Варвар. Том 1
Того заметно передёрнуло, в глазах мелькнула тревога. Плеть он торопливо сунул за пояс, спрятал хвосты и, слегка сгорбившись, неуверенно двинулся к архонту. При этом косился на кромников, боясь лишним своим движением вызвать их реакцию.
* * *Он знал, эти разбираться не станут. Однажды его предшественник, решив поторговаться с самим Варханом Серросом, по привычке махнул руками, показывая, что названная тем цена слишком низка. Телохранители архонта поняли это по-своему.
Всего-то был обычный взмах, быстрый жест, которым надсмотрщик хотел выразить недовольство. Но для кромника из охраны архонта это выглядело как покушение. Как угроза жизни его господину.
Стражник рванул вперёд так стремительно, что воздух едва колыхнулся. Меч выскочил из ножен почти беззвучным щелчком, и валессарийский клинок рассек торговца от плеча до пупа точным, выверенным ударом.
Настоящий валессарийский металл – древний и закалённый, острый, как бритва, и крепкий, будто скала после сотен бурь.
Надсмотрщика разрубило почти надвое. Тело ещё не коснулось земли, а кишки уже высыпались на доски. А кромники продолжали движение: двое подхватили труп на пики, проткнув насквозь, словно тряпичную куклу.
Такой была их реакция, мгновенной и отточенной, безукоризненно смертельной.
И вот сейчас одноглазый надсмотрщик по имени Кривой Урхан, держался на почтительном расстоянии от них. Колени его дрогнули, когда он приблизился к архонту войны, чуть согнувшись, будто хотел стать ниже собственной тени. Пот струился по грязным вискам.
– Благостин… – пробормотал Кривой Урхан, голос дрожал от напряжения. – Благостин…
Он сглотнул, оглянулся на стражников, будто проверяя, не решат ли они, что его слова звучат дерзко.
– Я здесь принимаю плату, оформляю грамоту на покупку и владение рабами… – выдавил он. – Вас интересуют эти девицы?
Он осторожно ткнул подбородком, лишь бы не рукой, в сторону прикованных.
– Это степные, благостин. У них ноги… коротки, как у водных ящерок. Лучше… э-э… лучше возьмите вон ту, валессарийку. У них самые длинные ноги, а грудь… посмотрите на ее грудь.
Он повернул голову едва заметно, всё ещё боясь сделать хоть какой-то жест.
Там, чуть поодаль, у столба стояла женщина в рваных клочьях шёлка. Когда-то это было дорогое платье. Теперь оно едва прикрывало её тело. Взгляд яростный и непокорный. Не такой, как у степнячек с опущенными головами.
Кривой Урхан чуть поморщился, глядя на неё, но тут же опустил взгляд в пыль перед собой, ожидая, что скажет архонт.
Я повернул голову и посмотрел туда, куда кивнул трус-работорговец. Она стояла прямо, с высоко поднятым подбородком, будто не чувствовала цепей. Будто это не рынок рабов, а её собственная обитель. Никто из покупателей не заставил её склониться. Она, как и я, не умела кланяться.
Но сейчас её жизнью, как и моей, распоряжались другие.
– Мне не нужна валессарийка, – тем временем небрежно бросил Вархан Серрос. – Они слишком строптивы. Мне нужна кроткая служанка для императрицы.
Урхан торопливо заговорил, все еще пытаясь унять дрожь в голосе:
– Конечно… конечно, благостин…
Он вскинул руки, показывая готовность угождать, и тут же отпрянул, будто от огня. Понял, что размах вышел слишком широким. Руки ушли в стороны почти на два локтя. Этот жест кромники легко могли принять за угрозу. Достаточно было оступиться, чтобы потерять не только равновесие, но и кисти.
Вархан Серрос снисходительно и лениво улыбнулся краем губ, заметив его метания. Урхан уловил знак. Значит, дышать ему по-прежнему дозволено.
– Тогда… берите степнячек, благостин, – поспешил он продолжить, сглатывая страх. – Они покорные, работящие. Правда, временами… э-э… медлительны по своей природе…
– Поддерживать порядок в спальне много ума не требует, – бросил архонт.
Он шагнул вперёд, выбрал одну из степнячек и схватил её за челюсть. Пальцы легко нашли точки у суставов на лице, разжимая зубы против её воли, без всяких просьб. Затем он шлёпнул её по низкой округлой заднице, оценивая упругость тела, и резко дёрнул за волосы, поднимая голову выше.
– А недурно, – произнёс он немного равнодушно, будто осматривал кувшин в горшечном ряду. – Крепкая и ладная. Сойдёт. Сколько?
– Восемь… восемь золотых солидов, благостин, – выдавил Урхан, чуть склонив голову.
Я уже послушал здешний гомон и понял, что за восемь золотых продавали разве что пропойц да должников из ямных. А здесь – молодая, крепкая девушка. За такую обычно просили двенадцать без торга. Работорговец, конечно же, это прекрасно знал.
Но Урхан не рискнул поднимать цену. Не перед архонтом войны.
– Беру, – решил Вархан, кивнув неприметному слуге за своей спиной.
Тот покорно подошел, достал кожаный мешочек, отсчитал монеты и передал их одноглазому. Кромники сразу сомкнули строй, взяв степнячку в полукольцо. Девица не сопротивлялась. Опустила голову и подчинилась мгновенно.
Вархан Серрос, закончив с этой покупкой, бросил взгляд дальше по помосту. Я не видел, но чувствовал, как его взор скользнул мимо старухи, прошёл без остановки по крепкому бородачу и остановился на мне. Брови его сошлись, глаза сузились. Взгляд стал любопытным и изучающим.
– Гельд? – спросил он громко.
– Совершенно верно, благостин Вархан Серрос, – торопливо подтвердил Урхан. – Когорта под предводительством имперского кроммарха Милдаря только что вернулась из похода и привезла его.
Он говорил поспешно, будто боялся замешкаться хоть на секунду:
– Вошли в город с добычей, благостин… и с хорошими новостями. Разбили целое поселение гельдов.
– Пещерная скверна, – процедил архонт. Его глаза, сверкнули раздражением. – Кроммарх Милдарь не доложил мне об этом пленном.
– Он направился к вам, благостин, – выпалил Урхан, почти запинаясь. – Он оставил раба здесь. Вы… наверное, разминулись.
Вархан чуть качнул подбородком. Короткий кивок, в котором читалось презрение. Презрение ко всем: к простолюдинам, к надсмотрщику, к толпе… и к рабу, которого он секунду назад едва замечал.
Но, подойдя ближе, остановившись прямо передо мной, он задержал взгляд. И этот взгляд изменился. В нём рос неподдельный интерес, как будто перед ним оказался редкий трофей. На мгновение даже мелькнула искорка скрытого восхищения. Едва заметная, но я увидел её.
– Он неплохо сложен, – произнёс Вархан, разглядывая меня. – И почему… почему только один пленный?
Он повернулся к Урхану, будто тот был виноват и лично участвовал в походе:
– Я велел привезти много гельдов. Всех, кого можно взять живыми. Кровавый круг примет всех. Во имя урожая нужны смерти. Чем больше кругоборцев падёт, тем щедрее боги благословят поля.
– Кроммарх Милдарь сказал, что остальные… покончили с собой, благостин, – пролепетал одноглазый. – Они знают, где перекусывать язык.
Он замолчал, сглотнул.
– Там проходит крупный сосуд. Если жевать обрубок постоянно… он кровоточит, пока тело не умирает от обескровливания.
Архонт задумался, а я стоял перед ним, глядя в эти холодные, пронзительные глаза, и понимал: моё имя, мой род, мой народ для него лишь топливо. Жертва ради урожая. Живая кровь для арены.
– А этот, значит, не откусил себе язык, – протянул Вархан Серрос, и в глазах его блеснуло высокомерие и холодная насмешка. – Трусливый оказался.
Я выдержал его взгляд. Пусть внутри все кипело. А потом разомкнул пересохшие, растрескавшиеся губы.
– Не трусливый, – тихо произнёс я. – А тот, кто променял пустую смерть на цель поважнее.
Вслух я не стал говорить про месть, но по моему взгляду архонт все понял.
И не велел снести мне голову, а поднял брови, шагнул ближе и выдохнул:
– Раздери меня бурмило… он говорит на нашем языке. Гельд – говорит на нашем.
– Нет-нет, что вы, благостин! – воскликнул одноглазый, осторожно вклиниваясь между нами. – Вам, наверное, послышалось!
Он стоял поодаль и не разобрал моей речи.
– Послушай, ты, одноглазый, – повернулся к нему Вархан. – Мне никогда ничего не кажется. Запомни.
– Да-да… конечно… – забормотал Урхан, пятясь. – Вы правы, правы. Он говорит на нашем языке, благостин. Сейчас… сейчас… Эй ты! Дикарь! Варвар! Ну-ка скажи ещё что-нибудь! Что молчишь, пёсий сын?!
Одноглазый ударил меня плетью. Кожу обожгло, но я не издал ни звука. Я молчал. Мой взгляд был красноречивее слов, и архонту он явно не понравился.
Он вытащил стилет. Тонкий, узкий, как жало степного шмеля. Сталь поблёскивала тусклым голубым отблеском, валессарийская работа.
Я посмотрел на клинок, презрительно щурясь. Слишком мелкий инструмент.
Вот топор – другое дело. Северный, тяжёлый, с зазубринами. Одним взмахом валит молодой дубок толщиной с руку. А этим жалом… только в зубах ковыряться.
Архонт уловил мое выражение и тонко, зло усмехнулся.
– Думаешь, это игрушка, дикарь? – произнёс он тихо, делая шаг ближе. – Что, клинок тебя насмешил? В ножнах заложен яд. Острие стилета пропитывается им каждый раз, как погружается в чехол.
Он говорил тягуче и спокойно, медленно приближаясь.
– Как прибрежная ракушка пропитывается солью… так и эта сталь пропитана ядом пещерной глотницы. Стоит мне лишь царапнуть тебя – и ты будешь харкать кровью, а потом твои собственные глаза лопнут от давления, когда в теле начнёт сводить жилы.
Он наклонил голову чуть ближе.
– Сгинешь в таких муках, что смерть твоих соплеменников покажется наградой.
А я молчал. Смотрел на него. Ждал.
Я слышал о яде пещерных глотниц. Старейшины рассказывали о нём, когда я только учился натягивать лук. Эта змея не водилась в наших краях. Мы знали о ней лишь по рассказам да редким пузырькам, которые воины привозили из дальних земель. Один пузырёк стоил как десять шкур северной рыси. Дорогой обмен, но и ценность яда была велика.
Велика, потому что безотказна.
С такой отравой стрелы наших охотников становились страшнее копий. Одной капли хватало, чтобы убить бурмило – огромного медведя. Но к цене прибавлялся ещё расход: мясо становилось ядовитым. Чтобы съесть добычу, её приходилось варить часами, пока огонь не разрушит яд.
Архонт держал стилет так, что острие остановилось у моей груди, почти коснувшись. Ещё чуть-чуть, и жало оцарапает кожу.
– Одной царапины хватит, чтобы свалить воина на дни, – проговорил он. – Болезнь будет жечь изнутри, как пламя под кожей. Если же вонзить клинок хоть на чуть-чуть – смерть неминуема.
Я смотрел на стилет. Мои руки скованы над головой, плечи ноют от натуги. Но ноги свободны. Сапоги тяжёлые, с коваными пряжками. Если мне суждено умереть, то я перед тем хотя бы ударю его так, чтобы он помнил это до конца своих дней. Сломаю рёбра ногами.
Я уже просчитывал замах, силу, дистанцию. Стоит ему сделать ещё хоть маленькое движение, и я обрушу удар под рёбра всем весом, всем телом.
Архонт смотрел мне прямо в глаза, не мигая. Рука его замерла – пока что.
И я был готов.
– Постойте, прошу вас, – взмолился одноглазый. – Чёрный Волк выкупит его и отправит в Кровавый Круг. Он дорого стоит, благостин, не портите мне товар, умоляю!
– Если хочешь, я куплю его, заплачу и убью прямо здесь, – хмыкнул архонт.
Глаз Урхана на миг вспыхнул алчностью, и он мгновенно выдал цену:
– Пятьдесят золотых, благостин архонт! Пятьдесят, не меньше!
– Что? – скосил на него взгляд Вархан. – Такие деньги стоит чемпион арены. Элитного бойца покупают за тридцать – сорок. А этот новичок тянет на пятнадцать – двадцать.
– Но вы же сами видите, он особенный! Он говорит на нашем языке, – пролепетал Урхан, пока жадность в нём боролась с трусостью. – Но, мне кажется, благостин архонт, смерть от стилета будет слишком скоротечна для дикаря… Если хотите принизить его… лучше бросьте горсть риса на его труп, когда его разрубят на арене. Швырните серым рисом в знак презрения. И вот тогда вы насладитесь его смертью, и весь город увидит её. Император, императрица, вся высокородная семья. Это будет великое удовольствие для всех, когда этого дикаря одолеют наши чемпионы или… даже новички. Какие-нибудь горцы или степняки.
Вархан Серрос задумчиво кивнул и произнёс:
– В твоих словах есть толк, одноглазый.
Кивок выражал одобрение, но взгляд – оставался тяжёлым.
– Тогда так, – сказал он. – Передай Чёрному Волку: как только он купит этого варвара… завтра же пусть тот выйдет на арену. Я приготовлю горсть риса завтра.
– Как – завтра? – удивленно пробормотал Кривой Урхан.
– Завтра лунные игры. Луна взойдёт полным оком. Завтра будет битва лучших кругоборцев. И только насмерть.
Он указал на меня пальцем:
– Пусть этот оборванец выступит.
Одноглазый зажевал губу и вытер со лба пот грязным рукавом суконной рубахи.
– Прошу прощения… благостин! – пробормотал он, простирая руки к архонту и тут же отдёргивая их. – Позвольте заметить… варвар истощён дорогой. Он не готов к бою. Нужны дни… недели, может, месяцы тренировок, прежде чем он сможет…
– Я сказал – завтра, – медленно произнёс архонт. Тон не терпел возражений.
Он резко вытянул руку со стилетом, нацелив острие в единственный глаз Урхана. Тот взвизгнул и попятился.
– Да-да! – заскулил надсмотрщик. – Конечно, благостин! Я передам Чёрному Волку… передам устроителю игр… передам вашу просьбу владельцу Кровавого Круга…
– Ты не понял, смерд… Это не просьба. Это приказ. И Чёрный Волк подчинится.
Архонт убрал стилет, даже не взглянув на одноглазого, а тот с облегчением выдохнул.
При имени «Чёрный Волк» я уловил едва заметное движение на лице архонта. Тень, что легла на его рубленые черты, словно напомнив о чём-то неприятном. Он скривился так тонко, что никто, кроме меня, этого не заметил.
И в этом жесте было что-то своё, тайное. Будто имя владельца арены связывало их общей историей, которой Вархан Серрос предпочёл бы не касаться. Даже его власть и влияние не стирали этой тени.
Потому что Чёрный Волк – не простой горожанин. Не обычный воротила, нажившийся на боях и драках. Это был устроитель имперских игр. Человек, ради зрелищ которого приезжали знатные роды со всей Империи. И главное, император и императрица лично были к нему благосклонны. Его слово на Кровавом Круге звучало почти так же весомо, как слово в Совете Архонтов.
Вархан Серрос понимал, что арена – не просто место бойни и зрелищ. Это символ Империи. Столп, на котором держится власть.
Дай плебеям зрелищ, и они станут тише. Заставь их ждать игр, и они забудут о голоде, налогах и тяжёлой работе. Пока кровь льётся на песок, недовольство гаснет само, а покорность растет.
Глава 3
Пока с купленной степнячки снимали оковы, чтобы отправить по адресу, архонт развернулся и удалился вместе со своей охраной. Одноглазый Урхан дождался, пока кромники скроются за рыночной площадью, после чего подошёл ко мне и прошипел прямо в ухо, так близко, что я почувствовал смрад его гнилых зубов:
– Помни мою доброту, варвар.
Он оскалился желтыми зубами, как у старого бобра.
– Я только что отсрочил твою смерть, пёсий сын, – процедил он, явно довольный собой.
– Ты не обо мне пёкся, плёточник, – бросил я холодно. – Ты защищал свой навар. Ведь мёртвого раба никто не купит.
Урхан вздрогнул, словно я ударил его словом.
– А… значит, всё-таки говоришь на нашем, – просипел он, таращась на меня единственным глазом. – Откуда? Откуда ты знаешь язык, гельд?
Он хотел еще что-то спросить, но не успел. На невольничий рынок пришёл другой человек.
Он шагал неторопливо и мягко, будто старый лис, начавший охоту. На нём были лёгкие кожаные доспехи из воловьей кожи прекрасной выделки. Из оружия – только кинжал на поясе.
Длинные черные волосы заплетены в косу. Густая, аккуратно остриженная борода отливала чернотой вулканического камня. Смуглое лицо иссечено морщинами и старыми шрамами.
Рядом с ним шли четверо щитников. У них легкие одноручные мечи и по кинжалу на поясах. Щитов не было, но шагали они уверенно, будто защищенные чем-то иным.
– Приветствую тебя, Чёрный Волк! – визгливо выкрикнул одноглазый, торопясь наперерез. – Вот про этот товар я тебе говорил! Он даже на нашем языке разговаривает! Хе!
Теперь всё стало ясно. Передо мной стоял тот самый человек. Чёрный Волк – владелец арены Вельграда и устроитель игр.
Про него рассказывали бывалые. Про него шептался весь север. Ведь многие из наших гибли в Кровавом круге, который держал в своих руках этот человек.
Чёрный Волк подошёл к помосту и взобрался по ступенькам так легко, будто был возраста юнца, никогда не знавшего застарелых травм и стонов в коленях.
Он оглядел рабов быстрым, уверенным взглядом знатока. Сразу видно, что умеет выбирать тех, кто должен умереть красиво. Ну, или некрасиво…
Его глаза остановились на мне. Пристально и со знанием дела он смотрел на меня, вероятно, уже представляя, как я выйду на песок арены.
– Что-то он слишком тощ, – наконец, произнёс Чёрный Волк, чуть поморщившись.
– Благостин Чёрный Волк! – воскликнул одноглазый, едва не подпрыгивая от рвения. – Да северяне все такие, ага… ну, как гончие псы. Это же гельд! Взгляните на мышцы. Какова фактура, а! Его просто откормить чуть-чуть, и статью будет всё равно что горец.
– Ну не знаю… И сколько же ты за него хочешь?
– Шестьдесят золотых, – выпалил Кривой Урхан, даже не моргнув своим единственным глазом.
Чёрный Волк нахмурился. Черные брови сошлись на переносице, борода чуть дёрнулась от сдержанного раздражения.
– Сколько?.. Шестьдесят золотых? Да за такие деньги можно купить несколько элитных скакунов.
– Ну поглядите же, какой экземпляр, – зачастил надсмотрщик, чувствуя, что теряет почву. – И… позвольте вам по секрету… ага… здесь был архонт войны. Сам Вархан Серрос. И он лично придёт завтра посмотреть на бой этого дикаря.
Урхан наклонился ближе, понизил голос до заговорщического:
– Лично высыплет горсть серого риса на его разрубленный труп. Представьте только. Весь город сбежится. Уже слух пошёл: архонт пощадил дикаря на рынке только затем, чтобы завтра он умер на арене, кровью своей питая наш город. Он хотел заколоть его своим стилетом… вот так-то…
– Серрос? – Чёрный Волк нахмурился ещё сильнее, будто ему не понравилось само звучание имени. – Даже если я куплю этого раба сейчас, то не стал бы выпускать завтра. Его нужно откормить. Вечно Вархан Серрос суёт нос не туда.
– Благостин Чёрный Волк! – испуганно прошептал одноглазый. – Тише! Я человек маленький, мне нельзя обсуждать власть и самого архонта. Это вам можно. А я… я всего лишь хочу получить небольшую награду за свои услуги. Архонт, правду сказать, велел выпускать его завтра. Кто я такой, чтобы возражать.
Он замахал руками, жестикулируя, но тут же прижал их к себе, вспомнив, что перед ним не купец, а хозяин арены, и эти эмоциональные штучки с ним не пройдут.
– Поверьте мне, – зашептал он быстро, – завтра на вашей арене будет столько народу, сколько бывает только на заключительных лунных играх. Раз в году такая толпа собирается, а завтра сбежится весь Вельград. Уж будьте спокойны, Серрос обеспечит явку по полной. Полная арена – много солидов.
Он замер, сглотнул, ловя взгляд Чёрного Волка.
– Что ж… посмотрим, – буркнул тот, снова оценивая меня тяжёлым взглядом. – Значит, говоришь, он болтает не на варварском, а на нашем языке?
– Клянусь своей печёнкой, благостин, я сам лично слышал, – торопливо подтвердил одноглазый, едва не подпрыгнув.
Чёрный Волк помолчал, а потом цокнул языком.
– Ну… это скорее недостаток, чем достоинство, – внезапно произнёс он.
– Как это?.. – моргнул единственным глазом работорговец. На его лице застыло искреннее недоумение. – Ну… Такого же не бывает, чтоб варвар – и на нашем говорил… Народ удивится, благостин, а не это ли…
– Не понимаешь ты, – снисходительно хмыкнул Чёрный Волк. – Тёмная у тебя душонка. Серая. Варвар – на то и варвар, что рычит, как зверь, а не разговаривает. Так и должно быть. На кой нам образованный варвар, который, того и гляди, ещё и и грамотным окажется – грамотнее половины нашего города?
– Об этом я как-то не подумал, – чесал спутанные волосы одноглазый.
– Когда мы убиваем варваров на арене, мы превозносим силу Империи. Наша цивилизация возвышается над дикостью. А если варвар начинает говорить так же, как мы… выходит, он уже не такой уж и дикарь. Теперь понимаешь, что станет болтать этот самый народ?
Торговец на мгновение замер, но тут же подскочил и ткнул пальцем вверх.
– О! Придумал! Так отрезать ему язык, делов-то! Хотите – прямо здесь?
Торговец произнёс это с таким энтузиазмом, словно не знал, от чего умерли мои братья, сородичи. Или вправду уже забыл от страха и желания угодить Чёрному Волку?
– Нет, – остановил его Волк. – Он может истечь кровью. Ослабнуть. Завтра тогда не выйдет. Он и так истощён. Раз ему завтра биться – он должен быть цел.
И махнул рукой, подводя черту:
– Сорок золотых. И я его забираю.
– Пятьдесят, – выпалил одноглазый, даже прищурившись от страха.
– Сорок пять, – бросил Волк.
– Сорок пять… и купите ещё одного. Хоть кого-нибудь. В придачу, – выпалил Урхан, ухватившись за шанс.
– Ладно, – лениво кивнул Чёрный Волк. – Давай вот этого старика.
– О, благостин! – натянул мерзкую лыбу одноглазый. – Забирайте. Его за пять золотых отдам. Он у меня уже неделю не продаётся.
– Хорошо.
– Спасибо, благостин, – закивал рабовладелец. – Только позвольте спросить… зачем он вам?
Он указал на старика – седого, с густой бородой, в которой кое-где ещё виднелись темные волоски. Лицо у старика было измождённым. Видно было, что ещё недавно он жил иначе. По статной фигуре, по осевшему, но всё ещё заметному животу было понятно: этот человек не всегда был рабом. Товаром он стал только теперь.
– Я наряжу его в броню, – сказал Чёрный Волк. – Новички будут отрабатывать на нём удары деревянными мечами. Будут бить, пока он не издохнет от шума в ушах, тряски и тумаков сквозь железо. Они не смогут убить его сразу, и он будет стоять. Всё лучше, чем разминать мешки, набитые песком и соломой.
– Ха! Умно, – закивал одноглазый, уже отстёгивая старика от столба.
Тот даже не сопротивлялся. На него надели кандалы, подвели к щитникам, сопровождавшим Волка.
Потом взялись за меня. Но беспечности, как со стариком, щитники не допустили. Сначала отстегнули одну руку и сразу защёлкнули на запястье браслет кандалов. Двое держали меня за одну руку, двое же – за другую. Когда расстегнули правую, обе руки мгновенно заломили и завели за спину, защёлкнув второе кольцо.
Драконий зев! Ни единого шанса вырваться. Эх… был бы у меня кинжал… хоть самый маленький, каким наши девушки затачивают вязальные палочки… хоть что-то. Но голыми руками, иссушенный дорогой, я не мог сделать ничего. Хотелось рвать зубами, ломать кости, выдавить глаза врагам, но сил хватило бы разве что перегрызть глотку одному. Лишь одному. А их четверо.
– Смотри, благостин, как он зыркает, – хмыкнул Кривой Урхан, разглядывая меня. – Готов поспорить на мешок муки… если б мог, вцепился бы вам в горло зубами прямо сейчас. Хе!
– Попридержи свой поганый язык, Урхан, – холодно произнёс Чёрный Волк. – Меры безопасности у меня отточены годами. Правила конвоирования писаны кровью прежних ошибок. Так что ни один раб… ни один… не напал на меня и не сбежал за последние пять лет.
Щитники подтолкнули старика вперёд. Другие ударили меня в спину кулаками, заставив сделать шаг.
Мы двинулись по городу.
* * *Улицы Вельграда жили своей жизнью. Каменные дома стояли почти впритык, стены уходили вверх, съедая свет. На веревках поперёк узких улочек, над головами прохожих, сушилось белье. У лавок осипшие торговцы зазывали внутрь, что-нибудь купить. Из пекарен тянуло хлебом и жаром печей. Между домами вились узкие переулки, полные мусора и котов, яростно шипящих друг на друга за объедки.
Люди расступались, завидев щитников. Дорога вела к центру города, где за домами вырастала высокая стена. Крепостная кладка из жёлтого тесаного камня. Тяжёлая и монументальная, будто выдержавшая много осад, она выглядела так, словно охраняла город изнутри. Этакая крепость внутри города, так это смотрелось со стороны.
Но я знал, что это не бастион, а огромная каменная чаша. Арена, или, как ее здесь называли – Кровавый круг.
Стены уходили вверх, скрывая то, что находилось внутри. За каменной кладкой таились подземелья, комнаты без окон, тёмные переходы, застенки, помещения для рабов и стражи.
Кованые ворота распахнулись. Скрежет металла перекрыл шум улиц. Нас втолкнули внутрь и передали другим стражникам, облачённым в плотные кожаные доспехи.
Мы шли по каменному коридору. Цепи гремели на запястьях. Под ногами рождалось гулкое эхо. Тусклый свет еле пробивался сквозь узкие окна, настолько узкие, что в них могла пролезть только разве что кошка, да и то не всякая. Каменные стены пахли кровью, за много дней и ночей въевшейся в поры твердыни. Меня вели туда, где заканчиваются все пути и начинается арена.