Инвазия - Собирая осколки

В палате стало холодно. Не от сквозняка — от этих слов. Андрей почувствовал, как по спине пробежал табун мурашек, а воздух вдруг стал плотным, тяжёлым, будто его сгустили до состояния воды.

— Так, — он резко поднялся, чувствуя, что ещё секунда — и он закричит или разобьёт что-нибудь. — Мне надо перекурить и проветриться.

Он не ждал ответа. Просто развернулся и вышел в коридор, оставляя за спиной тишину и тяжёлый, полный недосказанного взгляд Ивана Сергеевича. Только за дверью он позволил себе выдохнуть — и понял, что держал в себе сильное напряжение, сам того не замечая, всё то время, пока профессор говорил.

Он вышел из здания, остановился на крыльце, прищурился от яркого солнца. Судорожно вытащил из куртки пачку, зажигалку, прикурил с третьей попытки, обжигая пальцы. Дым горько ударил в лёгкие, но не успокоил.

Вокруг было тихо. Ни странных звуков, ни пульсирующего сиреневого свечения над головой. Просто обычный майский день — тёплый, солнечный, почти ласковый. Небо голубое, чистое, ни облачка. Птицы — откуда-то издалека, будто из другого мира — перекликались редкими, осторожными голосами. И эта разница — между днём и ночью — выбивала разум из колеи, заставляла сомневаться в собственном восприятии.

Днём казалось, что всё нормально. Что мир просто замер, уснул, взял паузу. Да, люди исчезли, но воздух свеж, солнце греет, ветер шевелит листву на деревьях — и можно почти поверить, что это сон, что скоро всё вернётся на круги своя.

Он вдруг осекся.

Поймал себя на мысли, что привык. К пустым улицам, к пустым домам, к тому, что больше никогда не увидит Лену и Кирилла. Всего за несколько дней — привык. Это осознание ударило под дых сильнее, чем любой страх.

Ночью — совсем другое. Ночью реальность срывала маску, показывала своё истинное лицо. Ночью уже не было ощущения, что они, жалкая горстка выживших, одни в этом мире. Ночью кто-то был рядом. Кто-то, кто не показывался днём, кто прятался в тумане. Ночью мир напоминал, что он больше не принадлежит людям. И что те, кому он теперь принадлежит, скоро заявят о себе.

Андрей докурил, кинул окурок в урну возле крыльца и, не оглядываясь, пошёл обратно в здание. Внутри было темно и прохладно — как в склепе. Дневной покой был лишь иллюзией, за которую цеплялось измученное сознание. А ночь уже подкрадывалась, неся с собой звуки, страх и тоску.

Он решил проверить уровень топлива в генераторах. Войдя в шумное, пропитанное запахом солярки помещение, он приник к датчику и судорожно, громко выдохнул. Вернулся в палату, остановился на пороге, посмотрел в красные, воспалённые глаза Ани.

— Топлива осталось часа на два, не больше, — сказал он тихо. — Я, наверное, поеду поищу солярку. Чтобы ещё продлить работу генераторов.

— Не надо, — отрезала Аня. Голос её прозвучал глухо, но твёрдо, как у человека, который принял решение и не намерен его менять. — Я сейчас соберу всё необходимое для Ивана Сергеевича, и мы поедем домой.

— Ты уверена? — Андрей вгляделся в её лицо, пытаясь уловить сомнение, но не нашёл.

Аня молча кивнула, пряча взгляд. Андрей не стал спорить. В конце концов, она врач, она знает, что нужно больному, а что может подождать. Да и она, наверное, уже хочет увидеть Соню.

Спустя полчаса Андрей уже таскал в машину коробки с медикаментами — тяжёлые, с хрупким содержимым — и кислородные баллоны, от которых веяло холодом и стерильностью. Помог Ивану Сергеевичу дойти до машины, поддерживая под локоть, устроил его на заднем сиденье. Профессор тяжело дышал, но держался — даже улыбнулся краем губ, когда Андрей поправил одеяло на его коленях.

Аня села впереди, рядом с водительским сиденьем, застегнула ремень и уставилась в боковое стекло. Плечи её едва заметно вздрагивали, будто она плакала, но не издавала ни звука.

Андрей впервые видел её такой. Разбитой. Отчаявшейся. Такой хрупкой, что, казалось, любое неосторожное слово могло рассыпать её на мелкие осколки. Ему хотелось обнять её, сказать что-то тёплое, утешить, но он боялся. Боялся, что она не так поймёт, что он сделает только хуже, что его неуклюжая забота станет ещё одной тяжестью на её плечах. Он молча завёл двигатель и выехал с территории кампуса.

Всю дорогу до дома Аня не проронила ни слова. Сидела, отвернувшись к окну, и смотрела на пустые улицы, на серые, безжизненные здания, на тусклые пятна, расползающиеся по асфальту. Иван Сергеевич изредка покашливал, но лицо его, хоть и выглядело ещё болезненно, уже обрело ту живую, осмысленную окраску, которая появляется, когда опасность миновала и организм начинает восстанавливаться. Андрей вёл машину молча, перебирая в голове обрывки мыслей, пытаясь навести в этом хаосе хоть какой-то порядок. Получалось с трудом.

Когда «Форестер» повернул на улицу к их дому, Андрей резко нажал на тормоз, впившись взглядом перед собой.

Забор на одном из соседних участков был разорван в клочья. Металлические прутья скручены, как проволока, бетонные столбы выворочены с корнем. А дом, стоявший за этим забором, чернел на фоне яркого солнечного неба — обугленный фасад, почерневший от копоти, с выбитыми окнами.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто, хаотично, выстукивая по рёбрам тревожную дробь. Лицо Андрея побледнело так, что даже губы потеряли цвет.

— Что тут... — выдохнул он, и голос его сорвался, превратившись в хриплый, судорожный шёпот, — что тут, на хрен, произошло?