Чёрные вепри

Я улыбнулся и стукнул его по плечу:

– Не забывай, я твой командир. А это, – я ткнул его в голову, – вклад в наше будущее. Это не просьба, а приказ. Надо же когда-то начинать командовать!

Герхард молча взял монеты. Постоял, смотря на них. Кивнул, сунул книжицу, взял холщовый мешок и, переступив порог, остановился. Через плечо бросил:

– Спасибо. Я не подведу.

– Что, книжный червь сбежал от настоящей работы? – фыркнул Харберт, вертя в руках бутылку какой-то настойки. – Опять свои каракули чертить будет! Но ты прав. Что ни говори, а он умный и ещё не раз спасёт нашу шкуру.

Он ткнул пальцем в Фольквина:

– Вдруг в канализации его за зад укусит какая-нибудь змея проказная? И что мы будем делать? А Герхард сразу найдёт, что сказать и что отрубить! – Харберт тяжело положил руку на плечо Фольквину. Тот хмыкнул, стряхнул её и сказал:

– Смотри, чтоб тебя не покусали. Вчера тебе уже кое-что отхватили!

Все рассмеялись. Харберт – громче всех.

– О-хо-хо! Да тут у нас настоящий воин вырос! Я бы даже сказал – почти вепрь! Пока ещё подсвинок. Ничего, пару боёв – и будешь ты нас всех подкалывать и побеждать!

Несмотря на смех, он потуже затянул портупею, проверил заточку гномьего кинжала большим пальцем и бросил оценивающий взгляд на своё копьё, стоявшее у стены. Шутки шутками, но к предстоящему погружению в адскую жижу даже он относился с нехарактерной собранностью.

– Ладно, хватит болтовни! – перебил я. – Надеюсь, все готовы? Харберт, перестань дурачиться. Пора выдвигаться.

«Кудлатый чёрт» оставался позади, и мы, несомненно, будем его вспоминать. Нужно было добраться до входа в канализацию.

***

Тем временем Герхард пробирался сквозь улочки, пока не увидел величественное строение из резного камня. Его пики устремлялись ввысь; арбалетчик не видел ничего более величественного. Это был Храм Грома. По легенде, Громовержец защищал мир от великанов. Деревянные двери были столь огромны, что для того, чтобы их открыть, нужно было приложить немало усилий.

Внутри было прохладно и стояла глубокая, звенящая тишина, нарушаемая лишь далеким эхом шагов послушников да мерным тиканьем часов, спрятанных в каменных недрах. Пахло ладаном, затхлостью веков и ещё чем-то успокаивающим – как старая, добротная кожа переплетов. Герхард едва заметно улыбнулся:

– Так пах отец. Его просто убили – варвары, пришедшие с севера. Они привязали отца к дереву и метали копья, пока не пригвоздили его намертво. Умер как овца, а учил меня стоять до конца, – пронеслось в голове, но тут же возник образ отца, читающего псалмы у очага. Герхард судорожно хмыкнул, и дрожь пробежала по коже. Он вспомнил, как вынимал все копья из отцовского тела. Отца – не жалел: тот был слишком верующий и верил, что всё предопределено. Ненависть смешалась с давней, невыплаканной болью.

Кажется, он говорил, что учился в Викграде… Может, именно здесь? – задал себе вопрос Герхард.

Пройдя по длинному коридору, он вошёл в просторный зал, где за столом сидел монах-привратник, встречавший гостей и посетителей храма.

Седовласый монах, согнувшись над бумагами, что-то выводил пером. Но было видно, что привратник – не просто служитель. Его руки были узловаты и исчерчены шрамами, как у человека, долго державшего оружие. Он поднял голову и устремил взгляд на Герхарда. Лицо было перечеркнуто длинным шрамом.

– Моё имя – Ланкер, – прогрохотал он, привставая и демонстрируя свой впечатляющий рост. Он окинул арбалетчика оценивающим взглядом. Ты – наёмник, а значит, не мог сюда забрести случайно. Это место не пахнет едой и выпивкой, а с борделем его спутать невозможно. – Старик снова уселся и пристально смотрел на него.

Герхард легко прокашлялся: – Мне нужны книги. Чтоб эффективнее рубить разную нечисть. Что-то про яды и противоядия. И о народе гор – гномах.

Арбалетчик непроизвольно замешкался. Ланкер буравил его взглядом, снова встал и подошёл, возвышаясь над Герхардом.

Расскажи, что тебя привело по-настоящему. Ведь это Храм Грома, в отличие от многих других святынь – это воинский храм. Здесь наёмнику – рады!

Герхард посмотрел в иссеченное шрамом лицо и решился:

– Подскажите, учился ли здесь когда-то Вольдемар Буря? В миру его звали Владимиром Кротким. Это мой отец.

Ах, Вольдемар! – Лицо Ланкера неожиданно расплылось в широкой улыбке. Он сменил имя в миру? – Он положил тяжелую руку на плечо арбалетчика. Иди направо, через трапезную. За ней будет вход в библиотеку. Тебя встретит брат Юст. Скажи, что ты сын Вольдемара Бури. Он всё поймёт.

Трапезная располагалась чуть ниже основного уровня. Служителей собралось много. На столах стояли миски с дымящейся кашей. Герхард бросил на нее равнодушный взгляд – в нём еще стояли жареное сало и лук из таверны.

Дверь в библиотеку была не столь огромна. Войдя внутрь, Герхарда окутал густой запах старой бумаги, кожи и пыли. Воздух стоял неподвижный, насыщенный мудростью веков. Количество книг покоряло воображение. Тишина здесь была иной, не церковной, а ученой, нарушаемой лишь скрипом пергамента где-то в глубине залов. Лучи света, пробивавшиеся сквозь узкие, высокие окна, стояли столбами, в которых танцевали мириады пылинок.

Из-за высоких полок с фолиантами вышел высокий, сухощавый мужчина, волосы которого тронула седина. Руки его, хоть и худые, казались жилистыми и крепкими. Это был брат Юст.

– Коли привратник тебя пропустил, значит, дело у тебя непраздное. Я – слушаю. Библиотекарь не поднимал глаз от книги.

Я сын Вольдемара Бури. Того, кого в миру знали как Владимира Кроткого.

Юст медленно положил фолиант и впервые взглянул на пришедшего широко раскрытыми глазами: – Вольдемар Буря стал Владимиром Кротким? Что же… всякое в жизни бывает. Библиотекарь механически поправил пятившиеся очки. На мгновение его взгляд стал отрешенным, в уголках глаз дрогнула тень сожаления:

– Как старик поживает? О нем давно ни слуху ни духу.

Что-то остро кольнуло Герхарда внутри:

– Он погиб. Не сражаясь. Его убили варвары, привязав к дереву и использовав как мишень.

Юст лишь выразительно кивнул, лицо его осталось невозмутимым, но в этом кивке была сдержанная грусть: – Итак… Что же нужно сыну Вольдемара? Знай, что ты здесь не чужой и всегда сможешь обратиться к нам. Врата нашего храма для тебя открыты.

Герхард твердо кивнул и чётко повторил:

– Мне нужны книги. Чтоб узнать, как вернее рубить ту нечисть. Что-то про яды и противоядия. И о народе гор, о гномах. Ему мелькнула мысль показать тетрадь, но он остановился, рука замерла у кармана, а затем он резко перевел её к голове, громко почесав затылок и сгладив растрепавшиеся волосы.

Юст взглянул на него тепло и бесшумно исчез среди книжных полок. Вернулся он лишь спустя добрый час.

– Прости за ожидание, брат, – сказал библиотекарь, – но я подобрал наиболее подходящие труды, изложенные ясным воинским слогом. «Анатомия Чудовищ» Всеволода Драконоборца. Всё ясно и подробно: почти о каждой твари – как убить, что снять для продажи. Есть даже глава с кулинарными рецептами. – Он вручил Герхарду увесистый том. Переплет книги искрился на свету, от нее веяло силой; уголок обложки был запачкан темным пятном, похожим на кровь.

– «Токсины и Противоядия Белоземья» Готфрида Зоммера. Превосходный труд. Узнаешь всё о ядах, много алхимии, и всё изложено понятно. – Юст протянул вторую книгу.

– И, наконец, «Кланы Каменного Корня» Торгрума Клеймщика – книга, написанная гномом о гномах, но с комментариями людей. Тут всё: кланы, их обиталища, уклады, верования… вообще всё.

Герхард завороженно смотрел на сокровище. Каждая книга казалась бесценной.

– Спасибо. У меня есть деньги, но сомневаюсь, хватит ли… – начал он.

Юст добродушно улыбнулся и подтолкнул книги к нему:

– Храм всегда в долгу перед Вольдемаром. Бери. И вот это – не забудь. – Библиотекарь протянул чёрно-красный ламеллярный нагрудник со знаком Громовержца. Металл пластин был холодным на ощупь, тяжеловатым: – Его носил твой отец, прежде чем отправился нести слово в мир. Бери.

Герхард взял доспех дрогнувшими руками. Он мысленно примерил его – должен сидеть чуть великовато. Отец был крупнее. Вспомнилось, как сидел у него на коленях. Под пальцами металл словно согревался, наполняясь не только тяжестью железа, но и ощущением долга и странной связи.

Сумка Герхарда значительно отяжелела. Доспех, прижатый к груди, казалось, согревал не только тело, но и душу. На обратном пути он снова задержался у привратника. Тот лишь значительно улыбнулся и кивнул, не проронив ни слова.

Уже на выходе, увидев сундук для пожертвований, Герхард вынул кошель. Двадцать серебряников Альрика – плата за знания для отряда. Семь своих – плата по отцовскому счету, за то, что не смог защитить его тогда. Монеты звякнули, падая на дно сундука.

Гигантские двери храма закрылись за его спиной. Герхард растворился в толпе.

***

Отряд уже подбирался ко входу в канализацию.

– Отстань, упырь окаянный! Нечисть! Чума!

Стойкий не атаковал. Он просто молча навалился на Жиля, пытаясь пройти сквозь него, холодные пальцы цеплялись за одежду. От него несло сладковатой гнилью. Жиль заорал в панике, отбиваясь локтями. Харберт, скривившись, подошел и ткнул древком копья в грудь Стойкого. Раздался сухой хруст. Фигура осела, но другие продолжали бесцельное шествие.

– Обходите дохляков стороной, нечего тратить силы! – крикнул я. – Жиля после работы протрем уксусом.

Фольквин смотрел на упавшего «Стойкого» с омерзением и страхом.

Вонь нарастала с каждым шагом. Воздух над открытым рвом, колыхался от испарений. Вода внизу была густой, чёрной. Каменные стены, покрытые скользким зеленоватым налётом, уходили в зияющий тоннель. Харберт сплюнул, попав в плавающую дохлую крысу.

– Вот и преддверие ада, – хрипло сказал Харберт, затыкая нос рукавом. – Лезем в его жопу!

Жиль запричитал, крестясь:

– Духи гнилых вод! Кикиморы! Я же говорил! Нам туда нельзя! Осквернимся!

Алекса стояла чуть позади, её лицо напряжено, взгляд скользил по ржавым скобам, уходящим вниз. Фольквин держался молодцом. Меня тошнило.

Из тени каменной арки отделилась фигура. Ратибор. На нём был потрёпанный кожаный фартук. Его лицо было каменным. Он видел нашу брезгливость. Видел, как мой взгляд скользнул с зияющей пасти коллектора на мешок с деньгами, потом по людям: бледный Фольквин, истеричный Жиль, сосредоточенная Алекс, оценивающий темноту Харберт. Прагматизм победил. Я кивнул.

Алекса подошла к стене, к пятну. Ловко достала нож, копнула кончиком засохшую слизь, поднесла к носу.

– Яд. Гнилостный, – констатировала она.

– Запах такой, что волосы в носу сворачиваются! И в этой жиже воевать?! За такую работу втрое брать надо! – Кричал Жиль. – Сдохнуть в дерьме – перебор!

Я поздоровался с Ратибором. – Сам пришел? Всё принес?

Ратибор кивнул и указал на предметы у входа: шесты, факелы, масло, пропитанные благовониями повязки. В руках он держал объёмистую сумку из грубой, промасленной кожи.

– Не ждал так скоро, – сипло проговорил Ратибор. – Но раз идёте в эту клоаку… возьмите. Мёртвые наёмники мне не нужны. – Он швырнул сумку к моим ногам.

– Что это? – спросил я.

– Лекарство, – отрывисто ответил Ратибор. – Не королевского лекаря. Но то, что в здешних стоках может спасти задницу. Или отсрочить конец. Там всё подписано. Удачи! – Он отвернулся.

Я поднял сумку. Сразу понял кому она будет принадлежать.

– Будешь нашим лекарем, Алекса. Руки у тебя твёрдые. Доверяю.

Девушка автоматически приняла её. От сумки тянуло слабым букетом: сушёной травой, смолой, мёдом, спиртом, уксусом.

Алекса замерла. Пальцы сжали ремень. В глазах мелькнул испуг. Лекарь? Мне? Она знала тушу быка до последней жилки. Но люди? Крик боли, пульсирующая кровь в ране… Ответственность сдавила горло. Вспомнила умирающих от лихорадки, беспомощность знахарки. Не справлюсь. Она была мясником. Разрушать. Не исправлять.

Но взгляд Альрика был непоколебим. Он доверял. Это слово – «доверяю» – прозвучало тяжелее мешка с серебром. Она была новичком, а ей вручали жизни. Это было признание. Шанс занять место, без которого отряд – всего обречённые рубаки.

Уголки её губ дрогнули. Тень решимости. Её место обрело чёткие очертания. Она будет не просто «ещё одним копьём». Она будет той, кто чинит то, что сломали впереди. Страшно, ново, но… правильно.

Алекса молча кивнула.

– Поняла, – голос был чуть хрипловат, но твёрже. Она потупила взгляд, потом подняла глаза. – Спасибо.

Она отвернулась, присела на корточки, положила сумку на колени. Пальцы расстегнули пряжку с осторожностью.

Пока Алекса рассматривала содержимое, мы натягивали марли, осматривали вход, оттягивая момент спуска.

– Харберт, Жиль! – Они смотрели на меня. – Вы со мной по бокам, я посередине, немного впереди. Клином пойдём. Фольки! – Парень подбежал. – Ты сзади, прикрывай нас и следи за Алексой. Хоть она этого и не показывает, ты опытнее в бою.

Алекса всё ещё осматривала сумку. Мне стало интересно.

Внутри лежал нехитрый, но бесценный набор: туго свернутые рулоны холста; клочья вычесанной шерсти; мешочки с сушёными травами (тысячелистник, арника, подорожник, можжевельник, «кровавый мох»); пузырёк спирта; баночка дурно пахнущей мази; паста «синеног» в пузыре; иглы и нити; острый нож; кресало с трутом; свиток с корявыми рисунками трав и пояснениями: «Кровь – жми и жги», «Гной – режь и чисти» и т.д.

Алекса быстро перебрала содержимое: ощупала бинты, проверила остроту игл кончиком пальца, понюхала мазь и встряхнула пузырёк. Её руки, без суеты, принялись сортировать: травы отдельно, смолу в угол, инструменты аккуратно сверху. Движения были точными, выверенными – движения мастера, приводящего в порядок свой главный инструмент.

Завершив осмотр, она крепко затянула ремень сумки и перекинула её через плечо. Теперь она висела рядом с её мясницким ножом – острым и надёжным. Два инструмента. Один – для врагов. Другой – для своих. Алекса провела ладонью по грубой коже медицинской сумки. Её взгляд стал отстранённым. Она не произнесла громких клятв, но в этом жесте, в этой новой тяжести на поясе, в скомканном «спасибо» было всё: принятие ноши, страх перед ней и твёрдое намерение оправдать надежду. Запах трав и смолы смешивался с адской вонью Жилы, создавая горько-целебный коктейль.

– Ну что, доктор? – хрипло усмехнулся Харберт, подмигнув. – Будешь нас латать, пока мы этих утопцев крошим?

Когда она подняла голову, во взгляде уже не было прежней потерянности. Была решимость. Твёрдая, как клинок.

– Буду, – сказала она просто, голос ровный, но в нём впервые зазвучала уверенность. – Только не нойте, если будет щипать. Эта штука… – она кивнула на пузырёк со спиртом, – пахнет адом и жжёт похлеще.

Фольквин смотрел на Алексу с новым, почтительным интересом. Даже Жиль крякнул одобрительно:

– Гляди-ка… Теперь у нас и свой знахарь завёлся. Только смотри, девчонка, не перепутай мои кишки с требухой!

Алекса лишь тронула рукоять своего старого ножа, потом ладонью легла на кожаную сумку с лекарствами. Проверив всё, она вооружилась своим длинным копьём.

– Погружаемся, – сказал я и шагнул в черную жижу. Харберт фыркнул, шлепая следом:

– Погружаться? Альрик, да ты поэт! Точнее не скажешь – в дерьмо по самые уши! Ну что, Черные Вепри? Теперь мы и вправду вонючие вепри! Эх, и зачем я только согласился…

Жиль истерично захихикал.

Я не удостоил его ответом: – Марли не сдергивать. Дышать мелко. Вперед.

Под повязкой воздух был густым и сладковато-тошнотворным коктейлем благовоний и невыразимой вони. Без нее дышать было бы все равно что глотать жижу из канавы.

Мы зажгли факелы, пышущие черным, коптящим дымом от дешевого масла, и шагнули в зев Жилы. Тьма, холодная сырость и волна невыносимого смрада поглотили нас. Звон последних монет аванса в моем поясе казался эхом из другого мира. Мы шли в ад, потому что наемник без работы – мертвец на прогулке. И потому что в этой вони могло лежать что-то ценное. Или смерть. Но назад пути не было.

Коллектор был не трубой, а разлагающимся кишечником города. Каменные своды, местами обвалившиеся, покрывала скользкая плесень, пульсирующая в свете факелов. Под ногами хлюпала не вода, а густая, вязкая жижа по колено, кишащая белесыми червями и пузырящаяся газами разложения. Воздух был тяжелым, влажным, им невозможно было надышаться – только задыхаться.

Мы шли медленно, гуськом. Я впереди, с факелом и топором наготове. Рядом Харберт с копьем и щитом прикрывал правый фланг, его ругательства звучали приглушенно сквозь тряпку у рта. Жиль, слева, сжимал амулет из рябины и щит, непрерывно крестясь и бормоча заклинания. В середине – Алекса, её лицо – сосредоточенная маска, лишь ноздри раздувались. Фольквин замыкал, его глаза были огромны в полумраке, он постоянно оглядывался, топор подрагивал в руке. Ноги вязли, подошвы чувствовали «мякоть» дна. Шахтёр представлял, как наступает на мертвеца, проламывая грудную клетку, и нервно поглядывал вниз.

– Пробка должна быть впереди, – прошептал я, голос хрипел от вони. – Где расширение русла. Ратибор говорил…

Тишину рвал не только хлюпающий шаг. Что-то шлепало по мокрым камням над головой. Быстрое, мокрое шуршание, будто гигантская рыба билась о плиты свода.

– Наверху! – рявкнул Харберт, резко поднимая копье.

Свет факелов метнулся вверх. И мы их увидели.

Серые, лоснящиеся от слизи брюха, цепкие лапы с перепонками, впившиеся в швы между камнями. Крошечные черные глазки, слепые на вид, смотрели вниз. Не лица – влажные щели ртов над рядами игольчатых зубов. И самое поганое – спины, уродливо вздутые пузырящимися желваками. Некоторые пульсировали, сочась желтоватой жижей. Шесть? Восемь? Больше. Запах ударил новой волной – гниющая рыба, выгребная яма и гной.

– Оружие вверх! – скомандовал я, отступая на шаг. – Не подпускайте! Цельтесь в голову, но только не в спину, не в эти пузыри!

Но было поздно. С глухим шлепком одна из тварей отцепилась и рухнула на Харберта. Он инстинктивно поднял щит. Существо впилось когтистыми лапами в дерево, завизжало, зубы щелкнули в сантиметре от лица. И в этот момент Жиль, не раздумывая, ткнул в него мечом. Острие скользнуло по мокрой спине, пронзило крупный желвак.

Раздался звук лопающегося плода. Желто-зеленая слизь вырвалась, обдав Жиля. Он взревел от боли – слизь попала на лицо, руки. Она шипела! Харберт резко отшатнулся, сбрасывая тварь, но брызги достали и его. От слизи шел едкий дымок.

– Глаза! Ааа! Жжет! Сраные утопцы! – заорал Жиль, пытаясь стереть слизь рукавом, лишь размазывая ее. Кожа краснела на глазах, покрываясь волдырями.

– Уксус! Алекс! – закричал я, видя, как другие твари, возбужденные писком сородича, сползают со сводов, выныривают из жижи.

Одна прыгнула на меня. Я встретил древком топора. Тварь вцепилась когтями в дерево. Моя нога врезалась в мерзкую голову. Вырвав топор, взмахнул. Отсек голову. Остальные завизжали.

Фольквин, забыв о страхе, с диким воплем занес топор над тварью, атакующей Алексу из-за угла.

– Не бей по спине! – успела крикнуть Алекс, но было поздно.

Топор с глухим чавком вонзился сквиклингу между лопатками, разрубив позвоночник и раздавив два желвака. Взрыв слизи был мощным. Густая жижа обдала Фольквина с головы до ног, попал в лицо, в рот. Он захлебнулся криком, поскользнулся и рухнул на спину, выпустив топор. Слизь шипела на коже, на стеганке; он катался по жиже, захлебываясь и блюя.

Хаос. Шипение слизи. Визги тварей. Крики людей. Вонь стала невыносимой. Алекса действовала быстро. Она швырнула копье, как дротик, пригвоздив поганца, ползущего к Фольквину. Острие вошло в ключицу и пробило насквозь, не задев волдырей. Тварь затихла. Алекс была рядом, с флягой уксуса и ножом.

– Держи его! – бросила она мне, указывая на мечущегося шахтёра.

Я прижал его плечи к скользкому камню. Алекс вылила уксус ему на лицо, на шею. Фольквин взвыл от новой боли, но не вырывался – обжигающая чистота вытесняла яд. Ловким движением ножа она срезала пропитанные слизью лоскуты стеганки с плеча и груди, где кожа уже пузырилась. Потом снова уксус.

– Держись, Фольки! Вот твой топор и щит! – Я поднял его оружие.

Алекс быстро накладывала на ожоги пасту из своей торбы – смесь мазей, трав и уксуса – и перевязывала.

– Быстрее! – крикнул Харберт, отбиваясь щитом. Его лицо тоже было в маленьких волдырях, один глаз заплыл, кажется, от удара щитом, когда тварь упала, но он яростно тыкал копьем, стараясь попасть в голову.

Я рванул к нему. Одна тварь вцепилась в щит, вторая заходила сбоку. Мой топор взметнулся и опустился. Не по спине. По тонкой шее. Хряск. Голова отлетела. Вторая тварь отпрыгнула, но Харберт, освободив щит, ловко ткнул ее копьем в открытую пасть. Острие вышло из затылка. Желваки не взорвались.

Жиль был на ногах, он пострадал не так сильно, хотя его не слабее обдало жижей. Видимо, кожа шахтера была менее восприимчива или работали его обереги. Жеребец, отбившись щитом, прижался к стене, крестясь. Он рубил тварей мечом. Слышался звук вгрызания лезвия в мясо. Одна прыгнула на него. Жиль сгруппировался за щитом, пасть щелкала в сантиметре от лица. Жеребец схватил морду сквиклинга и сдавил, пока не выдавились глаза и не лопнула голова.

Тишина. Только тяжелое дыхание, стоны Фольквина, хлюпанье жижи и шипение остатков слизи. Вонь стояла чудовищная – к привычной миазме добавился сладковато-гнилостный запах мертвых сквиклингов и едкий дымок от их защитной слизи.

– Проклятые… вонючки… – выдохнул Харберт, вытирая гноящиеся волдыри уксусом. – Фольки, жив?

– Жив… – прохрипел парень из-под повязки. – Горит…

– Горит, зато жив, – буркнула Алекс.

Жиль выглядел лучше. Повезло только нам двоим.

Харберт просвистел: – Ну, Жеребец, ну сила! Я с тобой пить больше не буду, а то ты мне голову как гнилое яблоко бдынь – и нет Харберта!

Даже в этой яме хотелось шутить и смеяться.

Собравшись, мы двинули дальше. Ориентироваться по времени было сложно, но вскоре мы вышли в больший канал. Ратибор говорил, что жижики – не самые худшие твари, которые тут есть.

Звук пришел раньше вида. Тихий, душераздирающий плач ребенка. Не из темноты – он висел в самом спертом воздухе, лез в уши, скребся по нервам изнутри. Густая, липкая тоска, как болотная тина, поползла по жилам, сдавливая грудь. Я замер. Передо мной мелькали картины: воины сжигали деревню. Отца посадили на кол, а мать… мать…

Из темноты выплыли две фигуры. Нечеловечески тощие, с длинными, паучьими конечностями. Серые, влажные тени. Лиц… лиц не было. Только влажные, зияющие язвы там, где должны быть рты, и этот плач! Он усиливался, превращаясь в пронзительный визг, бивший по мозгам, выворачивающий душу. Волна тоски, безысходности и паники накрыла с головой. Даже Харберт пошатнулся, его рука с копьем опустилась, в глазах мелькнул животный ужас. Он стонал, вспоминая дедушку и сестру:

– Дедушка, вставай, ты мне нужен. Я не защищу ее один…

– Нет! Нет! Не могу! – взвыл Фольквин, роняя щит, руки вцепились в виски. – Пустите! Отпустите!

Жиль забился в истерике, крестя воздух дрожащими пальцами: – Кикиморы! Проклятие! Наказание! – Потом он всхлипнул: – Зачем я ее оставил, она же совсем одна!

Алекс стояла, как вкопанная, лицо побелело, но рука с пикой дрожала. – Папа, нет. Я отомщу, только не умирай!

Плач впивался в виски ледяными иглами. Картины всплывали сами: крики, огонь… Мама… Рука сама потянулась к поясу, к холодному металлу руны. Вдруг – удар! Не звук, а ощущение: толчок под ребра, будто кто-то влил в жилы расплавленный свинец. Тошнота схлынула, сменившись яростной волной. В ушах зазвучал… гул? Глухой, каменный, как эхо подземелий. Незнакомые слова, обрубки фраз:

«Гаргаздаг… Кровь отцов… Бейся!» Гнев выжег страх дотла.

Плаксы приближались медленно, неуклюже, их плач вибрировал в костях, обещая только конец. Желтая слизь сочилась из язв, капая в жижу.

Я встряхнул головой. Гнев вытеснял страх. – Харберт! В глаза! В язвы! Огнем! – зарычал я, швыряя факел в ближайшего Плаксу.

Горящая головня впилась в мокрую язву. Плач превратился в визгливый вой. Тварь забилась, слизь вокруг язвы зашипела, закипая от огня. Второго Плаксу я пронзил топором, вогнав лезвие в основание тонкой шеи. Хряск. Вой оборвался. Тело рухнуло, желтая слизь хлынула в жижу. Харберт пытался двинуться, но ноги не слушались.

Фольквин, рыдая, повернулся, готовый бежать куда глаза глядят – прямо в темноту коллектора. Они спасали твою жизнь. Ты воин. Вот и будь воином. Мысль пронзила панику. Он увидел плачущую, трясущуюся Алексу. Увидел, как Альрик убил одну тварь. Фольки зарычал и кинулся на последнего Плаксу. Тварь, ошеломленная атакой, не успела среагировать. Щит со всего размаху влетел в ее трясущееся тело. Взмах топора. Одна из длинных, костлявых конечностей с мерзким чавканьем отлетела. Плакса завизжала – уже не душераздирающе, а от боли и ярости.