Главное, не отталкивать вектор движения к счастью, – ту птицу с прозрачным крылом, ведущую из лабиринта в новый воздух и новый свет. И не смотри долго на волны, находясь рядом с рекой, быть может, та девушка—мечта рядом, а ты зарылся в несуществующие проблемы, и стоит только вспомнить сердцем мотив ее глаз, растворяющихся в твоих глазах, подобно ириске на молочных зубах первоклашки. Стань в любви первоклашкой на мгновение встречи! Или тебе жалко горького опыта? Но скорее всего, это был не опыт, а эксперимент твоей младенческой души, искрящаяся светом соломка ее легких волос. И неисчерпаемые богатства чувств захлестнули тебя, а ты не боролся с волнами и повиновался стихии. Теперь изнутри таешь асфальтом под огненными лучами любви. Снаружи кажется все иначе, будто ты в раздумьях теряешь время и не приобретаешь авторитет, а просто хлопаешь ушами, как слон в посудной лавке, боясь растоптать крохотную чашечку, выпавшую из ее рук в речном кафе. В палящем солнце общего вашего океана, который ты увидел в ее глазах вечность назад.
Пришелец
Вначале я не увидела, а почувствовала присутствие нового и неизведанного. Казалось это чувство странным и волнующим, – а это как раз то, что более всех иных ощущений притягивает человека на земле к другому человеку. Это не было страхом, но чувства сменяли друг друга, подобно отражению в запотевшем стекле, казалось, это и предчувствием любви не было, разве нет иных аспектов бытия, больших, чем любовь… Я не ждала никакой любви, несмотря на ее лабиринты: наука давно стала не освоением, а необходимостью выживания, и уже экзотикой стала любовь, но ждать ее мучительно. Чувство было непонятным, только стоять в вагоне метро, не реагируя на импульсы Вселенной, было возможно для кого угодно, но не для меня.
«Подумаешь, под землей! Это же не значит, что вне цивилизации!» – думала я, охваченная тревожным и будоражащим ощущением приближения нового, неожиданного и оттого притягательного. Раньше мне думалось, что нет ничего прекраснее рассветного часа, когда зимой еще не погасли фонари ночного освещения, а воздух светел, над серыми ветвями и крышами домов восстает скрытое облачной дымкой солнце над голубизной неба, лежащего на заснеженных крышах. Эта красота зимнего рассвета подобна наслоениям жизненных коллизий: между голубизной небесной нежно-розовые рассветные облака, переходящие в малиновую свежесть и снова полоска голубизны, отраженная в снежном покрове, по которому скачут черные птицы, взмахивая флажками своих крыльев. И так очаровательны горящие оранжевым светом лампы фонарей, будто леденцы, подвешенные в воздухе, как сало для синиц.
Мне вовсе не хотелось перемещаться в иную атмосферу или увидеть в ней, иной и непривычной, черты старой бессмыслицы существования. Это чувствуешь изнутри, не кожей и обонянием, – подкоркой, сердцем, может быть, пищеводом и даже ступнями. Приближение чуда.
Влитые, будто железные плечи с выступающими бицепсами, крупный, но подтянутый торс, охваченный широким ремнем с короткими золотыми шипами, странное оружие, привинченное застежками к ремню, мускулистые ноги, обтянутые металлического цвета джинсами, обувь… Обувь, не похожая на сапоги или высокие кроссовки. Обувь спортивного типа, но с претензией на высший класс, даже на интеллигентность и непререкаемость положения хозяина. Даже осанка и умение держаться в пространстве выдавало в нем элиту, но не простых приверженцев обывательского образа жизни, а объединенных смыслом, собственной ноосферой.
Взглядом он коснулся меня, и я загорелась еще более, ощущая то жар, то холод, и попеременный ток магнетического притяжения.
Во мне сидел заяц, прижавший уши и боящийся охоты, но я успокаивала его. Что мне сделает этот незнакомец? Не убьет же среди людей, в метро, не ограбит, глядя прямо в мое лицо. Может пригласить в кино или на художественную выставку, в театр или в цирк. В кафе или в ресторан как—то неудобно, еще рано, не зная человека, не пойдешь с ним в волшебное место релаксации. Но в кафе на чашу кофе можно, а уж в ресторан – ни за что! Несмотря на волны магнетического притяжения и лучистую улыбку. Особенно при их наличии! Это похоже на намордник для собаки: искусственный самозапрет на блажь и шик.
Сюрпризов жизни в предновогоднюю ночь я не ожидала, но все ощущения я отнесла к предпраздничной суматохе, и необычное влияние на меня этого незнакомца на расстоянии, тем более.
В окнах электрички мелькали люди, елки, сумки, группы детей, спешащих на свои карнавалы.
На голове незнакомца я рассмотрела маску, но надетую не на лицо, а поднятую на макушку, – это было заметно по выступающим выпуклым линзам, предназначенным для глаз.
Я уже готова была придумать ему имя, когда заметила на его лице улыбку, и глаза тоже искрились улыбкой. Эта невероятная улыбка лучилась сквозь него, даже с его предплечий в металлического цвета ткани исходило сияние, и вся его фигура была, бесспорно, обращена ко мне. Руками он держался в прямом смысле за воздух: стоял крепко, не занимая синими перчатками место на поручнях.
В приближении к трезвому разуму, охлажденному опытом, это был удачный карнавальный костюм – и только, а сияние создавал гель, аккуратно нанесенный на область возле глаз. И при чем тут любовь и влечение?! Это простые и надежные грабли, и наступать на их кверху поднятые острия опасно, они действуют, как бумеранг. Наступишь – и получишь удар, солнечный и лунный сразу. Может, его очки на голове специально для скрытия будущих фингалов от грабель, расставленных на пути к нему?!
«Но может, у него есть то, что ты ищешь и втайне ждешь?», – был шепот гнома из кармашка.
«Ничего я не жду!», – отвечала я гному, и мысленно дула на сердечный вихрь. Но напрасно. Один только шаг отступления – и вновь пылание изнутри беспощадно выжигает запреты и сокращает расстояние. Эта борьба чувств и разума выносит мозг, отдавая его шутливой обезьянке, пьющей остатки самообладания.
Моему лисенку
Смешливый и готовый посмеяться над реальностью, мой парень создавал для меня атмосферу тепла и добра, и накануне Нового года спасал мое сердце шутками и надеждой на то, что когда—нибудь настанет человеческая жизнь. Хотелось непременно тепла и уюта, изнуряли ежедневные выстаивания на автобусной остановке в ожиданье автобуса. И настал счастливый день, когда он сообразил приехать ко мне встречать Новый год. От радости, после его сумбурного телефонного звонка, чтобы слегка успокоиться, я наготовила разных салатиков и даже испекла быстрые тартинки. Он пришел, как бы свысока поглядывая на пресловутый домашний уют, к которому не влекла его жизнь, издалека начал шутками подгребать разговор к смене моего места жительства. Бабушка услышала наш разговор, и осторожно задала ему вопрос о будущем. Так мы узнали о его предстоящей карьере. Бабушка расстроилась, ей хотелось видеть меня счастливой и беззаботной, помогать нянчить правнуков, а мысли моего парня четко делили пространство на желаемое предстоящее, возвышение карьериста и хрупкая действительность, состоящая из проблем.
И я поняла, что лет через двадцать он спокойно пройдет мимо меня, как машина с чуждой мне музыкой, тупо двигая шестеренками. Другая женщина в глубине его сознания съест его сердце, так же как грязь съедает снег. И я не узнаю его вначале, – так отрешен будет его вид снаружи, что изнутри он станет просто невозможен. Это воздух иной стратосферы, это луч, взявший на себя право дождя пронизывать чувством холода и одиночества. Но даже через тридцать лет он стремился увидеть близко мои глаза и понять меня, как понимают смысл жизни вне земной оболочки.
«Дети вредные, они приносят вред людям», – так он сказал однажды, и я поверила.
Когда через полтора года внезапно познакомилась с хорошим парнем, встретила своего в доску парня, моего личного лисенка, то сказала ему эту фразу, а он рассмеялся и купил нам билеты на Новогоднюю ночь во дворце культуры.
На сцене во время представлении я видела того пришельца, взгляд и магнетизм которого привлекли мое внимание сейчас в метро. Я вспомнила его бицепсы и заокеанское провозглашение себя, такое, что издалека проявлялось напором на пространство. Он был в таком же костюме, но маска была на лице, а не на макушке, как сейчас в метро. Танцуя, пришелец водил по стенам лазерным ружьем, рисуя цветы, птицы, город, звездные знаки, планеты, – изображения оставались на несколько мгновений, и сменялись другими.
Закончилось представление, и мы, увлеченные толпой новогоднего народа, устремились в другую половину дворца, к танцам и в кафе. Идиотская привычка курильщика оставила меня на несколько минут одну, и я почувствовала взгляд на спине. Это был он, пришелец приближался ко мне океаном своих глаз, в которых потерялись мои сомнения.
Мы улетели на другую планету на сверхскоростном поезде, летящем по волнам голубого инопланетного сияния. Это были мы, и то была я, но иная, – невозможно было оказаться прежней в новогоднюю ночь с пришельцем из иных миров. Наша планета была названа именами наших детей в слиянии имен. Купаясь в сиянии, мы насыщали свои организмы лучами звезд, но метро – иное пространство, ранящее звуком и выносящее за скобки часть предметов бытия сверху. Иное пространство существует как судьбинные карстовые провалы, где неожиданно в полном сознании я очутилась перед невероятной и завораживающей аурой пришельца, будто в лунном сиянии на волнах тепла и света.
Волк тамбовский
Человек и смеситель, есть ли более похожие субстанции для смешивания горячего с холодным, кислого с пресным, а несъедобного с удобоваримым?!
Разговорились мы как—то раз с подругой о мужчинах, и поведала мне Катя свою историю, точнее даже не только свою, но и ее мамы.
Когда почти умирал отец подруги, лежа дома с одышкой и градусником, у них на кухне сильно капал кран, и понадобился слесарь заменить кран бутсу в смесителе. Мама вызвала из ЖЭКа мастера, и между нехитрым уходом за папой: подаванием ему таблеток, воды и поправлением одеяла, ровным устраиванием колющей дорожки на поясницу для обезболивания йогой, и более серьезного йоговского коврика для стоп, спокойно смотрела телевизор, пока ремонтник слесарил. Катя в это время возвращалась из магазина домой, и когда вошла в квартиру, на пороге слесарь встретил ее словами, от которых подруга моя опешила и чуть не села прямо в прихожей на сломанную табуретку. Вот грохота было бы! Но удержалась за что—то, непонятно за что, скорее всего, энергия возмущения и негодования остановила падение, благодаря чему Катя стояла, подобно электрическому столбу и сопротивлялась обстоятельствам. Энергия удивления, негодования и жадности довлела над всем. Клубки энергий в сплетении и взаимодействии обостренно сияли в мозгу, питая тело закалкой борьбы и вместе с тем, соблюдая ровное дыхание растущей медленно медиумической силы. Могла ли дочь йога уронить свое и папино достоинство?! Конечно, нет!
Катя обратила внимание на оттопыренные карманы мужичонки, приземистого и увертливого, в сером, как подобает мастеровому, крепком костюме измятого вида, чтоб не спёр кто из подсобки. Крепко сжимая пуговицу на спецовке своими крючковатыми загребущими пальцами в трещинах и курительной темноте на коже и ногтях, слесарь отбивал внутреннюю чечетку всеми своими истрепанными и нервными органами. Мужичонка худенький, да захапистый, набил вместительные карманы столярным инструментом катиного деда. Любил дед сколачивать табуреточки, ремонтировать обувь всей семье и соседям, вот и оставил в наследство все свои щипцы, гайки, пассатижи и молотки, столярный клей и темную резину для подметок, почив на летнего Николу девять лет назад. И вот этими инструментами набил свои грязные карманы слесаришко, приговаривая и втираясь в доверие к Катьке:
– Ничего, доченька, умрет папка, я тебя в обиду не дам!
– Э, служивый, ты ничё не путаешь? Какая я тебе доченька, ворюга ты подзаборный! Волк тамбовский тебе доченька! Здесь следовал длительный выдох. Очищайся от токсинов, хотя главный твой токсин – голова! Вдох. А ну вынимай весь дедов инструмент из карманов, а не то я сообщу в твой ЖЭК начальнику, что ты грабишь людей! Не отдашь по—хорошему, пожалеешь, распутник! Выдох. И к мамке клинья не подбивай, понял?! Мы папу любим, и не смей гадить нам! Вдох, и на одном дыхании: Ишь, выискался мне приемный отец! Пригрел задницу в коптёрке? Я те вместо теплого ЖЭКа устрою холодную частную слесарную компанию, по блату! Будешь, как миленький, отрываться от сиденья, и хоть в стужу, хоть в зной обслуживать население, лентяй такой! Далее следовал затяжной выдох и частичное умиротворение.
Слесарь попятился, быстро и старательно разгружая карманы спецовки, пока умиротворение Кати было частичным. Эта полезная процедура заняла менее пяти минут. Зато нашлись потерянные, было, таблетки от тараканов, нить для очищения межзубного пространства и сухой обмылок в бумажке, номер телефона женщины одной хорошей, наскоро записанный огрызком простого карандаша на обрывке юмористической газеты «Вытирай—ка слезы лучше!». На газете как заглавие написано было: «Вытирай—ка». «Слезы лучше!» – как подзаголовок, и за буквами слова «слезы» стояло слово «сопли», так что своеобразная двойственность в названии говорила о быстром выздоровлении, переходе соплей в слезы, а далее – в здоровый смех. Это слесарь выговорил на одном дыхании, чтобы смягчить накаленную обстановку внезапного конфликта. Катя молчала, неотступно глядя ему прямо в глаза.
– Так лучше! – напористо отчеканила она, но все же, не унималась, ярость выкипала в темно—синих ее глазах, и вид девушки нельзя было назвать спокойным и умиротворенным. Отчаяние и злоба полыхали внутри. – И сюда больше ни ногой, понял? Кроме тебя есть мастера. Выдох.
Слесарь ушел. Катя с мамой так рассмеялись, а папа всё слышал и смеялся вместе с родными. После этого случая отец быстро пошел на поправку, доказав еще раз целебные свойства юмора.
Вычитание влаги
Дождь – вычитание слёз. А плакать зачем? Разве что от смеха. Смешные мы, людишки, бегаем таракашками, стараемся не промахнуться в свой карман, держим его наготове, а деньги хитрые, ни заботу о себе любят. Вот, глядите, бежит пятитысячная купюра в единственном желании облобызать ее будущего владельца, в сознании которого гнездятся способы веселых заработков. А человек чуть только зазевался – и всё проморгал. Облетели денежки его фигуру, хотели прицепиться к уху, – не получилось, – так он наловчился за лето комаров и всякую нечисть типа мелких мух отгонять от себя, что взмахнул ладонью, а деньга стукнулась головой о его запястье и упорхнула. Только ее и видели.
Другая купюра перебегала на красный свет стыда щек владельца – и сгорела заживо от пылания натуры. Говорили ей, не беги посуху, ожидая, когда клиент вспотеет, а она своё: «Раньше попасть в карман – дольше жить в тепле и сухости!» Мечтать не вредно! Видали мы сухость в мокрую погоду, когда только соберёшься пожарик малюсенький устроить увеличительным стеклом совести перед красивой девушкой или статным юношей, – а прыткая купюра куда—то бежит не навстречу, а по диагонали улепётывает с вытаращенными глазами и оглядываясь на растратчика, готового истратить сразу всё её достоинство. А она старалась, духи от Кутюр, платье от подруги шефа. Но тут – пожалуйста! И так вот, за «спасибо» лежать в пластиковом черном гробике с ячейками, который захлопывается с грохотом, почище вулкана Везувия. Это вам не джаз! Так отгрохает все челюсти, что есть нечем будет, а пить не с кем будет, и насмарку вся суета! А ведь хотела как у людей! Чтоб праздник, фейерверк под полночь, чтоб у соседей пробки электрические вышибло, и бежать за аварийной машиной, как за призом, долго и настораживающе: добегу или нет?! А если не добегу, так что стараться, незачем? И зря вся молодость прошла в полете за карманом!!! Мама!!! Папа!!! Я не хочу быть деньгой, это не престижно! Лучше быть королевной с пряником и ждать добра молодца у окошка с занавесками в цвет купюр дневной печати! А водяные знаки под глазами вытру и просушу феном. Это они проступили от температуры в быстром беге. Пройдут. Пройдут, как вся суета, названная жизнью. Как море, названное влагой, а нарисованное на сухой глянцевой бумаженции в турпоходе за совестью, присущей только человеку. Одному ему. Не трактору загребущему.
На вилах Нептуна
Так ли шумело сердце мое, и так ли раскалывалась голова от вида грязи, увиденной в глазах, в которых кроме грязи не просачивались иные облики бытия не молодой и совсем не удовлетворенной жизнью сущности… Когда—то бывает в жизни двуногих и двуруких такое мучение объяснений с листовым железом ледяных сердец, замороженных в скитаниях по транспортной вертикали. Она протягивает впереди своей жалкой фигуры, облаченной в странное тряпье, кассовый аппарат, зловеще помигивающий навстречу мне своими бестолковыми цифрами. А я в своих заоблачных витаниях упустила момент оплаты проезда. Теперь виновато улыбаясь и еще не предвидя колючей проволоки ее загребущих пальцев, когда сползать ниже некуда, а вставать, чтобы расплатиться с дьяволом экономики, бесполезно, так как отсчет на секунды побежал резвой прытью и вцепился мне в ухо чудовищной хваткой воспитательницы детского сада в ясельной группе.
Железо гремело под автобусом, аплодируя не оправданному гневу контролерши, истасканной по инстанциям совести с налетом легкого оправдания и не гнева, а своеобразного гневца, возникшего от невозможности понимания между мной и ею, такой сильной и беспечно угрожающей мне кассовым отбойным молотком. Чуть выше висел электронный аппарат в рай, улыбчиво грабящий уставший заспанный народ, злящийся на мешающую спать и не думать о плохом тетеньке из ада. Она явно возникла из ада, даже не из чистилища, – оттуда выходят с прочищенными чакрами, и не такой наглой улыбкой. С чуть более доброжелательной, и не с такими злющими и хитрыми глазищами, в которых тлеет уголь отверженного сердца. Эта же приготовилась содрать живьем кожу со всех, не оплативших проезд, так же, как я, уставших за день и медленно ехавших в своих мечтах о доме, тепле и уюте.
Хотелось просунуть ей между невидимыми прутьями что—то доброе, может, кусочек лакомства или деньги за проезд, который она не давала мне оплатить спокойно, и еще это ее рявканье ежесекундно ломало прутья ее внезапно подступившим и воинственным высокомерием. Прутья ее клетки искрили током, вышибали в воздух петардные залпы, а контролерша всё не унималась, и позор застилал воздух, не давая вдохнуть кислорода.
Наигранные возгласы театрально сплетались в пространстве и не предвещали хорошего, а еще раз показывали порывистость натуры и резкость ее замыслов. Явно в ее приоритете были мечты о горячей пище и обильном питье, а не шатания маятником борьбы и отчаянья по воющему песнь сумрачной дороги автобусу. Он улыбался бамперами спереди при свете, как скелет. В уголке ее памяти стояла дерзкая мечта угнать автобус и возить в нём картошку для семьи, кататься с воплями «Мы ехали домой!» зимой по насту с моста вниз по трассе, и мурашками по спине заслонять ужас и радость, одновременно захлестывающие несчастное человеческое существо в нежданном луче блеснувшей надежды на отдохновение.
А ей выдалось быть прыткой осьмиручкой, стремящейся удержать шатающуюся свою фигуру между поручней автобуса и чуть ли не кланяться в пол с гордым видом игрока в покер, проштрафившегося уловками, навыками бандитской шалавы, добывающей себе хлеб насущный.
Глядя на нее, мне расхотелось витать выше автобуса. Чуть приподнявшись и желая встать с сиденья для оплаты проезда, я качнулась, и волна центробежной силы вновь усадила меня обратно, отдав резкую боль под коленными чашками, а точнее чашами, утраченными на пире отцов.
Кто создал для человека боль, вовлекая его в игру случая и обрекая на бесправие и неравенство перед бодро шагающими в рай счастливчиками? Очевидно, это был не добрый человек или шутник, ждущий от своей жертвы воздаяния в виде одобрения или шутки, запомнив которую, он стал бы душой кампании, покоряя сердца дам и оракулов, дающих свободу совести. Оракул сказал так, и значит, сопротивляться бесполезно: был тряпкой – человеком не станешь, а был человеком – есть надежда стать зверем в схватке с экономикой страны, активно роющейся у тебя за пазухой, заботливо вычищающей углы твоих карманов и готовящей тебя ко встрече с динозаврами эпохи неолита в виде такой вот стервозной тетки, какая не давала мне оплатить мой проезд, а пихала в лицо свой ампутирующий совесть аппарат в страшных воплях, будто от душевной боли, раздирающей ее сердце. Тетка выдергивала взглядом из меня иголки ежиков, попутно прицепившихся ко мне от ее воплей, унижающих мое человеческое достоинство. Я уже ехала не дамой сердца, а даже не помню кем, но то название было так стыдно и вовсе не приклеивалось ко мне, а скорее, подходило ей самой, стоящей посреди автобуса и нечеловеческими повизгиваниями пытающейся вызвать, как минимум, рвоту всех пассажиров, понос и лихоманку, температуру и воспаление вилочковой железы для Нептуна ее душевных слёз, накалывающего нас всех вместе с ней на срединный шип вил.
И человеческая рыба исступленно мотает хвостом и жжет руки ловца чешуей, издающей и тиражирующей последний яд не победившей в схватке мяса и кожи.
О ЛЮБВИ
Однажды меня о том, что такое любовь, спросил… не поверите!… слесарь из жэка. И взгляд его был таков, будто он желал вынуть из меня сердце или еще что-либо, но обязательно получить желаемый ответ. И никакие отговорки его не устраивали. Ситуация была подобна капкану: человек в силу своих ограниченных интеллектуальных способностей требовал от меня ответа на животрепещущий вопрос, и всё, что вылетало из моих уст, было подобно бабочкам или птичкам, которых сразу же на выходе поедал хищный кот. Я чувствовала такой напор на свою сущность, будто кран прорвало и затопляет весь подъезд. И что было делать, если ответ требовался и ожидался так неистово? Гормоны у парня зашкаливали, тестостерон явно был в норме. Но как было выкрутиться? А очень просто, сделала я невинное лицо, и выпалила: "Я не знаю, что такое любовь! Не знаю, и быть ее не может! Уйдите, уйдите сейчас же! Я не порванная труба, которая требует починки. И не надо меня ремонтировать!"
Не думать же о слесаре теперь, проучившись в вузе шесть лет и заполучив миллионы комплиментов за жизнь!
Роскошная обстановка "Шоколатье", – уютное кафе на людной площади. Сижу с композитором и наслаждаюсь горячим шоколадом. Наслаждаться, собственно, больше нечем. Неожиданно в кафе входит… слесарь. Немая сцена. Картонные фигуры. Зрители в ожидании. Композитор допивает свою чашку, раскрывает одним щелчком свой портфель с нотами и бесцеремонно кладет чашку в портфель, туда же довольно толстую трубку для поглощения шоколада, салфетки со стола и… плед, которым там, в кафе, в случае заморозков, можно укрыть ноги или плечи. Я ошарашено смотрю в глаза композитору и одновременно на картонную фигуру застывшего посреди кафе слесаря. Мгновение выбора действий. Воспользовалась минуткой припудрить носик и удаляюсь в дамскую комнату. Композитор говорит, что подождет меня, когда я вернусь, а сам тем временем кладет в свой портфель и мою чашку с блюдцем. Плед мой не уместился, слава Богу!
Выхожу – слесарь испарился, – может, он был видением?.. Скорее всего, это так. Абсурда не ждали. Подхожу к шоколатье и покупаю шоколадных медведей для внуков. Разворачиваюсь: композитор смотрит на меня, как слесарь с половым вопросом во время аварии. Не прекратит – отвечу ему на вопрос о том, что такое любовь.
Как любая жена, супруга композитора звонит ему в карман пиджака. Он желает ей "доброго дня, милая"! А кто тогда я?
Бестия, чей плед не умещается в его портфель? Задаю вопрос по поводу разгрузки портфеля. Все это длится считанные секунды, – и мы выходим из кафе в майский солнечный день, счастливые, молодые, полные задора и полного отсутствия равновесия! Фонтан на площади куролесит своими огнями изнутри воды и музыкой! Музыкой! Композитор отвечает на мой вопрос неожиданно, когда я уже не жду ответа. Понимаю, нет, не понимаю! Надо было всё выложить.
– Чашка шоколада в кафе не стоит таких необозримых затрат! могу поделиться чашкой.
– Не стоит. Она грязная.
Оказывается, он даже помыл эти чашки в туалете и протер бумагой, пока я пудрила носик.
– Это они воры, а не я! Они бестрепетно лезут в мой карман и выуживают из него необходимое им.
Слава Богу, что мы платили за шоколад по отдельности. Бог милосерден. Композитор верующий. Он молится каждый день и активно провозглашает постулаты ценностей.