Агентство аномальных дел

ПРОЛОГ: СЛЕПЫЕ ПРОЗРЕВАЮТ ПОСЛЕДНИМИ

Пермь в новогоднюю ночь – это гигантский, прекрасный механизм самообмана. Он работает на глинтвейне, мишуре и коллективной договорённости не замечать, как мир по швам трещит. Я – смазка в этом механизме. Или стопор. Ещё не решил.

Я стою, впитывая этот морозный воздух, густой от запаха сахарной ваты и человеческой надежды. В ухе – тихий, чёткий голос Марии, нашего «Эха». Он всегда звучит так, будто она читает инструкцию к хрупкому и очень опасному прибору.

Эхо (в ухе): Воронов, фоновый резонанс… Он не хаотичный. Ритмичный. Как сердцебиение. Только сердце бьётся не в груди, а под асфальтом. Под всем городом.

Я (едва шевеля губами): Точка?

Эхо: Крыша Гату. Старый речной. Там не просто холодно. Там *отсутствие*. Тепловизор показывает дыру в реальности. Аккуратную, круглую.

Я поднимаю монокуляр. В его линзе мир становится набором температурных пятен. И вот оно: идеальная чёрная сфера на крыше. Не природа так ужасает. Природа – неряшлива. Это сделано **рукой**. Кто-то вырезал кусок мира скальпелем.

Я: «Молоту» – зелёный свет. Но тихо. Не распугивать… зрителей.

Призрак (его голос врывается, как скрип несмазанной двери в пустом доме): Зрители уже купили билеты. Они пришли смотреть фейерверк, а не правду. Их не распугаешь. Их мозг сам отредактирует шоу. С наступающим, капитан.

Он, как всегда, бьёт в нерв. Я смотрю на них. На «зрителей». Пара фотографирует селфи на фоне светящихся букв. Мужчина спорит с женой, куда идти первым – к ёлке или на каток. Их реальность крепка, как лед на Каме. И так же тонка. Они не видят трещин. Их мозг услужливо замазывает аномалию привычными ярлыками: «пьяный», «глюк», «спецэффекты для праздника».

23:58. Первая ракета взмывает со стороны Оперного. Всеобщий вздох восторга – и в этот самый миг его **разрывают**. Звук – не громкий, но пронзительный, будто лопнула струна, на которой держалось небо. Ёлка у ЦУМа гаснет. На секунду воцаряется тишина, полная недоумения. И вот она вспыхивает вновь. **Лиловым**. Цветом, которого не бывает в природе. Он не светит – он разъедает свет.

Из-подо льда, у самого парапета, вырастает *оно*. Конструкт из теней и отражённого городского света, собранный в щупальце, утыканное статическими разрядами. Оно не мечется. Оно выбирает. Парень в колпаке «2026», поднявший бокал.

Я уже бегу, «Молот» в руке холоднее льда. Кричу в рацию, но мой голос тонет в нарастающем гуле. Но это не гул ужаса. Это – **возмущённое бормотание**.

– Эй, что за хулиганство? – орет бородатый мужчина в ушанке.

– Должно быть, часть шоу, – слышу я уверенный голос женщины. – Новые технологии. Лазеры!

– Да пьяные, наверное, костюмы какие-то, – отмахивается кто-то.

Их реальность держится. Она отчаянно, героически сопротивляется. Даже когда псевдопод пронзает манекен (о, какая тонкая работа у кукловодов!), звук хруста и шум падения принимается за хлопушку. За салют. Люди щурятся. Некоторые смеются – нервно, сдавленно.

Я падаю на колено, прицеливаюсь. Тварь поворачивается ко мне, и сотни голубых точек-зрачков фокусируются на мне. В этот момент я вижу отражение в витрине закрытого кафе. Вижу себя: мужчина в чёрном, с оружием. И вижу лица людей за моей спиной. На них – **раздражение**. Я мешаю им праздновать. Я – пьяный дебошир, хулиган, портящий праздник. Их недовольство направлено на меня, а не на тварь из иного слоя реальности.

Эхо (голос, полый от ужаса): Алексей… Это антенна. Она транслирует. Не вызывает – **скачивает**. Эмоциональный фон. Страх, боль… восторг. Всё. Координаты приёма… Администрация города. Пятый этаж.

Мир не рушится. Он становится чудовищно ясным. Окно на пятом этаже тёплым квадраром висит над темнотой. Они там. Пьют, наверное, дорогое виски. И смотрят. На своё шоу. На урожай. А мы, их слуги и их жертвы, тут, на морозе.

Я стреляю. Разряд, похожий на шаровую молнию, сбивает конструкт. Он растворяется с шипением. Подбегаю к «телу». К манекену. Из «раны» торчат оптоволокно и капли заменителя крови, пахнущего ментолом. Фальш.

И тут происходит самое страшное. Подходит милиционер, молоденький, растерянный.

– Товарищ, что тут у вас? – начинает он.

Я показываю удостоверение А.А.Д. Его лицо становится каменным. Он кивает. Понимает. Или делает вид. – Ясно. Несанкционированный пиротехнический эксперимент. Повреждение муниципального имущества, – бормочет он, уже отворачиваясь, начиная оттеснять зевак. – Всё, folks, show's over! Разойдись! Техническая неполадка!

И люди… расходятся. Недовольно ворча. Кто-то клянётся пожаловаться мэру на плохую организацию. Кто-то шутит, что «этих ролевиков совсем задрали». Они уходят, унося с собой правду, аккуратно упакованную в удобную, привычную ложь.

Я остаюсь один у чёрной дыры на льду. Сирены «Молота» уже близко. Я смотрю на то тёплое окно. Оно гаснет. Спектакль окончен. Занавес.

И я понимаю страшную вещь. Мы боремся не с аномалиями. Мы боремся с равнодушием. С этой вселенской, непробиваемой способностью человека не видеть. И самое ужасное – эта слепота и держит мир на плаву. Выключи её – и человечество сойдёт с ума за день.

Но что, если эта слепота – не защита? Что если это – удобрение Для чего-то, что растёт в темноте неведения, питаясь нашим «незамечанием»?

С Новым годом, Воронов. Ты только что ослеп. И теперь должен вслепую вести других.

ГЛАВА 1: МОЛОКО С КРОВЬЮ

Город после праздника похож на больного с похмелья: бледный, раздражённый, старательно делающий вид, что ничего не было. Новогоднее «шоу» на набережной официально признано хулиганской выходкой адептов деструктивного культа с использованием дронов и голографических проекторов.

Меня даже представили к медали «За предотвращение». Железный кружок должен был бы жечь грудь. Он просто холодный. Как окно в Администрации.

Новое дело пришло с восьми утра, с запахом детской акварели и манной каши. В детском саду на Гайве малыши из старшей группы дружно, как по команде, начали рисовать один и тот же пейзаж. Не солнышко и домик. Чёрные, идеально прямые линии. Схему. Если бы не трагедия, это выглядело бы смешно: двадцать маленьких инженеров, с серьёзными лицами выводящих чертежи непонятной машины.

А трагедия была в том, что у их воспитательницы, Людмилы Семёновны, пятидесяти трёх лет от роду, внезапно пошла носом кровь. А потом из ушей. А потом она, рыдая, на глазах у логопеда и заведующей, стала выдыхать розовую пену.

Когда я вошёл в группу «Ромашка», пахло хлоркой, кровью и страхом. Дети уже были эвакуированы, но их рисунки лежали на столах, как улики. Идентичные. Геометрически безупречные. В углу, за ширмой, тикал аппарат «Лазурь» – наш портативный сканер аномальных излучений.

Эхо уже была тут, в белом защитном комбинезоне, похожая на привидение из научной фантастики. Она смотрела не на рисунки, а на потолок, точнее, на старую люминесцентную лампу.

– Смотри, – сказала она без предисловий, указывая пальцем. – Пыль. Обычная пыль. Но она легла не хаотично. Видишь линии?

Я присмотрелся. На сером пластике светильника действительно проступали едва заметные, идеально параллельные серые полосы.

– Магнитное поле, – пробормотал я. – Сильное, структурированное.

– Не просто поле, – поправила Мария. Она поднесла к лампе небольшой прибор, похожий на фен. Тот запищал. – Это след. Отпечаток. Кто-то провёл здесь сканирующий луч такой чистоты и силы, что он намагнитил даже пыль. Детские мозги… они самые восприимчивые. Они его поймали, как антенны, и отразили на бумаге. Бессознательно.

В её голосе не было триумфа учёного. Был холодный, тошнотворный ужас.

– Что он сканировал, Маша? – тихо спросил я.

Она обернулась. В её глазах, обычно таких спокойных, плавало отражение той самой чёрной схемы.

– Психическую архитектуру. Потенциал. Ищет алмазы в песке. Самородков. Детей, чей мозг может… работать на других частотах.

Моя рация хрипло прошипела. Голос Призрака, он был на связи, но не здесь.

– Призрак: Воронов, я на районе. Поговорил с местными. Здесь, в старом гараже за «Пятёрочкой», пасётся группа «Чёрных копателей». Не артефакты ищут, а металлолом. Но один паренёк, с перегаром и трясущимися руками, проболтался про «новый прибор». Говорит, нашёл в коллекторе у КамГЭСа. Коробочку, мигающую. Продал какому-то «инженеру» за бутылку и пять тысяч. Описание «инженера»… совпадает с портретом одного стажёра из нашего «Циферблата». Того, что исчез три месяца назад после командировки в эту часть города.

Параллельные линии начали проступать, как те самые полосы на пыли.

– Где этот «инженер» сейчас? – спросил я, чувствуя, как сжимаются кулаки.

– Испарился. Но «коробочка», по словам парня, не просто мигала. Она… напевала. Детскую песенку. «Спят усталые игрушки».

Ледяной палец провёл по моему позвоночнику. Я посмотрел на полку с игрушками. Плюшевый медведь с одним глазом, кукла в выцветшем платье… и ярко-жёлтый, неестественно новый плюшевый зайчик в голубом комбинезончике.

– Не трогай! – резко крикнул я Эхо, но она уже тянулась к нему.

Она взяла зайца. И вздрогнула, словно от удара током.

– Он… тёплый, – прошептала она. – И внутри… не наполнитель. Там что-то тикает.

Аппарат «Лазурь» взвыл, зашкаливая. Мы осторожно, скальпелем, вскрыли шов на спине игрушки. Внутри, среди синтепона, лежал кристалл размером с ноготь. Прозрачный, с висящей внутри голограммой – той самой схемой, что рисовали дети. От него шли тончайшие проводки к миниатюрному передатчику.

Эхо отнесла кристалл к сканеру. Через минуту её лицо стало пепельным.

– Это не просто записывающее устройство. Это маяк. Он постоянно транслирует биоэлектрическую активность мозга ребёнка, который с ним играет. Координаты приёма… зашифрованы. Но точка отправки – это наш сервер. Внутренняя сеть «Циферблата». Алексей… они не просто ищут. Они **метят**. С детства. Создают каталог.

В этот момент в дверь постучали. Вошла заведующая, женщина с усталым лицом.

– Извините, тут к вам… из управления образования. Инспекция.

За ней в комнату вкатился упитанный мужчина в очках и дорогом пальто, от которого пахло дорогим парфюмом и ложью.

– Здравствуйте, здравствуйте! – завещал он. – Страшное дело, ужасное. Мы, конечно, проведём свою проверку. Эти игрушки… от поставщика. Контракт расторгнем немедленно! Вы уже, наверное, всё… исследовали? Можете передать нам материалы для отчёта?

Его глаза скользнули по вскрытому зайцу, по кристаллу в моей руке. В них не было ни любопытства, ни ужаса. Был холодный, деловой интерес. И я узнал этот взгляд. Он был того же сорта, что и взгляд из окна Администрации в новогоднюю ночь. Взгляд хозяина, проверяющего, не испортили ли его имущество.

– Материалы засекречены, – отрезал я, пряча кристалл в контейнер. – Служебное расследование.

– Ах, да, конечно, конечно! – он заулыбался, но глаза остались ледяными. – Мы всё понимаем. Только, знаете ли, шума не надо. Родители… они такие впечатлительные. И город только-только успокоился после того… новогоднего фокуса.

Он ушёл, оставив за собой шлейф фальши. Я посмотрел на Эхо.

– «Инспектор». Он даже не спросил, как Людмила Семёновна.

– Он и не должен был спрашивать, – тихо ответила она, глядя в пустоту. – Он уже всё знал. Он пришёл за отчётом о работе… своего оборудования.

Тем временем, в полуразрушенном гараже на окраине Мотовилихи, **Призрак** беседовал с главой местных «копателей», мужиком по кличке Кержак. Тот, обложенный пустыми банками и окурками, ковырял в зубах.

– Ну, продал пацан коробку. Чё тут такого? – бурчал он.

– Коробка пела, – без интонации повторил Призрак. – Что ещё пело в этих коллекторах?

Кержак насторожился.

– Ты кто такой вообще?

В ответ Призрак молча положил на ржавый верстак удостоверение А.А.Д. с грифом «Тень». Лицо Кержака сползло в маску первобытного страха.

– Ладно… – прохрипел он. – Там, в старых тоннелях, где раньше заводские коммуникации были… не мы первые. До нас другие лазили. В спецкостюмах. Как космонавты. Они не металл искали. Они… слушали стены. Аппаратами. И один раз, мой кореш слышал… они радовались. Кричали: «Живой! Он живой! Продолжает транслировать!» И ещё… – он понизил голос до шёпота, – говорили про «детский сад частоты».

Призрак ничего не сказал. Он кивнул и растворился в полутьме гаража, оставив Кержака дрожать с банкой тёплого пива. У него уже складывалась картина. Недостающее звено между пропавшим стажёром, игрушкой-шпионом и системой сканирования. Кто-то в Агентстве вёл побочный, незарегистрированный проект. По выращиванию или отлову «живых антенн». И использовал для этого городскую инфраструктуру и детей.

Вернувшись на свою конспиративную квартиру в Балатово, Призрак запустил взломанный терминал. Он искал в финансовых отчётах подрядчиков А.А.Д. необычные статьи. И нашёл: «ООО «Ностальгия», поставка развивающих игрушек для муниципальных учреждений». Учредитель – подставное лицо. Но платёжный маршрут вёл на офшорный счёт, который через три цепочки выходил на… исследовательский фонд при том самом пятём этаже Администрации.

Он откинулся на стуле. Всё сходилось. Ужасающе, просто, цинично. Они создавали проблему, чтобы потом героически её решать. Или выращивали инструмент для чего-то большего. Но чтобы понять что именно, нужно было заглянуть в самое сердце чудовища – в ту самую лабораторию на пятом этаже. А для этого нужен был доступ. Или катастрофа.

-–

Мы сидели в темноте, не включая света. На столе между нами лежал тот самый кристалл в свинцовом контейнере. Я пил дешёвый виски. Она – холодный чай.

– У меня в архивах, – тихо начала Мария, – есть файлы. Детские дела. Сороковые-пятидесятые годы. Тогда ещё не было А.А.Д., была «Спецлаборатория №5». Они искали детей, переживших бомбёжки, концлагеря, лютый голод. Детей, у которых от ужаса… открывалось что-то. Третий глаз, как они писали. Их изучали. А потом дела обрывались. С пометкой «Материал передан для углублённой работы». Куда?

Она обняла себя, будто замерзла.

– Я всегда думала, что мои способности – случайность. Мутация. А если нет? А если меня тоже нашли? Или… вырастили? И этот браслет… – она потрогала своё запястье, где сидел тонкий браслет-подавитель, – он не защищает мир от меня. Он не даёт мне увидеть то, что они делают. Он глушит моё внутреннее зрение, чтобы я не посмотрела в их сторону.

В её голосе впервые прозвучала не бесстрастная констатация, а личная, животная боль. Я встал, подошёл к окну. Пермь светилась внизу, холодная и красивая. Город-жертва. Город-инкубатор.

– Они засеяли его, как поле, – сказал я. – А мы, как дураки, охраняем посев от ворон. Не понимая, что урожай будет страшным.

Я почувствовал, как она встала и подошла ко мне сзади. Её руки обвили мою талию, лёгкая дрожь передалась через одежду.

– Я боюсь, Алексей, – прошептала она в спину. – Не за себя. Я боюсь, что мы уже часть этого. Что каждый раз, когда мы «зачищаем» аномалию, мы пашем их поле. Убираем сорняки. Чтобы росло только то, что им нужно.

Я повернулся и обнял её. Не для страсти. Для того, чтобы хоть как-то заглушить леденящий холод, идущий изнутри. Мы стояли так, двое сломанных шестерёнок в механизме лжи, глядя на огни города, который спал. Крепко. Как дети, которым приснился хороший сон. Они не знали, что под подушкой у них лежит игрушка-шпион, а за окном дежурят невидимые антенны, сканирующие их сны.

Их неведение было таким же хрупким, как тот кристалл. И таким же опасным.

Конец первой главы.

ГЛАВА 2: КОСТЬ ИЗ СТЕКЛА

Пермь зимой, в будний день, – это не новогодняя открытка. Это серый, дышащий паром организм, пробивающий себе путь по снежной каше. Мы ехали на служебном «уазике» цвета мокрого асфальта по улице Революции, обгоняя синие, обледеневшие троллейбусы. Я смотрел в окно на лица. Не праздничные, а утренние: усталые, сосредоточенные, с забинтованными носами от мороза. Продавщица у «Пятёрочки» выкладывала замерзший хлеб. Пенсионерка медленно тащила санки с бутылками. Их мир был прост и понятен: выжить, дотянуть до весны, купить по акции. Они не знали, что в их городе кто-то ставит опыты по алхимии, превращая живую плоть в бриллианты.

Эхо молчала, уткнувшись в планшет. На экране – спутниковые снимки зоопарка в микрорайоне Нагорный, точнее, пустые вольеры. Смерть была странной и тотальной: от паука-птицееда до старого медведя по кличке Бублик. Из тел исчезали кости, превращаясь в мелкую, сверкающую пыль. Оставалась только шкура, облегающая пустоту, как спущенный воздушный шарик.

– Я ездила сюда в детстве, – вдруг сказала Мария, не отрываясь от экрана. – На старый зоопарк, у вокзала. Там пахло сеном, аммиаком и тоской. Этот новый… Он должен был быть другим. Просторным. Счастливым.

– Счастье не за горами, – буркнул я, сворачивая на объездную. Впереди замаячили высотки Нагорного, похожие на ледяные сталагмиты.

– Не иронизируй. Это важно. Место, задуманное для жизни, стало фабрикой смерти. Или… переработки. Смотри. – Она протянула мне планшет. – Все погибшие животные – старше семи лет. У каждого в медицинской карте есть отметка о хронических заболеваниях: артрит, кариес, опухоли. Это не случайная выборка. Это **селекция**. Кто-то брал материал с дефектами. Для очистки? Для чего-то ещё?

Мой мозг, заточенный под поиск угрозы, а не смысла, с трудом переваривал это. Убийца-перфекционист? Маньяк-костоправ?

Призрак на связи. Его голос сегодня был особенно безликим, будто проходил через десять фильтров.

– Призрак: Я в «Белом доме». Мэрия. Сижу в приёмной у зама по городскому хозяйству. Воняет дорогим кофе и страхом. Все бегают, шепчутся про зоопарк. Официальная версия – массовое отравление неизвестным токсином. Уже заказали памятник «Животным, павшим от рук вандалов» из чёрного гранита. Очень оперативно.

– Что ищешь? – спросил я.

– Контракты. Кто поставляет корма, обслуживает вольеры, утилизирует… отходы. Ищу ниточку к «Ностальгии». Игрушки в детсадах, корма в зоопарке… Всё, что касается детей и животных. Всё, что можно зарядить «маячком». Есть ощущение, что наш «Коллекционер» – большой эстет. И педантичный бухгалтер. Он учитывает каждый грамм ресурса.

Мы въехали в Нагорный. Район- смесь старых домов, частного сектора и новостроек, пытающийся выглядеть уютно, но холод и ветер с Камы выдували из него всю претензию. Зоопарк, огороженный забором с мультяшными животными, напоминал крепость. У ворот уже дежурили наши – два агента в штатском с пустыми лицами. Они кивнули мне.

Войдя на территорию, я почувствовал это. Не запах. Тишину. Зоопарк без звуков зверей – это одно из самых жутких мест на земле. Только скрип снега под ногами да отдалённый гул города. Вольеры были пусты. В некоторых – жуткие лепёшки меха и кожи.

Нас встретила зоотехник, женщина лет сорока с красными от слёз глазами. Её звали Светлана.

– Они ничего не поняли, – сразу выпалила она, не здороваясь. – Не метались, не кричали. Волчица Аза просто… легла, вздохнула и как будто сдулась. А на полу… этот блеск. Как конфетти.

Она привела нас к вольеру с рысями. На солнце, на чистом снегу, действительно искрилась россыпь. Не снег. Крошечные, идеальные кристаллы. Я надел перчатку, подобрал щепотку. Они были тёплыми.

– Алмазная пыль, – сказала **Эхо**, поднося к глазам портативный спектрометр. – Но с аномальной структурой. В ней… есть остаточная био-сигнатура. Это не просто пережжённая кость. Это кость, **трансмутированная**. Превращённая в нечто иное, с сохранением информации.

– Зачем? – вырвалось у меня.

– Кость – это память, – тихо ответила Мария. – В её структуре записаны травмы, возраст, болезни… и сама жизнь. Если ты можешь превратить её в идеальный кристалл… ты можешь эту память считать. Или… перезаписать.

Мы обошли все места «преступлений». Картина была идентичной. Ни взлома, ни следов посторонних. Только в вольере с копытными – ланями и оленями – на снегу были отпечатки. Не копыт. Следы, похожие на козьи, но с единственным, острым оттиском в центре. Как от спирального рога.

– Единорог? – с горькой усмешкой произнёс я.

– Или его инженерная копия, – сказала Эхо. Она включила ультрафиолетовую лампу. Следы засветились мягким, фосфоресцирующим голубым светом. – Биолюминесценция. Рукотворная. Это ходячий аппарат. Он не убивал. Он… **собирал урожай**.

Пока мы изучали следы, Призрак продолжал свою линию в мэрии.

Он сидел в кресле, наблюдая, как чиновники суетятся. Его цель – зам по ЖКХ, Павел Игнатьевич Волгин, человек с лицом уставшего бухгалтера и глазами хамелеона. Через полчаода Призрак уже был в его кабинете, под предлогом проверки противопожарной безопасности систем вентиляции. Волгин нервно теребил ручку.

– Корма? Да отличные корма! По тендеру, всё чисто! – он потянулся к папке, и Призрак заметил на его запястье часы. Не просто дорогие. Те самые, с ограниченной серией, которые в прошлом году вручали лучшим сотрудникам… подрядчикам Министерства аномальных дел.

– Интересные часы, – равнодушно заметил Призрак.

Волгин инстинктивно прикрыл рукавом.

– Подарок… от жены.

– Счастливый человек. Ваша жена, наверное, связана с… зообизнесом?

Лицо Волгина стало маской. В его глазах мелькнул не страх, а холодная, расчётливая ярость.

– Инспектор, я очень занят. Если у вас есть претензии по вентиляции – пишите акт. А сплетнями я не занимаюсь.

Призрак вышел, понимая: часы – метка. Знак принадлежности. Волгин – не главный. Он – приказчик. Надсмотрщик на плантации. И он только что подтвердил, что плантация есть.

Пока мы рыскали по зоопарку, а Призрак давил на чиновника, **Кержак** – тот самый «чёрный копатель» – жил своей жизнью. Он сидел в баре «У Генныча» на Солдатской, пропивая полученные от Призрака деньги. Бару было сто лет, пахло пивом, луком и тоской. Кержак болтал с барменом, контуженым афганцем.

– Геннадыч, я тебе говорю, в тоннелях тех… нечисто. Не то чтобы привидения… а будто стены дышат. И шепчут. На старом, заводском гудке. Я, пацаном, на «Мотовилихе» работал, тот гудок слышал. Он и сейчас там, под землёй. Замолчать не может.

– Залей за воротник, прошибёт, – хрипел бармен.

– Не прошибёт! – упрямился Кержак. – Там… живое. Его слушают. Ему… подключаются.

Он не знал, что за соседним столиком, притворяясь пьяным, сидит человек в дешёвом пуховике. Человек с холодными глазами и миниатюрным диктофоном в кармане. Человек из «Тени». Кержака уже вычислили. Он стал утечкой. Координатором, связующим зоопарк, детсад и подземелья. Его время истекло.

Мы задержались в зоопарке до темноты. Эхо хотела взять пробы воздуха, считать остаточные эфирные колебания. Я вышел покурить на крыльцо административного корпуса. Мороз крепчал. Где-то вдали, на Каме, гудел пароход. И вдруг я увидел **его**.

На краю территории, за забором, в свете уличного фонаря, стояла фигура. Невысокая, в длинном, старомодном пальто, с тростью. Лица не было видно. Но я почувствовал на себе **взгляд**. Тяжёлый, изучающий, как тогда, из окна Администрации. Он просто стоял. А потом поднял трость и указал ею не на меня, а куда-то в сторону города, в сторону… Лысьвы? Или просто в тёмное поле за городом? Затем развернулся и медленно зашагал прочь, растворившись в сумерках.

Я бросился к калитке, но там никого не было. Только на снегу – одинокий след. От трости с острым набалдашником. И рядом – тот самый фосфоресцирующий след спирального копыта.

Он пришёл. Посмотреть на результаты. И оставить автограф.

Вернувшись внутрь, я увидел бледную Эхо.

– Алексей, я… кое-что поняла. Этот «единорог». Он не просто собирал кости. Он их **очищал**. От болезней, от старения, от всего накопленного уродства. Он оставлял чистый, идеальный кристаллический матрикс. Как… чистый лист. Для новой записи. Это не вандализм. Это **реставрация**. Кто-то коллекционирует идеальные биологические формы. Или готовит их для чего-то.

– Для чего? – спросил я, всё ещё чувствуя на спине холод того взгляда.

– Не знаю. Но если детские мозги – это антенны… то, может, эти очищенные кости – **каркас**? Для новой антенны? Или для чего-то, что должно эту антенну носить?

Мы вернулись в город поздно. Эхо молчала. Я чувствовал, как её тишина звенит, как натянутая струна. Мы заехали к ней. Её квартира на Сибирской была убежищем: книги, схемы, запах чая и старого дерева. Она сняла браслет-подавитель и села на пол, закрыв глаза.