Медвежья лощина
Словно только и дожидаясь его требования, в ответ разверзлись небеса – не в невыносимой голубой вышине, где нещадно палило солнце, а не более чем в трёх метрах над поверхностью, прямо над головой Спящего. Разверзлись с треском, с искривлением пространства, словно ткань мироздания на мгновение зацепилась за что-то острое и лопнула. И с криком «Ёбушки-воробушки!» – отчаянным, неожиданным и совершенно неуместным в этом древнем, исполненном таинственной тишины эльфийском лесу – на укромную полянку обрушилось нечто мелкое, живое, но никоим образом не похожее на говорящую птицу любой разновидности. Это нечто пищало, дёргалось и, казалось, пребывало в состоянии полного ужаса, явно не ожидая такого приёма.
Его призвали, и Спящий поспешил, ещё не разобравшись толком, что именно ему призвали, подставить руки, намереваясь изящно поймать обещанное развлечение. Но вместо этого его встретила паникующая, дёргающаяся масса, оказавшаяся не просто мелкой, но и когтистой и царапучей. Оно так бесцельно и отчаянно размахивало крошечными конечностями, пытаясь освободиться из неожиданно свалившейся на него ловушки, что умудрилось оцарапать Спящего в щёку. Тонкая, но ощутимая полоска боли прочертила бледную кожу. Нанести рану тому, кто веками не видел своей крови, было практически немыслимо. Царапина, конечно, тут же зажила без следа, регенерация, отточенная тысячелетиями, сработала мгновенно. Но несколько алых капелек крови, словно по злой иронии судьбы, умудрились попасть на того, кто нанёс рану, пропитав взъерошенный мех и, казалось, рассекая при этом кожу бедняги. Две крови из разных источников, кровь существа, скованного временем, и существа, появившегося из ниоткуда, смешались в мимолетном прикосновении, завершая ритуал ослепительно-алой вспышкой, осветившей поляну на долю секунды и оставившей в воздухе запах озона и чего-то древнего, магического и непредсказуемого.
Проморгавшись, словно после долгого сна, и всё ещё крепко держа своего призванного спутника за шкирку, Спящий постарался хорошенько рассмотреть добычу, склонив голову набок, словно любопытный ребёнок, разглядывающий диковинную игрушку. Кора его тела слегка поскрипывала, а воздух вокруг наполнился запахом влажной земли и прелых листьев.
– Человечка? – разочарованно протянул древний ужас древнего леса с совершенно детскими капризными интонациями, в которых сквозили презрение и скука. Его огромные глаза, обычно скрытые под нависшими ветвями, теперь уставились на маленькую фигурку, зажатую в его руке.
– Ты вообще кто такой? Отпусти меня! – возмущённо пискнула добыча, отчаянно пытаясь вывернуться из захвата, но тщетно. Её тело было слабым и хрупким по сравнению с грубой силой древнего существа.
– У тебя плохо получилось, – констатировал Спящий, не обращая внимания на протесты. – Я убью её, призови другого спутника, – потребовал он, швыряя невзрачное создание на траву с такой силой, что у того перехватило дыхание, и несколько секунд оно не могло вымолвить ни слова. Земля содрогнулась от силы броска, подняв облачко пыли и опавших листьев.
– Это невозможно, – с трудом, задыхаясь и держась за бок, возразил Эрик, постепенно восстанавливая силы благодаря тому, что находился рядом с сердцем леса. Его лицо было бледным, покрытым испариной. – Ритуал завершён, и никто не сможет его повторить. Лишь трижды можно было спеть песнь призыва и один раз для каждого нуждающегося. Амулет великого мастера разрушен. Но финал песни был искажён действием. Господин, вы случайно смешали кровь с призванным спутником.
– И что? – капризно изогнул бровь Спящий, словно не понимая всей серьёзности ситуации. Он уставился на свою огромную ладонь, покрытую корой и мхом, словно пытаясь найти там ответ.
– Вы приняли это создание в свой род на правах младшего родственника, – с тревогой в голосе объяснил Эрик. – Цвет вспышки… Верховная Владычица скрепила ваши узы. Теперь эта связь нерушима. Убийство этого… родственника… повлечёт за собой непредсказуемые последствия как для вас, так и для леса. Нарушение клятвы, данной перед Верховной Владычицей, может привести к гневу стихий и… даже к гибели самого леса. Эта связь изменила саму природу ритуала, превратив его из призыва в… усыновление.
Возможно, Эрику показалось, но Спящий, казалось, пробормотал себе под нос что-то вроде «мстительная стерва». Слова были тихими, почти неразличимыми, и Эрик не был уверен, правильно ли он их расслышал, или это просто плод его разыгравшегося воображения на фоне общего напряжения. Пока между ними висела напряжённая тишина и шёл этот внутренний диалог о том, что они услышали, человечка, лежащая на траве, пришла в себя. Она застонала, поморщилась и попыталась сесть, оглядываясь вокруг затуманенным взглядом, словно не понимая, где она и что здесь происходит.
Она вскочила на ноги и заозиралась вокруг. Высокие, мрачные деревья, переплетенные колючими лианами, отбрасывали причудливые тени, делая и без того незнакомый лес еще более жутким и таинственным. Очевидно, лес ничуть не походил на ту местность, где обитала призванная сюда особа – ни тебе уютных городских улочек, ни привычного шума машин, ни даже намека на цивилизацию.
– Эй вы, верните меня, где взяли! – потребовала юная особа человеческой породы, сурово сведя брови, отчего на переносице залегла глубокая морщинка. Она взъерошила рукой постыдно короткие коричневые, как шерсть у зверей, волосы, пытаясь придать себе более грозный вид. Получалось не очень.
А Спящий, вместо того, чтобы убить Эрика, коль поднять руку на неподходящего спутника он не имеет возможности, взял и расхохотался. Весело, звеняще, завораживающе задорно. Смех его был подобен перезвону колокольчиков, наполняя воздух чистой, безудержной радостью. Эльф потерял нить рассуждений и начал улыбаться, заражаясь против воли настроением Спящего Предка. Его лицо озарилось легкой, почти детской улыбкой, совершенно не вяжущейся с его суровым обликом.
– Я с глухими разговариваю? Хватит ржать! Верните меня назад, откуда взяли! – сварливо повторила почему-то совершенно не очарованная дивными звуками взлохмаченная человечка. В ее голосе слышалась откровенная злость и растерянность.
После мелодичного смеха Спящего ее голос показался хриплым карканьем мелкой вороны, режущим слух и полным раздражения.
– Передумал! Убивать не буду! Она забавная! Я буду звать её Асс, ежик, – объявил Спящий, словно решив, какое имя дать новой игрушке.
– Ас – это скандинавский бог, а я Алиса, нечего коверкать, – сварливо поправила нахальная человечка, снова осмотрелась и обратилась к Эрику, надеясь найти хоть немного понимания. – Ты, дядя, вроде чуть более адекватен, чем этот неизвестно чем обкурившийся нудист. Верните меня назад! Это ведь из-за вас я здесь оказалась, не знаю уж каким образом.
– Прости, человечка, ритуал завершен. Ты связана со Спящим, – эльф повёл рукой в сторону указанного создания, – нерасторжимыми узами. В его голосе звучало сожаление, но в то же время и фатализм.
– Чего? – нехорошо прищурилась девушка и даже себя на всякий случай оглядела. Цепи, что ли, искала? Или, может, пыталась почувствовать ту самую «нерасторжимую связь», о которой говорил эльф. В ее глазах мелькнуло недоверие, смешанное с зарождающейся паникой.
Разговор повис в воздухе, пропитанном разочарованием и безысходностью.
– Не в нашей воле их расторгнуть, – Эрик повторил, словно заученную мантру, – и переместить тебя куда-либо я тоже не властен. Ты была призвана ритуалом, обратной силы он не имеет. Это закон, против которого бессильны даже мы, практикующие маги.
Алиса, ощущая себя пешкой в чужой игре, сжала кулаки.
– А кто может всё взад повернуть? – её голос звучал мрачно, с нотками отчаяния, но и с тенью надежды, готовой вспыхнуть от малейшего лучика.
Эрик замялся. Он был законником, хранителем правил, но в глубине души понимал, как абсурдна и несправедлива может быть слепая вера в закон.
– Подобное во власти лишь высших сил, – ответил он расплывчато, стараясь не обнадежить слишком сильно. Он и сам не знал доподлинно чёткого ответа на этот вопрос. Знания о делах высших сил были обрывочны, скорее легенды, чем четкие инструкции.
– То есть нельзя вам, а им можно? – продолжала допытываться Алиса, упрямо цепляясь за эту соломинку. В её глазах плескалась смесь страха и решимости. Отступать она не собиралась.
Эрик вздохнул, ощущая тяжесть возложенной на него ответственности.
– Воистину, – подтвердил он, стараясь говорить как можно более убедительно. – Высшие, если на то есть их воля и желание, могут многое, почти всё, но ключевое слово в этой сентенции «если». И вот это «если» – самое непредсказуемое и неуловимое, что есть во Вселенной.
Он замолчал, погружаясь в размышления о том, как убедить этих самых Высших проявить свою волю в пользу этой несчастной девушки. Задача казалась невыполнимой.
– Тогда зови их или веди к ним меня, – потребовала девушка.
– Она забавная, – снова со смешком восхитился Спящий, покачивая головой. – С высшими говорить желает. Прямо как дитя, верящее в сказки. Но какая непосредственность! Будто спустилась с небес, чтобы освежить этот затхлый мир.
– Хоть с чёртом лысым, ёбушки воробушки! – рявкнула Алиса, теряя последние крупицы терпения, которые еще удерживали её от истерики. Её голос сорвался на крик, эхом отражаясь от окружающих деревьев. – Я домой хочу! Понятно?! Домой! Я свободная девушка, а не пришей кобыле хвост к какому-нибудь нудисту в чаще колючего леса! Что я здесь вообще делаю? Дайте мне хоть какое-то объяснение, а не ваши дурацкие загадки и намеки!
Она топнула ногой, подняв облачко пыли.
– Я не хочу разговаривать с «высшими»! Я хочу видеть свою семью, своих друзей, свою жизнь! А не торчать здесь, как экспонат в зоопарке для ваших утех!
Эти слова стали последней каплей в чаше. Спящий, который до этого момента сдерживал себя из последних сил, рухнул на траву, всем телом содрогаясь от безудержного смеха. Его хохот был таким громким и заразительным, что птицы вспорхнули с ближайших веток, испуганно улетая прочь. Слезы текли по его щекам, а в глазах плескалось неподдельное веселье. Он казался совершенно неспособным остановиться, словно Алисины слова пробили некую плотину, и теперь его переполняла безудержная радость. Лежа на траве, он продолжал хохотать, захлебываясь воздухом и бессильно размахивая руками. Этот смех, казалось, был реакцией на всю абсурдность ситуации, на всю безысходность Алисиного положения и на всю комичность их взаимодействия.
8
Эрик резко сел на кровати, словно катапультированный невидимой силой. Сердце колотилось в груди, отбивая бешеный ритм, а тяжелое, рваное дыхание обжигало пересохшее горло. Всё тело покрылось предательской испариной, словно он только что вынырнул из ледяной воды. Холодный, липкий пот обволакивал кожу, заставляя непроизвольно вздрагивать, словно от прикосновения ледяных пальцев, блуждающих по телу. В полумраке комнаты его взгляд метался, беспокойно скользя по предметам мебели, пытаясь ухватиться за знакомые очертания, за твердую почву реальности, чтобы убедиться, что он в безопасности, в своей постели, в своем доме.
Сон был таким реалистичным, таким… живым, что на несколько мгновений он действительно поверил: вот он снова там, в этом прекрасном, умиротворяющем лесу, лесном оазисе, до которого ему, вероятно, никогда больше не добраться в реальности, а только в этом изматывающем сознание сне. И перед ним – знакомые, но измученные лица: коротко стриженная девушка, чьи глаза, несмотря на усталость, полны невысказанной грусти и глубокой потери, мужчина с длинными, спутанными волосами, словно проснувшийся от долгого, кошмарного сна, отягощенный его последствиями, и два мальчишки, неподвижно лежащих без сознания на влажной земле, словно выброшенные безжалостной волной на чужой и неприветливый берег. Их бледные лица и неестественная поза вселяли животный ужас.
Раньше кошмары были другими. Если это вообще можно назвать кошмарами. Скорее, мучительные, смутные образы насилия и потерь, преследовавшие его в полузабытьи, рваные обрывки воспоминаний, которые он тщетно, годами, пытался собрать в единое целое и осмыслить. В этих фрагментах он снова и снова оказывался там, в той проклятой долине, чувствуя тошнотворный запах пороха, видя искажённые ужасом лица погибших товарищей, слыша крики боли и отчаяния, эхом отдающиеся в его голове, разрывая ее на части. Были и эпизоды лунатизма, периоды бессознательного блуждания по дому, пугавшие его самого и, конечно, его близких, оставлявшие его на следующий день опустошенным, разбитым, и полным необъяснимого, гнетущего страха. Иногда его захлестывала немотивированная агрессия, вспышки гнева, возникавшие, казалось, из ниоткуда, и направленные на тех, кто пытался к нему приблизиться, коснуться его израненной души своим сочувствием, своими теплыми словами. Но такого… такого, как сейчас, ещё ни разу не было. Это был не просто кошмар, а яркое, осязаемое погружение в прошлое, стирающее грань между реальностью и воображением, затягивающее его в воронку давно забытых, но не пережитых до конца эмоций и болезненных воспоминаний. Сон настолько захватил его, что он почти физически мог почувствовать влажность травы под ногами, услышать пение птиц в кронах деревьев и даже ощутить легкое, прохладное прикосновение ветра к лицу, несущее с собой запахи леса и сырой земли.
Посттравматический синдром – та ещё дрянь. Он, как никто другой, знал это. Знал по себе, по бесконечным, безрадостным рассказам сослуживцев, травмированных войной не меньше его, по сухим строчкам учебников и медицинских статей, которые он с остервенением изучал во время длительной, мучительной реабилитации, пытаясь понять, что с ним происходит. Но теория – это одно, а практика – совсем другое, особенно когда рядом с тобой живут самые дорогие, самые любящие люди, чьи жизни неразрывно сплелись с твоей собственной. Как защитить их от своей боли, от своих внутренних демонов, от той тьмы, которая то и дело норовит вырваться наружу и поглотить все светлое на своем пути? Как убедить их, что он все еще тот человек, которого они полюбили, тот Эрик, которого они знали до войны, а не сломанный, искалеченный войной зверь, способный причинить им нестерпимую боль? Как доказать, что он способен на любовь, а не только на разрушение?
А если взять в расчёт тот факт, что он не просто человек, переживший войну, а хорошо обученный, профессиональный солдат, то дело дрянь втройне. Его годами учили убивать, выживать в самых нечеловеческих условиях, подавлять любые эмоции, превращая в безжалостную машину для убийства. Он – машина войны, запрограммированная на уничтожение, механизм, созданный для беспрекословного выполнения приказов, а не для любви, сострадания и заботы. И теперь эта программа давала сбой, выплескивая наружу накопившуюся годами боль и травму, грозясь разрушить все, что он так старательно строил после возвращения домой. Он не мог позволить себе потерять контроль, не мог допустить, чтобы его навыки и инстинкты обратились против тех, кого он должен защищать, против единственных людей, ради которых он еще жил. Он должен был найти способ справиться с этим, загнать обратно в клетку своих демонов, прежде чем эта кромешная тьма поглотит его самого и тех, кто ему дорог, оставив после себя лишь пепел и зияющую пустоту. В комнате воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым, сбившимся дыханием – предвестник грядущей бури, которая с каждой секундой набирала силу и разворачивалась в его истерзанной душе. Он чувствовал, как она подступает все ближе, угрожая захлестнуть его с головой. Он должен что-то предпринять. Прямо сейчас.
Лекарства, которые когда-то прописывал ему психиатр, словно утратили свою силу, превратившись в бесполезные пилюли, не способные заглушить бушующую в нем бурю. Казалось, активный ингредиент испарился, оставив лишь мел, который он глотал с горечью поражения. Доктор, вначале полный оптимизма и готовый бросить вызов любым демонам, теперь лишь беспомощно разводил руками, в его глазах читалось отчаяние и признание собственного поражения. Арсенал его знаний, его опыт, годы практики и постоянного изучения новых методик – все оказалось бессильным перед лицом посттравматического синдрома Эрика. Болезнь цепко держала его, словно вампир, выпивающий все жизненные силы, не поддаваясь ни одной попытке лечения, словно нарочно издеваясь над их усилиями, играя с ними в жестокую игру, где выигрыш – лишь продолжение мучений Эрика.
Сеансы психотерапии, призванные залечить душевные раны, очистить их от гноя воспоминаний, вопреки ожиданиям, казалось, лишь вскрывали новые, более глубокие и болезненные слои травмы. Вместо исцеления, они выкапывали похороненные кошмары, заставляя их танцевать перед глазами Эрика, усугубляя его страдания. Он чувствовал себя археологом, раскапывающим древнее захоронение, но вместо ценных артефактов находил лишь кости и прах, напоминающие о смерти и разрушении. Облегчение не приходило, а лишь нарастало чувство безысходности, словно его затягивало в зыбучие пески отчаяния.
Он продолжал просыпаться в холодном поту, простыни влажные и склизкие от страха, сердце бешено колотилось в груди, словно птица, бьющаяся в клетке, а в голове вновь и вновь прокручивались сцены пережитого ужаса, как заевшая пластинка. Кошмары, непрошеные гости из прошлого, посещали его каждую ночь, не давая покоя и превращая сон в пытку, заставляя вновь переживать события, которые он отчаянно пытался забыть. Никакие снотворные, даже самые сильные, купленные втайне и принятые в огромных дозах, не могли избавить его от этого кошмара наяву. Они лишь притупляли сознание, оставляя кошмары реальными и осязаемыми.
Дневные панические атаки стали его постоянными, незваными спутниками, преследуя его повсюду, как тень, от которой невозможно избавиться. Они обрушивались на него внезапно, без предупреждения, словно удар молнии, заставляя цепенеть посреди шумной улицы, парализуя его волю и превращая в беспомощную куклу, дергающуюся под невидимыми нитями страха. Иногда атаки душили его в собственной квартире, превращая ее в клетку, лишая возможности дышать, заполняя легкие обжигающим страхом, словно кто-то накинул ему на лицо подушку, лишая кислорода.
Доктор, наблюдая за его мучениями, видел, как медленно угасает искра жизни в глазах Эрика, чувствовал, что его профессионализм терпит крах. Беспомощность парализовала его, угнетала, словно тяжелый груз, лежащий на плечах. Ему казалось, что он исчерпал все доступные методы, что арсенал лекарств и техник бессилен перед таким глубоким, изматывающим страданием. Он понимал, что копается в темноте на ощупь, не имея ни малейшего представления, как помочь Эрику выбраться из этой бездны. Он чувствовал себя слепым поводырем, ведущим другого слепого через лабиринт.
Эрик словно был заключен в тюрьму собственного разума, закован в цепи воспоминаний, каждое звено которых выковано из боли и отчаяния, а стены его камеры воздвигнуты из страха и боли, словно неприступная крепость. Ключи к освобождению были потеряны, возможно, навсегда, утоплены в море слез и отчаяния, и это осознание гнетуще давило на плечи не только Эрика, но и его доктора. Он был заперт внутри этого кошмара, и никто не знал, как его вытащить оттуда, как прорубить брешь в этой стене тьмы и вернуть его к свету. Доктор понимал, что времени остается все меньше, и если он не найдет выход, Эрик может навсегда остаться в этой тюрьме.
Но теперь под угрозой его карьера военного. Мужчина застонал в голос, кляня самого себя на чём свет стоит. Вся жизнь Эрика была заключена в службе Родине, в дисциплине, в строгом следовании приказам и кодексу чести. Он с гордостью носил форму, с честью выполнял свой долг, видел в армии не просто работу, а свое призвание, свой дом. Каждое утро, просыпаясь под звуки горна, он ощущал прилив сил и гордости за принадлежность к этому братству храбрых и сильных. Он помнил каждого солдата по имени, знал их семьи, переживал за их успехи и неудачи. Для него армия была не просто местом службы, а семьей, и мысль о том, что он может потерять все это, казалась невыносимой. А теперь в любой момент его могут просто списать за ненадобностью, словно старую, изношенную вещь. Эта мысль терзала его, лишая сна и аппетита. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как рушится мир, который он строил годами.
Уже сейчас сослуживцы шушукались за его спиной так, будто уже всё решено и приказ о его увольнении из армии уже подписан. Он ловил на себе сочувствующие, а порой и насмешливые взгляды. Шепот и перешептывания преследовали его повсюду: в столовой, в казарме, даже в штабе. Эрик чувствовал себя изгоем, человеком, которого уже вычеркнули из их рядов. Он был словно зараженный, к которому боялись подойти близко. Это гнетущее ощущение неизвестности и презрения давило на него с каждым днем все сильнее. Он отчаянно пытался понять, как все могло так быстро рухнуть, и что он может сделать, чтобы исправить ситуацию. Он перебирал в голове все возможные варианты, но ни один из них не казался достаточно надежным. Ночи напролет он проводил, всматриваясь в потолок, пытаясь найти выход из этого лабиринта отчаяния, но безуспешно. Каждое утро он просыпался с ощущением тяжести на сердце, зная, что новый день принесет новые унижения и сомнения. Он чувствовал, как его уверенность тает с каждым часом, а надежда на лучшее превращается в пепел.
Что же, собственно, произошло? Неужели ошибка в ходе учений? Провал на важном задании? Или, может быть, кто-то решил занять его место, плетя интриги и распуская грязные сплетни? Эрик никак не мог найти ответ. Слухи множились, обрастая всё новыми и новыми подробностями, но ни один из них не давал четкого понимания причин происходящего. Ему казалось, что он попал в какой-то кошмарный сон, из которого никак не может проснуться. Он пытался поговорить с командирами, выяснить правду, но его избегали, отделываясь уклончивыми фразами и обещаниями разобраться. Это молчание, эта неопределенность убивали его медленно и мучительно.
Он вспоминал свои прошлые заслуги, награды, похвальные грамоты. Неужели всё это ничего не значит? Неужели годы безупречной службы будут перечеркнуты одним росчерком пера? Он не мог поверить, что справедливость так слепа и безжалостна. Эрик чувствовал себя преданным, обманутым, брошенным на произвол судьбы. Он больше не видел смысла в своей дальнейшей службе, но и представить себе жизнь вне армии не мог. Это был замкнутый круг отчаяния, из которого, казалось, не было выхода.
Он продолжал ходить на службу, выполнять свои обязанности, но делал это уже без прежнего энтузиазма. В глазах погас огонь, а в движениях появилась какая-то обреченность. Он стал тенью самого себя, тенью того гордого и уверенного в себе офицера, которым он был еще совсем недавно. Эрик ждал, как приговоренный своей казни, и эта неизвестность была страшнее самой смерти. Он понимал, что от него мало что зависит, что его судьба в чужих руках, но продолжал надеяться на чудо, на какое-то неожиданное спасение. В глубине души еще теплилась слабая искорка надежды, которая не давала ему окончательно сломаться. Он верил, что справедливость все-таки восторжествует, и он сможет доказать свою невиновность и вернуть себе свое честное имя и свое место в армии. Но с каждой секундой эта искорка становилась все слабее и слабее, и Эрик боялся, что она вот-вот погаснет навсегда.
Вчерашний день обернулся для Эрика настоящим кошмаром. Внезапно накативший приступ посттравматического синдрома обрушился на него всей своей тяжестью, заставив забыть о времени и месте. Картины прошлого, вспышками болезненных воспоминаний, нахлынули на него, выворачивая душу наизнанку. В панике, боясь потерять контроль и нанести вред своим сослуживцам, он сорвался с места и выбежал из части, словно его ошпарили кипятком, оставив за спиной удивленные и встревоженные взгляды.
Сознание вернулось к нему лишь в густой чаще леса, где разыгралась настоящая буря, словно отражая бурю в его душе. Оглушительный грохот грома бил по ушам, вызывая неприятное ощущение заложенности и усиливая дезориентацию, а яркие вспышки молний, прорезающие темное небо, слепили глаза, заставляя их рябить и выхватывая из мрака причудливые, пугающие силуэты деревьев. Эрик не мог вспомнить, как оказался в этом диком месте. Его память словно стерла последние события, оставив зияющую пустоту, и теперь он судорожно пытался собрать обрывки ускользающих мыслей воедино. Но еще больше его пугала мысль о том, как теперь выбраться из этого непролазного бурелома, где каждый шаг давался с трудом, ноги вязли в размокшей земле, а вокруг царили только хаос, непроглядная тьма и шепот ветра, казавшийся зловещим предостережением. Чувство беспомощности и одиночества охватило его с головой, сдавливая горло и заставляя сердце болезненно сжиматься. Он был один на один с бушующей стихией, потерянный и отчаянно нуждающийся в помощи.
Когда он уже отчаялся выбраться из этой проклятой чащи, когда желудок сводило от голода, а надежда медленно, но верно угасала, Эрик внезапно буквально вывалился на большую поляну, залитую мягким лунным светом и резким светом молний. Ветки цеплялись за его изорванную одежду, оставляя на коже красные царапины, но он уже не обращал на это внимания. Перед ним открылось зрелище, казавшееся нереальным после нескольких дней блужданий по лесу, словно мираж, сотканный из его собственных истощенных желаний.