Леопард

— Нет, попрошу загрызть прежде тебя, чтобы твой длинный язык меня не бесил, — усмехнулся Хоррен, уплетая холодный обед за обе щеки.

— Да я тебя с того света все равно достану.

То ли они устали, то ли у них закончились остроумные шутки в запасе, но мальчики на какое-то время замолчали и прожевали остатки провизии каждый в своих мыслях. Если бы не близящийся праздник, то со стороны можно было подумать, что они готовились к добровольной казни.

Но на самом деле так оно и было для всех людей, незнакомых с обычаями холодного и безжалостного Рудия.

Каждый мальчик — и знатный, и простой, — по достижению пятнадцати лет должен доказать, что он достоин зваться мужчиной, и тогда он проходит церемонию посвящения один на один со своими страхами. Его снабжают всем необходимым, чтобы выжить в диком лесу, и отправляют доказывать свое звание. Деревенским и графским мальчишкам проще — им всего лишь надо добыть оленьи рога, своеобразный трофей, чтобы не опозорить семью. Зато наследникам герцога приходится куда сложнее. Им надо доказать, что они достойны не только зваться мужчинами, но и носить великую фамилию Конгелат. А для этого они должны найти то, что сложнее и опаснее всего даже для взрослого и закаленного мужчины — волчью шкуру. А если повезет втройне и Единый одарит своей благосклонностью, то целого леопарда. Вот их шкура ценилась больше. По всему Рудию можно сосчитать всего лишь десяток охотников, вернувшихся живыми и с добычей. Сейчас леопардов редко встретишь, их следы находили только на самой-самой северной границе с Имитией.

Вот такое испытание будет ждать их уже завтра. Они шли к этому с рождения, упорно тренировались с самыми искусными воинами, приносили отцу одни успехи, и вот, когда этот долгожданный миг уже на пороге, их обоих охватил страх неизвестности. А что, если не получится? Вдруг они умрут там, в этом глухом лесу, и никто их даже не найдет? Мальчики были бесстрашными друг перед другом и не высказывали вслух свои мысли, но прежде всего они были честными, и им хватило одного взгляда, чтобы все понять их чувства.

— Мы же не вернемся домой, пока не поймаем то, что нужно? — то ли спросил, то ли утвердил Хоррен.

— Тебе надо было идти еще осенью, как и предлагала твоя мать, — Гравис силился говорить беспечно. Получалось скверно, — до холодов больше шансов поймать юных волков, забредающих близ города.

— Не говори глупостей. Что с того, пройду я испытание месяцем раньше или месяцем позже, если главное, что мы будем вместе? Я не жалею, что подождал до твоих именин. Вдвоем шансов больше.

Гравис благодарно улыбнулся. В душе затеплился комок горячей радости и братской любви.

По всему саду раздался зычный голос Умарры из приоткрытого оконца с кухни:

— Мальчики, бегом в ванну и на ужин! Отец ждет!

Хоррен встал, стряхнул остатки еды со штанов и подал ему руку, насмешливо улыбнувшись уголками губ:

— Посвящение покажется тебе детской игрушкой по сравнению с тем, что ждет нас сегодня вечером.

***

И он был прав.

На столь редкий и значимый праздник съехались со всех уголков Рудия графы и их семьи. Даже Морская Твердыня, огромный по ширине и величине замок, еле-еле вместил в себя всех гостей, их челядь и слуг. Порт ломился от кораблей и лодок с разноцветными парусами и дарами для юных именинников. Город, так редко принимающий гостей, да еще в таком количестве, удивительно радостно встречал и захватывал в свои сети. Народ готовился и ждал этого великого дня, потому что с наследниками испытание пойдут проходить и их дети, а это — великая честь. Дабы умаслить Единого звонкой монетой, графы скупали свежепойманный рыбный улов, тюленье мясо и, конечно же, китовый жир, без которого не обходился ни единый рудийский ужин. А графини находили удовольствие в украшениях из ракушек, блестящих чешуек и китового уса.

В стенах замка было не менее шумно, чем на улицах — барды и танцовщицы из борделей развлекали толпу, пока та пировала в главном чертоге. Лютни, трубы, барабаны ни разу не умолкли за сегодняшний вечер. Столы ломились от зажаренных на вертеле моллюсков, хрустящей оленины с соленым картофелем и красной рыбы под сливочным соусом. Пышущий свежестью хлеб не обходился без красной и круглой лососевой икры, а запивали столь ценную сладость крепким элем со специями.

Хоррен и Гравис с громко бьющимися сердцами остановились на лестнице, слыша из зала бурную ругань, мужской смех и стук кубков друг о друга. Они не боялись толпы, — о нет! — будучи сыновьями самого Фригора Конгелата их почитали и уважали еще с пеленок. Они лишь страшились грядущего испытания: сделав маленький шаг навстречу ликующей толпы, они сделают и огромный рывок к тому, что было для них смыслом жизни последние четырнадцать лет. А что будет дальше? Как сложится их жизнь после испытания? Неведение страшило их больше, чем возможность столкнуться со смертью.

— Вот вы где! Вы чего стоите как чайки на берегу?

Они вздрогнули и обернулись. Янора, улыбающаяся во все зубы, нарядная, но несчастная лучилась ярким светом. Отблеск факелов добавлял ее медовым волосам янтарный блеск. На груди красовалась брошь с перьями алого свиристеля; она очень любила птиц. Сестра держалась лучше них, хотя пару ночей назад мочила всю подушку слезами и уговаривала братьев не идти на церемонию посвящения. Тогда они наивно храбрились, но столкнувшись с препятствием один на один поджали хвосты.

Нет, они должны показать ей, что ничего не боятся. Янора самое милое создание в их жизни, и она не должна знать, что их тяготит. Для ее же блага.

— Мы — Хоррен замялся, переступив нога на ногу.

— Считаем, сколько графов сегодня приехало, чтобы понять, каких подарков нам сегодня ожидать, — быстро подхватил Гравис.

— Тогда идем в зал, здесь вы вряд ли сосчитаете всех, — хохотнул сестра, тряхнув пушистыми косами.

Маленькая и шустрая, она рванула вперед и скрылась за открытой дверью. Братья посмотрели друг на друга, и им ничего не оставалось, кроме как начать отсчет.

Сегодня они были не просто сыновьями опального герцога, они были центром праздника, какого не выдавал Рудий уже много десятков лет. Для всех это было не просто торжество, а показание их силы. Пятнадцать лет назад они потерпели громогласное поражение, когда паршивец Гетиберт предательски убил своего брата на Лунном поле, чем вынудил армию Майтуса сдаться и преклонить колени, чтобы спасти свои семьи. Лишь один человек лишился слишком многого, чем прочие, — Фригор Конгелат. Майтус был его братом, но не по крови: принц учился под надежным крылом Конгелатов и по окончании учебы женился на сестре герцога. У них родился сын незадолго до Лунного поля, которого тоже зверски убили воины Салусов вместе с его матерью.

Той ночью Конгелаты лишились своего короля, королевы и их наследника; лишились своей семьи. Рудий долго зализывал раны, но пришло время показать всем, что их когти остры.

Братья вошли в главный чертог, преобразившийся из пустого и холодного зала в жаркий очаг из множества запахов и звуков. Они ощутили себя маленькими по сравнению с рослыми и крупными северными мужами, проливавших эль друг на друга, спорящих о местах, где лучше всего устроить охоту на китов, и тискающих податливых женщин. От последнего Гравис поморщился, но не смог скрыть любопытства, когда граф Рофрой залез рукой под юбку.

Какая-то женщина изумленно ахнула, увидев юношей, и тотчас склонила голову в почтительном поклоне.

— Заткнитесь! Герцоги! — раздался с другого стола чей-то голос.

Танцующие и пьяницы обернулись к дверям и, различив наследников среди прочих мальчишек по рыжим локонам Грависа, посторонились с нескрываемым благоговением, давая проход.

Длинные деревянные столы стояли вдоль стен, открывая вид на помост, где расположился герцог с женой, наложницей и дочерью. Под любопытные взгляды гостей братья широким и уверенным шагом двинулись к отцу. Тишина стала такой осязаемой, что Гравис невольно чувствовал ее дыхание — горький от копченой рыбы, спертый от эля и сладкий от пышек с вареньем; чувствовал ее шепот в виде морозного ветра, задувающего из кухни и шевелящего висящие на стенах расписные полотна.

Гравис пытался держаться твердо, когда подходил к отцу на негнущихся ногах.

Фригор Конгелат величественно возвышался над столом, сложив обветренные руки в замок. В глазах рудийцев их предводитель был величественным мужем. Во время войны он был немногим старше Майтуса, недавно женился и стал герцогом после смерти отца. Тогда, насколько Гравис мог представить себе его по рассказам и масляным портретам в библиотеке, он мог одним словом повести за собой армии, одним взглядом усмирить непокорное Квиетское море и одним взмахом руки призвать ветер под паруса кораблей.

Конечно, во многом это было преувеличено, но и сам Гравис не застал то время, чтобы судить правдиво.

Сейчас же это был испещренный потерями герцог, которому оставили жизнь и титул как голодной собаке обглоданную кость — лишь из милости, для покорности. Его лысую голову по бокам покрывали ярко-рыжие волосы, а лицо было сокрыто под густой бородой. Взгляд серых глаз часто был негодующим, но сейчас — холодно-спокойным, выжидающим и проницательным. Гравис был готов поклясться, что отец знает о его внутреннем страхе, и тут же вскинул подбородок, чтобы не дать ему в этом убедиться.

Умарра одобрительно кивнула сыну и поспешила скрыть это в кубке с вином, пока Фригор не отчитал ее за лишнюю чувствительность. Он растил сыновей без намека на женскую руку, и даже своей любимой Негойре не позволял холить Хоррена.

Фригор стукнул кубком по столу, заставив всех замолчать. Даже треск камина за его спиной будто стал тише. Он мерил сыновей, оценивая их нарядные одежды в виде полотняных рубах с вышивками и кожаных ремней. Пока мальчик не прошел испытание, он был вынужден довольствоваться детской одеждой, но Умарра постаралась и сшила праздничные костюмы настолько красиво, насколько могла. Похоже, и Фригор одобрил их внешний вид: за его глухим мычанием последовал кивок. Потом он встал, со скрипом отодвинув стул и взмахнув полами шерстяного плаща.

— Сегодня — повысил он голос, заставив свечи на столах затрепетать от силы его голоса, — сегодня мы собрались здесь в этом чертоге по хорошему поводу.

— Очень хорошему! — поддакнул кто-то из толпы, и одобрительный гул прокатился по залу.

— Впервые за столько лет Конгелаты отмечают что-то кроме поминок, — в голосе герцога послышалась сталь. — Наши раны еще кровоточат и не дают забыть истинного виновника наших несчастий, который сейчас развлекается у себя во дворце в роскоши и богатстве, тогда как мы до сих пор восстанавливаем наши потери. Он наслаждается теплом своего камина, — он отшагнул от огня, пожирая гостей кровожадными глазами, — обжирается дарами наших украденных земель и до сих пор считает себя истинным королем Адантии.

— Ублюдок! — послышалось в толпе.

— Прочь его с трона!

Гравис не успел обернуться и найти смелого крикуна, как отец снова заговорил, только теперь его слова обдавали жаром:

— Мы потеряли многих наших славных товарищей в той войне. Чьих-то сыновей, — он низко склонил голову старой женщине, сидящей на другом конце зала, — чьих-то братьев, — зашагал в другую сторону, положив широкую ладонь на плечо какого-то воина, — ваших отцов, моих друзей. Никто из нас не ушел без могильной повязки на запястье. Гетиберт великодушно оставил жизнь тем, кому пришлось склонить шеи, связав нас по рукам и ногам, лишив народ нашего могучего флота, заставив нас голодать и бояться. Но я скажу, что он ошибался.

Фригор зашагал к камину. Гравис с упоением слушал его речь, наблюдал за людьми, которые внимали ему с искренним уважением и восхищением. Краем глаза он смотрел, как реагирует Хоррен. Тот с еще большей преданностью подался вперед.

— Он ошибался, когда думал, что больше мы не сможем нанести удар, — Фригор взял кубок в руки и впервые взглянул на сыновей с гордостью и одобрением. — Завтра двое моих наследников пройдут испытание и станут мужчинами, за которыми когда-то пойдут наши войска. Да будет на то воля Единого!

— Воля Единого!

Все вскочили с мест, осушив кубки до дна. Музыка и танцы продолжились с еще большей силой, будто бы чтобы закрепить слова герцога требовалось напиться до потери сознания.

Пока все не опьянели в край Фригор взмахнул рукой. Слуги принесли позолоченный сундук. Откинув крышку, он вынул два серебряных клинка, чьи рукояти были украшены высокими морскими волнами моря — их герба.

— Завтра они вам понадобятся, — сказал отец, отдавая их в руки сыновьям. Потом он снял с себя тяжелую волчью шубу, — Эта шкура на мне с того самого дня, когда я прошел свое испытание. Я молился, чтобы Единый мне заблаговолил и послал леопарда, и он услышал меня. Я набрел на одного из них совершенно случайно — та кошка была очень взрослой и матерой и не сразу поддалась мне. Оставила мне на память, — он поднял рубаху. На мускулистом торсе среди прочих шрамов мальчики увидели глубокий и тонкий рубец, протянувшийся до бедра. Отец никогда не рассказывал его историю. — В ответ я тоже вспорол ей бок, прежде чем она скрылась. Ручаюсь, она померла где-нибудь в глуши, пришлось потратить больше времени, чтобы найти стаю. Уж они были посговорчивее, — он усмехнулся и снова закутался в шубу. — Не подведите меня.

Братья кивнули ему, безмолвно дав обещание.

Матери одарили их по подарку в виде теплых полушубков, сшитых специально для испытания. Умарра ничего не говорила, но одной заботы, которую она вложила в свой дар, Гравису хватало. Зато Негойра извивалась вокруг Хоррена, проверяла его самочувствие и советовала не пить сегодняшний эль, чтобы завтра проснуться трезвым и бодрым.

Вскоре подошла и Янора.

— У меня тоже есть для вас подарки.

Она достала из кармана платья два ожерелья с клыками. Они звонко брякнули друг о друга, прежде чем она повесила их на шеи братьям.

— Торговец сказал, что сам вынимал их из пасти леопарда, — пояснила она, — не знаю насколько это правда, но пусть принесут вам удачу. Я верю, что вы оба вернетесь обратно.

Ее глаза страдали, несмотря на непринужденный тон. Впервые за весь вечер она показала свой страх.

— Мы вернемся, — серьезно проговорил Хоррен. — Мы же вдвоем и знаем наш лес. Ничего с нами не случится.

— Так что не плачь, — поддакнул ему Гравис. — Будешь слезы лить, когда увидишь нас дома.

Янора с трудом кивнула.

Каждый граф, прибывший сюда на великий праздник, привез для именинников по дару. Это была и посуда, и луки из бурой сосны, и даже железные крюки, с помощью которых рудийцы резали лед для зимней рыбалки. Шерстяные штаны, кожаные перчатки, отточенные лезвия для китовой охоты — вот это ценили в Рудии, а не шелка и драгоценности. Все, что не помогает выжить суровой зимой, — то бесполезная безделушка, которую отдавали дворовым собакам для игр.

С усталостью, но глубоким почтением мальчики приняли последний дар. Фригор стукнул кубком по столу, разлив половину его содержимого, и громко проревел:

— Завтра с восходом солнца мы попрощаемся с мальчиками, чтобы через двадцать дней увидеть мужчин!

Та часть толпы, которая еще была в сознании, одобрительно загудела. Матери увели сыновей наверх в их покои, чтобы подготовить их к рассвету, а герцог остался развлекать своих гостей. Что ж, этим он будет заниматься еще двадцать дней.

В своих покоях Гравис наконец-то смог перевести дух: держать себя храбро на глазах сотни людей было тяжело, ведь сердце его разрывалось от неизведанности. Мать наотрез отказалась давать ему еще немного времени, чтобы поговорить с братом, и наказала лечь спать. Гравис сопротивлялся до последнего, но когда голова коснулась подушки, он тут же забыл о всех тяготах жизни.

Он проснулся раньше, чем солнце замаячило на горизонте. Интересно, Хоррен еще спал?

Он сел, откинув шерстяные одеяла, и обнаружил, что все дары, подаренные вчера, были у него в покоях. Для церемонии требовалось собрать сумку с необходимыми вещами, которые помогут выжить в морозном лесу — это тоже часть испытания. Если сделаешь неправильный выбор, то расплачиваться будешь своей жизнью. Благо Гравис знал наперед что ему понадобится, и ни разу не пропускал охотничьи сезоны.

Он сложил в кожаный мешок с крепкой веревкой, чтобы его было можно закинуть на спину, приготовленную матерью одежду: одну пару штанов, лохматые носки, рубаху, шерстяной воротник, если забушует метель. После одежды он закинул пару кремней для костра, силки, крюки для рыбалки на тот случай, если придется выжидать непогоду у воды, и запасные стрелы. На поясном ремне он закрепил пару ножей и кинжалов. Подаренный вчера лук придется нести за плечом.

— А я думал, что проснулся первым, — Хоррен тихо зашел в комнату брата, оценивая то, что он складывал в мешок. — Не забыть бы заглянуть на кухню, чтобы получить еду в дорогу

— И приманку. Я ее в погребе оставил, чтобы не сгнила.

— Тогда я за едой для нас, а ты для нашей добычи.

Братья разделились. Гравис принес и бережно сложил в отдельный мешок припасенных кроликов, которых он убил накануне праздника, а Хоррен взял в дорогу сушеное мясо, лесных ягод, ломти лосося с хлебом и китовый жир. Мало на двадцать дней, но они рассчитывали на лесную дичь.

Лениво забрезжило вдали солнце. Стояла пасмурная погода, медленно клубились тучи: скоро пойдет снег. Гравис приоткрыл оконные ставни и вдохнул морозный морской воздух.

Город под замком медленно пробуждался. Заголосили улицы любопытным народом, пораскрывались двери в лавки и дома, повылезали из своих берлог торговцы и семьи, провожающие своих мальчишек. Они смело шагали к опушке Бурого леса, протянувшегося за воротами города, может быть, на свою верную погибель. Высокие и низкие, щуплые и сильные, одетые в пушистые шубки и вооруженные ножами да стрелами, они с трепетом и скрытым страхом ждали начала испытания.

Проснулся и сам замок. Ветер подхватил запах свежего хлеба: это старушка Сейр уже вовсю хозяйничала на кухне. Живот Грависа недовольно заурчал. Стоило бы подкрепиться перед началом.

Когда матери заглянули к сыновьям, они уже были готовы. Негойра беспокойно проверяла сумку Хоррена и раз за разом всучивала ему безделушки в виде еще одной пары шерстяных рукавичек или деревянной ступки. Тот уверял, что ступка в лесу ему вряд ли понадобится, но рукавички взял.

Умарра же была молчалива и ни разу не выразила своего беспокойства. Порой Гравис хотел бы, чтобы она была такой же, как Негойра: ее эмоции были легко читаемы и она всегда волновалась за сына, даже если бы ему угрожали подросшие невыученные щенки, а не волки, за которыми они шли. Лицо Умарры всегда же было непроницаемо и будто высечено из камня.

Но когда она вручила Гравису ломоть горячего хлеба, налила молока в чашу и положила жирное сало, он был готов поклясться, что на ее глазах проступили слезы.

Кухонные девки и слуги проносились мимо братьев, бросая на них взгляды, полные горечи, или ободряющие напутствия. Сама Сейр, пока никто не видит, засунула в их мешки свежие масляные булочки с заморским изюмом. Весь замок оплакивал свои потери уже загодя. Середина зимы — не самый удачный период для испытания, и это знали все, от мала до велика. И лишь мальчики не чувствовали приближающуюся в виде бури угрозу.

Они минули замковые ворота, обняв матерей, наверное, последний раз, и оглянулись. Яноры не было. Зато их народ выстроился вдоль дороги: взрослые мужи, однажды вкусившие тяжесть испытания, несчастные матери, с болью расстававшиеся с детьми, и юные сорванцы, стремящиеся поскорее вырасти и оказаться на месте ушедших.

Спроси у любого жителя Адантии, и он ответит, что нигде, кроме Рудия, не остались столь зверские традиции их предков. Но то был северный народ. Чтобы прожить среди густых лесов и яростного моря им требовались невероятная стойкость и сила. И вера, что один бог — бог единства и любви, — оберегает их, а второй, прячущийся в тени и выжидающий смерти, больше никогда их не тронет.

Гравис чувствовал на своей шее невероятную ношу, словно железный ошейник, тянувший его на дно. Он знал, что Рудий нуждается в хороших предзнаменованиях, и ему нужно дать надежду на лучшее будущее. Выживут они, наследники — выживет и их народ. Кроме них этого никто не сделает.

Когда Янора, заплаканная, проспавшая проводы, выбежала за ворота дома в одной ночной рубашке, братья уже были далеко. Она тихо прочитала молитву, чтобы ожерелья удачи оберегли их.

Миновав Акнивис, мальчики очутились у опушки леса, где собралась вся знать и ожидающие начала городские и деревенские дети. Гравис сосчитал двадцать восемь мальчишек, оценил их вид и оружие, какое они с собой взяли, и уже сходу прикинул, кто в испытании не выживет.

Отец уже был тут. Он не вмешивался ни в их сборы, ни в их планы, и даже сейчас, когда сыновьям требовалась его поддержка, он оставался холодной глыбой.

— Под взглядом Единого мы собрались здесь, чтобы начать испытание, — объявил он. — Вы готовились к этому дню все свои годы и должны были усвоить все азы, которые должен знать каждый мужчина. Графские юноши должны самостоятельно убить оленя, тогда Единый благословит их и дарует победу, а нам — свежих и сильных воинов. Юношам верховной семьи потребуется больше усилий, чтобы доказать силу своего дома — убить волка. Свои трофеи вы должны принести до того, как минует рассвет двадцать первого дня. Принесете позже или не принесете вообще — испытание будет провалено. Рудий нуждается в воинах, которые умеют убивать и выживать, поэтому если вы не в силах выполнить хотя бы одно из этого — молитесь, чтобы вы умерли в лесу от лап хищного зверя и не принесли позор в стены вашего дома.

Речь Фригора была суровой. Кто-то из толпы испуганно вжал голову в плечи или заерзал. Самый маленький худенький мальчик, которому бы Гравис не дал больше десяти лет, зашмыгал носом, чтобы скрыть подступающие слезы.

— Ну разве их можно назвать воинами? — недовольно шепнул Хоррен. — Мне уже жаль их матерей.

— Не всех готовили так, как нас, — буркнул Гравис, испытывая в душе то ли стыд за свою привилегию, то ли облегчение, что он не стоит среди остальных мальчиков.

Фригор опустил голову и закрыл глаза, чтобы помолиться, и все остальные поступили так же. После этого он взмахнул рукой, и со стен города протрубили рога.

— Да поможет вам Единый!

И толпа побежала в лес.

Братья ринулись самыми первыми, оставляя за спинами строгий взор отца и спасительные крыши города. Вперед, вперед, только бы скрыться за деревьями и очутиться наедине с лесом, не чувствовать тяжелый долг на своих плечах, не бояться разочаровать родных!

Хрустящий снег скрипел со всех сторон под десятками ног, пока не осталось двух пар. Где-то в вышине медленно раскачивались ветви высоких сосен и задувал нарастающий ветер. Гравис не видел сквозь густые шапки хвои насколько близко подобрались тучи, но понимал это по тому, как заговорила природа: нежно, заговорщически она ласкала ему щеки и усиливала шепот надвигающейся бури. Ее ласки пытались проникнуть ему за шиворот, но Гравис упрямо запахнулся и бежал вперед, под защиту хвойного навеса.

Когда они пробежали настолько глубоко в лес, насколько хватило сил, то обнаружили, что вокруг них никого не осталось. Покрытые снегом девственные холмы, прогалины и кустики стояли нетронутые ни людской рукой, ни животным. Словно сюда никто и никогда не забредал. Но братья знали Бурый лес как свои пять пальцев, и эту часть узнали тоже.

— Помнишь, как прошлой весной мы с отцом охотились чуть дальше на кабанов? — Хоррен указал на дальний холм. — Там, в пещере, мы устроили лагерь во время дождя. Нам стоит переждать бурю, и лучшего места чем это не найти.

— Давай соберем ветки для костра, пока не стало поздно.

Взмыленные и уставшие они побрели к холму, обошли его и нашли давно заброшенную пещеру. В прошлый раз они нашли там останки обглоданных костей и перья птиц, а теперь там был только закинутый ветром снег и ковер из сосновых иголок.

Наверное, время уже миновало за полдень, когда мальчики набрали хвороста, отломали ветки кустиков, шишек и закинули в пещеру. Разжечь костер не было проблемой, и уже скоро они грелись у огня, пока снаружи метель задувала свою жестокую песнь. Чтобы утолить жажду, они набрали снег в небольшое лукошко и попили воды, перекусив запасами.

— Считай, сегодня нам повезло, — прошамкал Гравис, — если бы не та охота, мы бы здесь не грелись.

— Видишь, даже Единому угодно, чтобы мы прошли испытание, — весело хмыкнул Хоррен, — осталось понять, как долго будет идти буря.

— Судя по тучам непогода движется на юг. Думаю, к рассвету уже все уляжется. И у нас останется девятнадцать дней. Девять туда, десять обратно. Ты уверен, что нам этого хватит? Твой друг точно не ошибся?

Брат нахохлился, из-за чего в своем буром медвежьем полушубке стал выглядеть весьма смешно и грозно одновременно. Его янтарные глаза гордо блеснули в огненном свете, прямо как сладкая кедровая смола на солнце.