Мотыльки Психеи

…17 июля, среда, вечер

Вкатившись в горочку по дороге с пляжа, я остановился у магазина и решительно направился к телефонной будке. Мне очень хотелось узнать, почему Ирина не приехала. Может быть, что-то случилось, или… просто не захотела? Я набрал ее номер. «Алло, слушаю», — услышал я ровный и знакомый голос. «Привет! Как у тебя дела? Всё в порядке? Я тебя ждал, ждал и так и не дождался…» «Привет… А это кто?» — прозвучал в трубке удивленный голос Ирины. Опа! Не узнала! «Да это же я — Андрей, — начал я с подкатывающимся чувством легкой тревоги, — ты меня не узнала?» «Андрей? А какой Андрей?» Настроение у меня совсем упало. «Ир, ну как какой? Андрей из Шульгино. Ты что, забыла — Барвиха, Шульгино…» «А-а-а! Андрей! Привет! Ну конечно, помню — озеро, замок… Но постой, а откуда у тебя мой телефон?»

Тут у меня внутри что-то обвалилось: «Ир, ну как откуда, ты же вроде как сама его оставила мне утром перед отъездом домой, я тебе вчера звонил, мы договорились сегодня встретиться в двенадцать часов в «Раздорах», на станции, а ты не приехала. Ну ты что? Шутишь? И, кстати, я хотел узнать — почему не приехала? Не смогла?»

Трубка безмолвствовала, потом я услышал тихий, напряженный голос: «Каким утром? Я ничего тебе не оставляла. Мы тогда со Светкой вечером попрощались с вами у магазина и пошли на станцию. Я продиктовала тебе свой телефон? Не помню. Когда? По дороге из замка? Не помню. Подожди, ты сказал утром? Каким утром?»

Меня начало трясти – она что, издевается? Нарочно? Я и так ничего не понимаю, а она еще… Вчера говорит одно, сегодня другое, причем то же, что я ей вчера рассказывал про наше расставание у магазина. Мне захотелось завыть! «Ира-а-а! – простонал я в трубку, - пожалуйста, не своди меня с ума! Скажи, я с тобой вчера разговаривал по телефону, просил приехать в Раздоры?» «Тихо, тихо! Ты что? С тобой всё в порядке? Ничего ты мне не звонил, и мы ни о чем не договаривались. Я до сих пор не понимаю – откуда у тебя мой телефон? Светка, что ли, дала его тебе тайком?»

Если бы провод у трубки был подлиннее, я бы просто съехал вниз и сел на землю. Но я взял себя в руки и остался стоять на ногах, только привалился спиной к стеклу этой дурацкой полубудки. «Ир, послушай, бог с ним, с телефоном, у меня к тебе большая просьба – ты могла бы завтра опять, нет, просто завтра приехать в «Раздоры» в двенадцать часов, или скажи, в какое время тебе будет удобно? Мне очень нужно, мне это очень важно!»

«Ну, вообще-то я завтра не работаю и могла бы приехать, - в ее голосе слышалась оторопь. – Да, хорошо, в двенадцать меня устраивает. Да, вполне хорошо. Купальник брать? Ну да, конечно, что я спрашиваю. Извини, всё так неожиданно!» «Ира, пожалуйста! Я тебя буду ждать! Обязательно!» «Хорошо, хорошо, до завтра».

Я еще постоял в будке с трубкой в руках, слушая гудки отбоя и приходя в себя. Ну и кто тут сумасшедший? Неужели все-таки я? А, черт, как не хочется! Я повесил трубку на рычаг и пошел в магазин. Так, возьму две большие литровые бутылки водки и четыре пива. Да, тут точно «без пол-литра не разберешься»!

Я уже заканчивал наслаждаться Тётушкиным рассольником, когда через раскрытую дверь веранды увидел Вальку в оранжевом сарафане в мелкий белый цветочек, входившую в калитку с тарелкой ягод. «Вот, малинку сегодня с Лялькой собирали. Решили тебя угостить. Сла-а-адкая!» Я искренне обрадовался, мне было довольно муторно на душе, несмотря на великолепный рассольник. Да, конечно, хороший рассольник, да еще под рюмочку, может примирить с любыми неприятностями бытия, но моя тяжесть меня не отпускала полностью.

Я поставил Вальке тарелку, стакан, рюмку и усадил за стол. После третьей рюмки и рассказов Вальки о сборе малины, ее тяжелой работы бухгалтером на заводе резиновых изделий в Баковке (да-да, на том самом, где выпускали общеизвестное «Изделие №2», мало отличавшееся по сути и по удобству применения от их «Изделия №1», которое было армейским противогазом) и еще пары коротких семейных сюжетов про дочь и мужа, которого она всю жизнь называла просто «Егоров», я улучил момент, когда Валька заняла свой рот поглощением пива из граненного стакана, и быстро просунул волнующую меня тему для обсуждения: «Знаешь, со мной происходят странные вещи…»

И я вкратце изложил ставящие меня в тупик расхождения в показаниях моей знакомой и моих собственных воспоминаниях об одном и том же недавнем вечере, плюс о появлении непонятно откуда одних бумажек и исчезновении других, что, впрочем, уже было мелочью. И, конечно, я не стал ей рассказывать о странном сне с зеркалом и еще более странном явлении обнаженной женщины в свете молнии. Валька слушала меня внимательно и только качала головой, а по окончании моего повествования вспомнила про аналогичный случай амнезии, случившийся с их старшим кассиром, которая, по ее словам, сложила и заперла деньги в сейфе, а на следующий день сейф оказался пуст.

Я начал впадать в отчаяние, но в этот момент пришла старшая сестра Вальки Лариса, которую с детства все называли Лялей, потому, я думаю, что в то далекое время она была симпатичным и обаятельным блондинистым карапузом, как кукла «Лялька». Впрочем, она и в зрелом возрасте не утратила свое обаяние. Они с сестрой были совсем разные – Лариса, хоть и была старше Вальки на пять лет, но не тянула на ее старшую сестру. Она была невысокой, складной блондинкой с голубыми глазами и белой кожей, а на ее щеках всегда играл легкий румянец – такая типично русская девушка, хоть сейчас надевай на нее синий сарафан да ставь в хоровод.

А Валентина была высокой, статной, крепкой, как гренадер, темно-русой, с хитрыми живыми карими глазами и пухлыми губами. Ларису послали проверить, не случилось ли чего с Валькой, так как дома начали волноваться, что их жена-мать-сестра ушла на минуту отнести тарелочку малины в дом напротив и пропала на два часа. Лялька, добрая женщина, не смогла отказать мне в помощи в трудную минуту поиска объяснений непонятным явлениям и тоже присоединилась к нашим обсуждениям. А мне пришлось поставить ей еще одну рюмку и тарелку и всё начать сначала.

…18 июля, четверг, утро

Чем закончился вечер, во сколько ушли девчонки, как я улегся спать, я даже и не старался восстановить в памяти, когда на следующее утро с трудом открыл глаза, хотя явно надо было поспать еще, чтобы избавиться от тяжелых проявлений похмелья.

Но мне их все-таки пришлось продрать исключительно из-за мук жажды и острого желания оросить сухой, как песок Сахары, рот стаканом холодного пива или на худой конец воды из-под крана. Но когда я их открыл, я испытал потрясение посильнее вчерашнего по поводу моих провалов в памяти и почти напрочь забыл о своей пересохшей глотке! Рядом со мной, разметав свои черные густые волосы по подушке и прелестно смежив свои длинные черные реснички, мирно посапывала… Ирина!

Я почти залпом прямо из горлышка выпил всю бутылку пива из четырех, которые каким-то чудом сохранились в холодильнике после вчерашнего, удивился количеству съеденной воблы, очистками которой был завален стол на веранде, и про которую я тоже ничего не мог вспомнить, и количеству пустых пивных бутылок под столом – откуда их столько взялось?

Присоединив опустошенную мной бутылку к остальным под столом, я тихо вернулся к двери в спальню и, мысленно перекрестившись, заглянул в комнату. Да, всё так и есть – в моей постели под одеялом лежала Ирина. Как? Откуда? Я взглянул на часы с маятником на стене – половина одиннадцатого. Мы договаривались на двенадцать на станции, а она уже здесь. И в моей постели. Ничего не понимаю! Голова гудела, как стиральная машина в режиме «отжим», и не выдавала ни одной путной мысли. Ладно, проснется, будем осторожно выяснять.

Я прошел к кровати и аккуратно присел на край, не прерывая тщетные и беспомощные попытки сообразить, как же Ирина могла здесь очутиться? Я восстанавливал вчерашний день, и мое ожидание ее на станции, потом пляж, потом звонок ей домой, потом рассольник, потом Валька с малиной, потом Лялька без малины, потом еще пили, потом еще… Но вот ни воблы, ни появления новых женщин-участниц празднества я уже вспомнить не мог. Ну, то есть совсем никак. Если она приехала сегодня утром пораньше, то как нашла мой дом? И сразу улеглась со мной рядом в постель?

Ирина зашевелилась, потянулась и повернулась на бок ко мне лицом. Приоткрыла на меня глаз и… улыбнулась! Похоже, ее не удивило пробуждение в моей постели. Чего не могу сказать о себе. Пиво, конечно, помогло, но память так и не восстановилась, и изумление не покинуло мою бедную голову и всё остальное тело.

Ирина протянула ко мне руки, одеяло сползло с ее богатой груди, которую я в первый раз увидел во всей красе с темными, как ее глаза, овальными сосками, и изумление отступило, а взамен ему по всему телу начало растекаться что-то горячее, и само тело местами начало менять свою геометрию. Я подался навстречу этим рукам, осторожно прилег на что-то мягкое и теплое и уткнулся губами в душистую ямку под ухом.

Когда мы лежали рядом, расслабленные и опустошенные, разглядывая легкие затейливые узоры из мелких морщинок на оклеенном белой бумагой потолке, я тихо сказал: «Ты знаешь, я видел тебя во сне. Такой яркий, приятный и радостный сон — будто мы с тобой кружимся здесь у меня в палисаднике под проливным дождем ночью совершенно голые. И это было так хорошо, так приятно и легко, что казалось, надо сделать небольшое усилие, и мы начнем подниматься в воздух, медленно взлетать к вершинам деревьев. А потом я помню — ты стоишь на четвереньках на подоконнике, и твоя попа светит мне, как полная луна, на фоне черного проема окна. И поначалу мне казалось, что эта женщина во сне только чем-то похожа на тебя, ведь все происходило во тьме и под дождем, а теперь я вижу точно, что это была ты».

Ирина приподнялась на локте, откинула назад волосы и внимательно посмотрела мне в глаза. Я улыбнулся, погладил ее по голове и потянул к себе, чтобы поцеловать. Но она мягко вывернулась и, продолжая смотреть мне в глаза, сказала: «Сон, говоришь? Да, красивый сон. Ну, а что потом было?» «Ну, дальше там как-то смутно уже, вроде мы там занимаемся любовью, но это как-то проблесками, помню твою запрокинутую голову, вот твоя щиколотка у меня на плече рядом с моей щекой, вот еще как сегодня — ты сидишь на мне сверху, вижу твой темный силуэт на фоне окон, а твои груди лежат у меня на груди, в общем — немного. Осталось очень светлое и теплое чувство. И ощущение распахнутой радости, как от полета. А вот это кружение под дождем помню очень ярко и отчетливо, как наяву. Я ведь и вправду люблю ночью танцевать под дождем».

Ирина положила мне руку на грудь, будто хотела проверить, как бьется мое сердце, еще раз внимательно всмотрелась мне в глаза и откинулась на подушку. Она молчала, уставившись в потолок. Теперь я привстал на локте и положил руку на ее грудь: «Ир, ты чего?» Я подвинул грудь поближе и поцеловал ее коричневый сосок: «Слушай, я что-то плохо помню, вчера я крепко выпил, ты уж извини, как там вчера все было? Ты когда приехала? Вчера или сегодня? Я что, тебе ночью звонил еще? А потом где-то встречал?»

Ирина искоса взглянула на меня и опять уставилась в потолок, но лицо стало каким-то жестким: «Опять начинаешь? То не помнишь, что звонил, теперь не помнишь, как я пришла, а ты с Валькой воблу ел. Ты придуриваешься так или правда псих?» «Ир, Ир, погоди, почему не помню, что звонил, помню, и как договаривались встретиться на станции помню. Но ты почему-то вчера утром не приехала, а приехала… сегодня, что ли? Или все же вчера? Но как? И все-таки когда? Прости, я ни черта не помню! И вот еще – ты сама нашла мой дом? А как?»

Она резко сбросила одеяло, встала с кровати и, не глядя на меня, стала натягивать трусы и лифчик. Я опешил: «Ты что? Ты куда? Что случилось? Да объясни же, наконец, что происходит? Я ни черта не понимаю! Просто с ума схожу. Кажется». «Да не кажется – ты реально свихнулся. Ты, похоже, шизофреник! У тебя типичное раздвоение личности!», — она схватила свою сумку и кинулась к дверям.

Я вскочил, встал у нее на пути и схватил за плечи: «Да постой ты! Я и сам ничего не могу понять! А ты вместо того, чтобы помочь, сама психуешь и кидаешься бежать! Ну можешь ты успокоиться и ответить на пару моих вопросов? Только спокойно, без эмоций и скороспелых выводов и диагнозов. Я ведь еще пару дней назад был совершенно нормальным человеком с нормальной памятью. А теперь вот что-то происходит странное, а что, почему – не пойму! И всё это как-то связано с тобой. Я же специально тебе звонил, просил приехать. Ну помоги! Пожалуйста! Всего пара вопросов, а потом, если хочешь, спокойно поедешь по своим делам. Пара вопросов, а?»

Ирина взглянула на меня своими влажными черными глазами, вздохнула и села на разоренную постель. Я сел рядом и взял ее за руку: «Пожалуйста, расскажи мне, как и когда ты тут появилась. И начни прямо со вчерашнего дня. С самого утра, поподробнее».

Ирина вздохнула еще раз и стала подробно рассказывать, как приехала вчера (не сегодня – вчера!) в «Раздоры» утром на электричке 12:10, как стояла на пустом перроне и ждала меня целый час, потом разозлилась, собралась ехать обратно, но начался перерыв в электричках, и она пошла на реку.

Прошла вдоль всего берега, полагая, что я могу быть где-нибудь здесь на речке, не нашла, искупалась, позагорала, потом вдруг встревожилась и решила проверить, все ли со мной в порядке, и пошла сюда, дорогу к дому она помнила хорошо. «Прихожу, а ты с Валентиной сидишь, пивко попиваешь».

Тут я ее остановил и уточнил: «Приехала в «Раздоры» в 12:10, час болталась на пустой платформе, потом пошла на реку, меня там не было, и пришла сюда, потому что здесь уже была раньше и дорогу помнишь, а я сижу с Валькой, пью пиво. Всё так?» «Ну да!» «А Ларисы не было?» «Какой Ларисы? Нет, никакой Ларисы я не видела».

Но Валька с Ларисой наверняка ушли вместе, а я, надо думать, завалился спать. Отлично! Меня начало подташнивать от ужаса. «А дождя ночью не было?» «Да нет, вроде не было». Значит, должен быть сегодня, почему-то мелькнуло у меня в голове. «Ага, продолжай. Поподробнее».

«А что поподробнее — мы пошли отмываться от воблы в душ, ты еле стоял на ногах, в душе я тебя намылила, и ты сполз по мне, заявив, что клиент соскальзывает, и что есть такой опасный тип женщин — скользкий, опустился на колени, сказав, что в связи с парадом планет сила тяжести многократно увеличилась, и ты не в состоянии поддерживать вертикальное положение, и вообще, место настоящего мужчины у ног женщины.

Потом сказал, что будешь меня мыть, чтобы очистить от нечистого духа, что не потерпишь в своем доме духа мерзкой скользкой рыбы, даже если до этого она и была благородной высушенной воблой, что эпоха Рыб закончилась и наступила эра Водолея, который и смоет с нас весь рыбий дух. При этом указывая пальцем вверх на душевую лейку, набирал в рот льющуюся воду и выплевывал ее струйкой мне в пупок.

А потом принялся меня мыть там, куда мог дотянуться, а дотянуться мог не выше груди, но трудился долго и тщательно, перемывая всё по несколько раз, особенно то, что было на уровне твоего носа. Потом объявил, что нужную степень чистоты тела, помыслов и духа можно определить исключительно при помощи спектрального анализа, возможного только на тончайшем уровне вкусовых рецепторов, и погрузился в анализ, и так преуспел в нем, что и процесс анализа (почему он спектральный?), и мытья, и еще один, побочный, завершились одновременно.

Ты объявил, что доволен результатом, исходя из полученного тобой из высших сфер соответствующего акустического сигнала, и я потащила тебя в постель, где ты сразу и вырубился».

Ирина ехидно посмотрела на меня: «Ну как, достаточно подробно?» «Да, спасибо, — ответил я хрипло. — А до этого, ты говоришь, что была уже здесь, осталась на ночь и…» «Да, и мы танцевали с тобой под дождем. На самом деле. И знаешь, все было очень здорово! И мне очень жаль…» — она замолчала.

Я был раздавлен. Ничего не прояснилось, все стало только еще намного хуже. Я обхватил голову руками и стал раскачиваться из стороны в сторону, тихо постанывая. Думаю, я точно производил впечатление помешанного, но мне уже было наплевать.

…снова 16 июля, вторник, вечер

Я внимательно разглядывал листок – обычный листок из общей тетрадки в клетку, почерк мой, очевидно, записал основные темы для изучения и краткие тезисы к ним, как крючочки для вытаскивания из памяти заученного материала. Безусловно, это делал я. Но когда? Не помню. Не мог же я все это написать спьяну, да еще и так аккуратно. Немыслимо! Да мне с похмелья такое и в голову бы даже не пришло. Так и не пришло же! Да и когда? Вечером – пирушка, утром – проводы. Пока Тетушка была здесь – точно не писал. Раньше, пожалуй, тоже этого не делал. Или мог? Вряд ли. Ничего не понимаю! Мистика какая-то! Подсунули! Ха! Точно, взамен украденного номера Ирины! Да-а-а, надо выпить холодного пива, а то просто какой-то горячечный бред попер!

Найдя в холодильнике бутылку пива, я выпил ее почти залпом. Стало получше, но ненамного. Да, вопрос серьезный, тут одной бутылкой пива не отделаешься. Я снова полез в холодильник, долго вглядывался в его холодные недра, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, вздохнул и потащил наружу кастрюлю с рассольником.

Полностью насладившись богатым вкусом Тётушкиного рассольника, я, как обычно, собрал грязную посуду в тазик и прилег на диван с листком, исписанным тезисами. Мне не давал покоя вопрос, когда все же я их написал? Я стал вчитываться в темы, и тезисы сами потянули за собой ассоциации, и в голове начал всплывать материал по прочитанной теме, ну, если он в этой голове отложился ранее, конечно.

Дойдя до темы «Юнгианский метод анализа сновидений», я уже в который раз напомнил себе, что надо дописать статью по методике многоуровневого анализа сновидений и, главное, сделать особый акцент на определении источника появляющихся в сознании образов сна. Так, например, очень важно отделять сновидения, являющиеся реакцией психики на сиюминутные физические ощущения спящего, например, неудобной позы или желания сходить в туалет, от снов, являющихся компиляцией наиболее ярких впечатлений и переживаний предыдущего дня или являющихся результатом «обратного хода волны», то есть образов сна, рожденных впечатлениями, не попавшими днем под сознательное осмысление, то, что я называю «поророка впечатлений», и так далее по всем семи сферам-возбудителям понятных нам образов. Я уже не говорю о ярких снах на грани реальности, которые принято называть «проекцией астрального тела» или «путешествием по тонким и параллельным мирам».

Приятная сытая тяжесть из живота начала медленно подкрадываться к векам, и веки стали слишком тяжелыми, чтобы я мог удерживать их открытыми, а ход мысли связным. Последнее, что прошло перед моим внутренним взором, как бегущая строка в телевизоре, была одна из моих любимых фраз Юнга из его комментария к Тибетской Книге Мертвых: «Насколько проще, а значит, и убедительнее воспринимается мир как внешняя данность, и насколько сложнее такое видение, согласно которому мы сами вызываем к жизни всё, происходящее с нами».

Я быстро бежал в черном кимоно босиком по холодной земле, как будто куда-то очень торопился, и подбежал к большому дому, где, как я знаю, теперь живет моя старая знакомая Ирэн, и остановился перед высокими дверями парадного входа. И вот, после небольшой паузы для осмотра искусной резьбы на филенках, я начинаю с трудом открывать массивную тяжелую деревянную дверь, всю покрытую светлым лаком, и вхожу в огромный зал высотой в четыре-пять этажей с прозрачным перегородчатым куполом наверху.

Я зачарованно ступаю по прохладному полу из разноцветного узорчатого мрамора и с восхищением оглядываюсь по сторонам. Высокие стены вокруг украшены богатой лепниной, скульптурными фигурами вроде кариатид в глубоких нишах, яркими фресками и цветной сверкающей мозаикой. Я ошеломлен красотой и размерами этого помещения, у меня захватывает дух.

Я пересекаю широкий зал и вхожу в лифт – он тоже огромен, площадью не меньше тридцати квадратных метров, и также богато украшен. На полу мозаичный паркет, на противоположной от входа стене – стеллаж во всю стену, уставленный книгами, как в библиотеке. Я подхожу к стеллажу и нажимаю пальцем на ярко-красный корешок тома собрания сочинений К.Г. Юнга с цифрой «6». Том сдвигается внутрь, как большая кнопка-клавиша, и начинает мягко звучать знакомая с детства приятная музыка.

Стоящая рядом со мной невысокая стройная симпатичная девушка с темными глазами в светлом открытом платье доброжелательно улыбается, глядя на мои действия, а я смущенно говорю: «Да, я знаю, это не кнопка лифта, они там…» И указываю на панель кнопок у входа в лифт. «Нажмите, пожалуйста, на шестой этаж».

В просторной кабине лифта много людей, одетых торжественно и по-праздничному, и кто-то нажимает на кнопку шестого этажа, я смущаюсь еще больше, понимая, как неуместно здесь мое черное кимоно и босые ноги. На шестом этаже двери лифта раскрываются, и я выхожу, не осмеливаясь обернуться на девушку с темными глазами, хотя мне это и очень хочется.

В широком и таком же роскошном фойе меня встречает рыжеволосая Ирэн и ведет меня в свою квартиру. У нее огромная квартира с высокими потолками, светлая и очень уютная, несмотря на грандиозные размеры, хотя еще и абсолютно пустая, совершенно не обставленная мебелью, только в спальне – широкая низкая кровать с мягкой кожаной спинкой, идеально застеленная бежевым покрывалом в тон стен.

Мы выходим с Ирэн на открытый балкон, с которого распахивается потрясающий вид на океан, и меня обдувает легкий бриз, несущий запах моря. Я с восхищением говорю ей: «Я понимаю, почему ты купила квартиру в этом доме! Я и сам хотел бы сюда переехать. Дом просто потрясающий, такая большая квартира! И вид тоже!» Она говорит: «Ну так продай свою и купи здесь. Тут еще остались свободные квартиры».

Мы с ней проходим в дальний конец балкона и попадаем на длинную галерею, идущую вдоль дома. Пройдя по этой галерее, мы выходим на лестницу с массивными белыми мраморными ступенями и черными ажурными чугунными перилами. По длинным пологим маршам лестницы спускаемся вниз к цоколю здания, проходим под высокой аркой, пересекаем широкий, залитый солнцем внутренний двор, вымощенный темно-зелеными плитами, и начинаем удаляться от дома-дворца.

Немного отойдя, я оборачиваюсь и снова вижу это грандиозное здание дворцового типа, широко раскинувшее свои крылья, с прозрачным голубоватым хрустальным куполом, венчающим основное строение. Здание стоит на открытом пространстве, и видно, что вокруг него продолжают ломать старую ветхую застройку, расчищая место под парк. Это красивое и величественное зрелище оставляет в душе, с одной стороны, светлую радость, а с другой, почему-то, легкую тревогу.

Вынырнув из недолгого, освежающего и приятного сна, я решил все-таки встать и помыть посуду, которую собрал в пластиковый тазик после ужина. Чтобы добыть горячую воду для мытья, поставил, по обыкновению, на плиту полный чайник воды, чиркнул спичкой и сунул ее желтый огонек под донышко старого эмалированного зеленого чайника с выгнутым лебединой шеей носиком. Газ тихо ухнул, и под чайником заголубела горячая астра.

Дожидаясь чайника, я включил телевизор, стоявший тут же на холодильнике. Это было единственное место во всем доме, где его антенна прилично ловила сигнал, да и то время от времени с шорохом и треском набегали эфирные помехи и изображение на экране начинало разъезжаться полосами в разные стороны, а звук хрипеть и пропадать. Но в эту ночь прием был более-менее устойчивым, и на экране была четкая картинка, где в пустой студии на двух стульях друг напротив друга сидели два немолодых человека в очках – ведущий Александр Гордон и его гость – круглый лысеющий толстячок, говоривший неторопливо и с легкой одышкой.

Они с Гордоном как-то геометрически очень подходили и дополняли друг друга, как детальки пазла – кругленького гостя просто хотелось вставить в длинный сутулый полумесяц фигуры Гордона. Кем числился этот гость и как его звали, я не знаю – я включил телевизор не в начале передачи и представление гостя пропустил.

Я не стал шарить по каналам в поисках приличного фильма или чего-нибудь развлекательного с элементами эротики, а остался послушать умных людей. Гордон всегда приглашал к себе на передачи очень умных и образованных гостей. И что еще мне нравилось в его передачах, так это то, что он сидел спокойно и слушал своих приглашенных внимательно и не перебивая. Это приятно отличало его от большинства наших телеведущих, которые пребывают в полной нарциссической уверенности, что передача выходит в эфир исключительно для того, чтобы предоставить ему, самодовольному красавчику-индюку, поторговать на всю страну своей сияющей тупой рожей. Поэтому они задают вопросы гостям и, не дослушав ответ, начинают лезть со своими комментариями, воспоминаниями, ассоциациями и замечаниями, и скоренько переходят к следующему вопросу, не дав телезрителям послушать до конца ответ на предыдущий.