок самые уединённые тропинки, затенённые деревьями или ограждённые насыпью. Его тёмные очки и страшное забинтованное лицо под широкополой шляпой иногда пугали в темноте возвращавшихся домой рабочих; а Тедди Хенфри однажды, выйдя, пошатываясь, из трактира «Красный камзол» в половине десятого вечера, чуть не умер со страху, увидев похожую на череп голову незнакомца (тот гулял со шляпой в руке). Детям, увидевшим его в сумерках, ночью снились страшные сны. Мальчишки терпеть его не могли, и он их тоже; трудно сказать, кто кого больше не любил, но, во всяком случае, неприязнь была взаимная и очень острая.
Нет ничего удивительного, что человек такой поразительной наружности и такого странного поведения доставлял жителям Айпинга обильную пищу для разговоров. Относительно его занятий мнения расходились. Миссис Холл в этом деле была весьма щепетильна. На вопрос, что он делает, она обыкновенно отвечала с большой торжественностью, что он занимается «экспериментальными исследованиями», – эти слова она произносила очень медленно и осторожно, точно боясь оступиться. Когда же её спрашивали, что это означает, она говорила с оттенком некоторого превосходства, что это известно всякому образованному человеку, и поясняла: «Он делает разные открытия». С её постояльцем произошёл несчастный случай, рассказывала она, руки и лицо его потеряли свой естественный цвет, а так как он человек весьма чувствительный, то старается не показываться в таком виде на людях.
Но за спиной миссис Холл распространялся упорный слух, что её постоялец – преступник, который скрывается от правосудия и старается с помощью своего удивительного наряда сбить с толку полицию. Впервые эта догадка зародилась в голове у мистера Тедди Хенфри. Впрочем, ни о каком сколько-нибудь громком преступлении, которое имело бы место за последние недели, не было известно. Поэтому мистер Гоулд, школьный учитель, несколько видоизменил эту догадку: по его мнению, постоялец миссис Холл был анархист, занимающийся изготовлением взрывчатых веществ, и он решил посвятить своё свободное время слежке за незнакомцем. Слежка заключалась главным образом в том, что при встречах с незнакомцем мистер Гоулд упорно глядел на него и расспрашивал о нём людей, которые никогда его не видели. Тем не менее мистеру Гоулду не удалось ничего узнать.
Было много сторонников версии, выдвинутой Фиренсайдом, что незнакомец пегий или что-нибудь в этом роде. Так, например, Сайлас Дэрган не раз говорил, что если бы незнакомец решился показывать себя на ярмарках, то нажил бы состояние, и даже ссылался на известный из Библии случай с человеком, зарывшим свой талант в землю. Другие считали, что незнакомец страдает тихим помешательством. Этот взгляд имел то преимущество, что разом объяснял всё.
Кроме стойких приверженцев этих основных течений в общественном мнении Айпинга, были люди колеблющиеся и готовые на уступки.
Жители графства Суссекс мало подвержены суеверию, и первые догадки о сверхъестественной природе незнакомца появились лишь после апрельских событий, да и то этому верили одни женщины.
Но каковы бы ни были мнения о незнакомце отдельных жителей Айпинга, неприязнь к нему была всеобщей и единодушной. Его раздражительность, которую мог бы понять горожанин, занимающийся умственным трудом, неприятно поражала уравновешенных суссекских жителей. Яростная жестикуляция, стремительная походка, ночные прогулки, когда он неожиданно в темноте выскакивал из-за угла в самых безлюдных местах, бесцеремонное пресечение всех попыток вовлечь его в беседу, страсть к потёмкам, побуждавшая его запирать двери, спускать шторы, тушить свечи и лампы, – кто мог бы примириться с этим? Когда незнакомец проходил по улице, встречные сторонились его, а за его спиной местные шутники, подняв воротник пальто и низко надвинув шляпу, подражали его нервной походке и загадочному поведению. В то время пользовалась популярностью песенка «Человек-призрак». Мисс Стэтчел спела её на концерте в школе – сбор пошёл на покупку ламп для церкви; и после этого, как только на улице появлялся незнакомец, тотчас же кто-нибудь начинал насвистывать – громко или тихо – мотив этой песенки. Даже запоздавшие ребятишки, спеша вечером домой, кричали ему вслед: «Человек-призрак!» – и мчались дальше, замирая от страха и восторга.
Касс, местный врач, сгорал от любопытства. Забинтованная голова вызывала в нём чисто профессиональный интерес; слухи же о тысяче и одной бутылке возбуждали его завистливое почтение. Весь апрель и май он искал случая заговорить с незнакомцем. Наконец не выдержал и накануне Троицы решил пойти к нему, воспользовавшись как предлогом подписным листом в пользу сиделки местной больницы. Он был поражён, узнав, что миссис Холл не знает имени своего постояльца.
– Он назвал себя, – сказала миссис Холл (это утверждение было лишено всякого основания), – но я не расслышала.
Ей неловко было сознаться, что постоялец и не думал называть себя.
Касс постучал в дверь гостиной и вошёл. Оттуда послышалась невнятная брань.
– Прошу извинения за то, что вторгаюсь к вам, – проговорил Касс, после чего дверь закрылась и дальнейшего разговора миссис Холл уже не слышала.
В течение десяти минут до неё долетал только неясный гул голосов; затем раздался возглас удивления, шарканье ног, грохот отброшенного стула, отрывистый смех, быстрые шаги, и на пороге появился Касс, бледный, с вытаращенными глазами. Оставив дверь открытой и не взглянув на хозяйку, он прошёл по коридору, спустился с крыльца и быстро зашагал по улице. Шляпу он держал в руке. Миссис Холл зашла за стойку, стараясь взглянуть через открытую дверь в комнату постояльца. Она услышала негромкий смех, потом шаги. Со своего места она не могла видеть его лица. Потом дверь гостиной захлопнулась, и всё стихло.
Касс направился прямо к викарию Бантингу.
– Скажите, я сошёл с ума? – произнёс он отрывисто, едва войдя в скромный кабинет викария. – Похож я на помешанного?
– Что случилось? – спросил викарий, кладя раковину, заменявшую ему пресс-папье, на листы своей очередной проповеди.
– Этот субъект, постоялец Холлов…
– Ну?
– Дайте мне выпить чего-нибудь, – сказал Касс и опустился на стул.
Когда Касс несколько успокоился с помощью стакана дешёвого хереса – других напитков у добрейшего викария не бывало, – он стал рассказывать о своей встрече с незнакомцем.
– Вхожу, – начал он задыхающимся голосом, – и прошу подписаться в пользу сиделки. Как только я вошёл, он сунул руки в карманы и плюхнулся в кресло. «Вы интересуетесь наукой, как я слышал?» – начал я. «Да», – ответил он и фыркнул. Всё время фыркал. Простудился, должно быть. Да и не мудрено, раз человек так кутается. Я стал распространяться насчёт сиделки, а сам озираюсь по сторонам. Повсюду бутылки, химические препараты. Тут же весы, пробирки, и пахнет ночными фиалками. Не угодно ли ему подписаться? «Подумаю», – говорит. Тут я прямо спросил его, занимается ли он научными изысканиями. «Да», – говорит. «Длительные изыскания?» Его злость взяла. «Чертовски длительные!» – выпалил он. «Вот как?» – говорю я. Ну, тут и пошло. Он уже раньше весь так и кипел, и мой вопрос был последней каплей. Он получил от кого-то рецепт, чрезвычайно ценный рецепт; для какой цели, этого он не может сказать. «Медицинский?» – «Чёрт побери. А вам какое дело?» Я извинился. Он снисходительно фыркнул, откашлялся и продолжал. Рецепт он прочёл. Пять ингредиентов. Положил на стол, отвернулся. Вдруг шорох: бумажку подхватило сквозняком. Каминная труба была открыта. Пламя вспыхнуло, и не успел он оглянуться, как рецепт сгорел и пепел вылетел в трубу. Бросился к камину – поздно. Вот. Тут он безнадёжно махнул рукой.
– Ну?
– А руки-то и нет – пустой рукав. «Господи, – подумал я, – вот калека-то! Вероятно, у него деревянная рука и он её снял. И всё-таки, – подумал я, – тут что-то неладно. Как же это рукав не повиснет, если в нём ничего нет?» А в нём ничего не было, уверяю вас. Совершенно пустой рукав, до самого локтя. Я видел, что рукав пуст, и, кроме того, прореха светилась насквозь. «Боже милосердный!» – воскликнул я. Тогда он замолчал. Уставился своими синими очками сначала на меня, потом на свой рукав.
– Ну?
– И всё. Не сказал ни слова, только глянул на меня и быстро засунул рукав в карман. «Я, кажется, остановился на том, как рецепт сгорел?» Он вопросительно кашлянул. «Как это вы, чёрт возьми, умудряетесь двигать пустым рукавом?» – спросил я. «Пустым рукавом?» – «Ну да, – сказал я, – пустым рукавом». – «Так это, по-вашему, пустой рукав? Вы видели, что он пустой?» Он поднялся с кресла. Я тоже встал. Тогда он медленно сделал три шага, подошёл ко мне и стал совсем вплотную. Язвительно фыркнул. Я стоял спокойно, хотя, честное слово, это забинтованное страшилище с круглыми очками хоть кого испугало бы. «Так вы говорите, рукав пустой?» – сказал он. «Конечно», – ответил я. Тогда этот нахал снова уставился на меня своими стёклами. А потом преспокойно вытянул рукав из кармана и протянул его мне, как будто хотел снова показать. Всё это он проделал очень медленно. Я посмотрел на рукав. Казалось, прошла целая вечность. «Ну вот, – сказал он, откашлявшись, – в нём ничего нет». Что-то надо было сказать. Мне стало страшно. Я видел весь рукав насквозь. Он вытягивал его медленно-медленно – вот так, – пока обшлаг не очутился дюймах в шести от моего лица. Странное это ощущение – видеть, как приближается пустой рукав… А потом…
– Ну?
– Чем-то – мне показалось, большим и указательным пальцами – он потянул меня за нос.
Бантинг засмеялся.
– Но там не было ничего! – сказал Касс, чуть не взвизгнув, когда произносил «ничего». – Хорошо вам смеяться, а я был так ошеломлён, что ударил по обшлагу рукава, повернулся и выбежал из комнаты…
Касс замолчал. В непритворности его испуга нельзя было сомневаться. Он беспомощно повернулся и выпил ещё стакан скверного хереса, которым угощал его добрейший викарий.
– Когда я хватил его по рукаву, – сказал он, – то, уверяю вас, я почувствовал, что бью по руке. А руки там не было. И намёка на руку не было.
Мистер Бантинг задумался. Потом подозрительно посмотрел на Касса.
– Это в высшей степени любопытная история, – сказал он с весьма глубокомысленным и серьёзным видом. – Безусловно, история в высшей степени любопытная, – повторил он ещё более внушительно.
Глава V. Кража со взломом в доме викария
О краже со взломом в доме викария мы узнали главным образом из рассказов самого викария и его жены. Это случилось перед рассветом в Духов день; в этот день айпингский клуб устраивает ежегодные празднества. Миссис Бантинг внезапно проснулась в предрассветной тишине с отчётливым ощущением, что дверь спальни хлопнула. Сначала она решила не будить мужа, а села на кровати и стала прислушиваться. Она явственно различила шлёпанье босых ног, словно кто-то вышел из туалетной комнаты и направился по коридору к лестнице. Тогда она как можно осторожнее разбудила мистера Бантинга. Проснувшись и узнав, в чём дело, он решил не зажигать огня, но, надев очки, капот жены и сунув ноги в купальные туфли, вышел на площадку. Он совершенно ясно услышал возню в своём кабинете внизу, потом там кто-то громко чихнул.
Тогда он вернулся в спальню, вооружился самым надёжным орудием, какое нашлось, – кочергой, и сошёл с лестницы, стараясь не шуметь. Миссис Бантинг вышла на площадку.
Было около четырёх часов; ночной мрак редел. В прихожей уже брезжил свет, но дверь кабинета зияла чёрной дырой. В тишине слышен был только слабый скрип ступенек под ногами мистера Бантинга и лёгкое движение в кабинете. Потом что-то щёлкнуло, слышно было, как открылся ящик, зашуршали бумаги. Послышалось ругательство, вспыхнула спичка, и кабинет осветился жёлтым светом. В это время мистер Бантинг был уже в прихожей и через приотворённую дверь увидел письменный стол, выдвинутый ящик и свечу, горевшую на столе. Но вора ему не было видно. Он стоял в прихожей, не зная, что предпринять, а позади него медленно спускалась с лестницы бледная, перепуганная миссис Бантинг. Одно обстоятельство поддерживало мужество мистера Бантинга: убеждение, что вор принадлежит к числу местных жителей.
Затем они услышали звон монет и поняли, что вор нашёл деньги, отложенные на хозяйство, – два фунта полусоверенами и десять шиллингов. Звон монет мгновенно вывел мистера Бантинга из нерешительности. Крепко сжав в руке кочергу, он ворвался в кабинет; миссис Бантинг следовала за ним по пятам.
– Сдавайся! – яростно крикнул мистер Бантинг и остановился поражённый: в комнате никого не было.
И всё же, вне всякого сомнения, минуту назад здесь кто-то двигался. С полминуты супруги стояли разинув рты, потом миссис Бантинг заглянула за ширмы, а мистер Бантинг, побуждаемый тем же чувством, посмотрел под стол. Затем миссис Бантинг отдёрнула оконные занавески, а мистер Бантинг осмотрел камин и пошарил в трубе кочергой. Миссис Бантинг перерыла корзину для бумаг, а мистер Бантинг открыл ящик с углем. Проделав всё это, они в недоумении уставились друг на друга.
– Я готов поклясться… – сказал мистер Бантинг. – А свеча! – воскликнул он. – Кто зажёг свечу?
– А ящик! – сказала миссис Бантинг. – И куда девались деньги? – Она поспешно пошла к дверям.
– В жизни своей ничего подобного…
В коридоре кто-то громко чихнул. Они выбежали из комнаты и тут же услышали, как хлопнула дверь кухни.
– Принеси свечу, – сказал мистер Бантинг и пошёл вперёд.
Оба ясно слышали стук торопливо отодвигаемых засовов.
Открывая дверь на кухню, мистер Бантинг увидел, что парадная дверь отворяется и в слабом утреннем свете мелькнула тёмная зелень сада. Но он уверял, что в дверь никто не вышел. Она открылась, а потом со стуком захлопнулась. Пламя свечи, которую несла миссис Бантинг, замигало и вспыхнуло ярче. Прошло несколько минут, прежде чем они вошли в кухню.
Там никого не оказалось. Они снова заперли на засов входную дверь, тщательно обыскали кухню, чулан, буфетную и наконец спустились в погреб. Но, несмотря на самые тщательные поиски, они никого не обнаружили.
Утро застало викария и его жену в весьма странном наряде; они всё ещё сидели в нижнем этаже своего домика при ненужном уже свете догоравшей свечи и терялись в догадках.
– В жизни своей ничего подобного… – в двадцатый раз начал викарий.
– Дорогой мой, – прервала его миссис Бантинг, – вот идёт Сюзи. Пусть она пройдёт в кухню, и пойдём оденемся.
Глава VI. Взбесившаяся мебель
В это же утро, на рассвете Духова дня, когда даже служанка Милли ещё спала, мистер и миссис Холл встали с постели и бесшумно спустились в погреб. Там у них было дело совершенно особого характера, имевшее некоторое отношение к специфической крепости их пива.
Не успели они войти в погреб, как миссис Холл вспомнила, что забыла захватить бутылочку с сарсапарелью, которая стояла у них в спальне. Так как главным знатоком и мастером предстоящего дела была она, то наверх за бутылкой отправился Холл.
На площадке лестницы он с удивлением заметил, что дверь в комнату постояльца приоткрыта. Пройдя в спальню, он нашёл бутылку на указанном женой месте.
Но, возвращаясь обратно в погреб, он заметил, что засовы входной двери отодвинуты и дверь закрыта просто на щеколду. Осенённый внезапной мыслью, он сопоставил это обстоятельство с открытой дверью в комнату постояльца и предположениями мистера Тедди Хенфри. Он ясно помнил, что сам держал свечку, когда миссис Холл задвигала засовы на ночь. Он остановился поражённый; затем, всё ещё держа бутылку в руке, снова поднялся наверх и постучал в дверь постояльца. Ответа не последовало. Он постучал ещё раз, затем распахнул дверь настежь и вошёл в комнату.
Всё оказалось так, как он и ожидал. Комната была пуста, постель не тронута. На кресле и на спинке кровати была разбросана одежда незнакомца и его бинты, широкополая шляпа и та торчала на столбике кровати. Это обстоятельство показалось чрезвычайно странным даже не слишком сообразительному Холлу, тем более что другого платья, насколько он знал, у постояльца не было.