Золото Весёлой Горки. Петля прииска

Катерина подошла ближе, лист в руке согнула пополам.

– Слушайте сюда. По списку – вы, Ольга с мужем, двое детей, ещё трое местных. Багаж берём по минимуму. Тяжёлое оставляем. По прилёту заберут следующим рейсом, если он вообще будет.

– А если следующий рейс отменят? – спросил кто-то из толпы.

Катерина посмотрела так, будто вопрос задавали про судьбу.

– Тогда заберёте в следующий раз. Или домой так повезёте. Тайга терпеливая, – сказала она, и в этих словах прозвучала не утешительная философия, а опыт.

Экипаж вывел на площадку переносные весы. Мужчина в форме бросил взгляд на общий груз, что-то отметил на листе. Второй прошёлся по людям, оценивая не лица, а цифры: кто сколько, кто с чем, кто с ребёнком.

Виктор наклонился к уху:

– Видишь? Они уже считают. Значит, всё зависит от веса.

Кивок получился механическим. Ладони вдруг стали влажными, хотя солнце сушило всё вокруг. Во рту появился привкус железа – тот самый, который приходит перед важным шагом, когда тело опережает голову.

Ольга подозвала детей ближе, поправила младшему куртку и сказала негромко, с тем тоном, которым обычно убеждают ребёнка перестать вертеться:

– Слушайте маму. Не разбегаться.

Старший кивнул слишком серьёзно. Младший продолжал глядеть на вертолёт так, будто это большой живой зверь, который вот-вот поднимется и уйдёт, если моргнуть.

Катерина снова сняла телефон, коротко переговорила с кем-то, затем подняла глаза на нас:

– Есть окно. Сейчас садим. Спокойно, без толкотни.

«Сейчас садим» прозвучало почти торжественно. Внутри поднялась волна, от которой хотелось улыбнуться и одновременно схватить Виктора за руку, чтобы он никуда не делся. Виктор глянул на меня, и в этом взгляде было: «всё, пошли». Он уже думал следующими шагами.

У двери вертолёта бортмеханик поднял ладонь – жест остановки. Он не говорил громко, но его слышали все.

– По одному. Сначала багаж. Потом пассажиры. Дети рядом со взрослыми.

И тут же, совсем тихо, почти шёпотом, он сказал своему:

– Смотрим по перегрузу.

Слова улетели в шум ветра, но они успели донестись до меня. Вертолётная надежда стояла здесь, на мокрой земле, и улыбаться по совету Катерины становилось всё труднее.

Бортмеханик наклонился к списку, провёл пальцем по строкам и остановился на фамилии – будто выбирал, кого вычеркнуть ещё до взлёта.

Карандаш скрипнул по бумаге так резко, что звук перекрыл гул ветра.

Бортмеханик выпрямился и посмотрел на толпу. Лицо у него было усталое, будто он уже провёл эту сцену десятки раз и каждый раз выходил виноватым перед всеми.

– Внимание, – сказал он. – По расчёту выходит перегруз. В таком виде борт не поднимем.

Площадка застыла. Кто-то сделал шаг вперёд, кто-то, наоборот, отступил, словно от удара.

– Как перегруз? – Катерина подошла ближе, голос стал жестче. – У вас же список утверждён. Вы же вчера говорили – окно, если прояснит.

– Прояснило, – ответил бортмеханик, и в слове не было ни капли радости. – Ветер сдвинулся, высота облачности гуляет. По факту – другой режим. Безопасность важнее. Считаем снова.

Он кивнул второму члену экипажа, тот показал на груду сумок.

– Снимаем часть груза.

– Мы всё по минимуму, – быстро сказала Ольга. – Там только детское и документы.

– По минимуму у всех, – прозвучало в ответ. И опять – без злости, с ровной усталостью.

Катерина попыталась улыбнуться – так, как умеют улыбаться люди, которые привыкли решать вопросы.

– Давайте так. Взрослые местные остаются, туристы улетают. Дорога у них дальше, у нас тут… – она оборвала фразу, будто в ней вдруг стало слышно то, что лучше не произносить.

Бортмеханик посмотрел ей прямо в глаза.

– Места распределяются по весу. И по необходимости, – сказал он. – Ребята, решение принято.

Слово «принято» прозвучало окончательно. Внутри всё сжалось, а мысли стали короткими, как шаги по мокрым доскам.

– Какие ребята? – Виктор шагнул ближе. Плечи у него напряглись, голос стал низким. – Мы неделю сюда ехали. Два дня сидим. Всё упаковали. Вы сейчас говорите «перегруз», и что дальше?

Бортмеханик не отвёл взгляд.

– Дальше – летят дети.

На секунду показалось, что воздух разошёлся трещиной. Слова «летят дети» повисли отдельно, как команда, которую нельзя отменить.

– Какие дети? – я услышала собственный голос со стороны, слишком тонкий. – Все дети? Все пассажиры?

– Двое, – уточнил он и кивнул на Ольгиных ребят. – Их вес позволяет. С ними – один взрослый сопровождения, если найдём возможность. Пока по расчёту – только они. Остальные на земле.

Ольга застыла. Взгляд упёрся в детей, будто она проверяла, настоящие ли они. Младший улыбался и тянулся к дверце вертолёта, старший напрягся и перестал дышать так свободно.

– Подождите, – сказала Ольга тихо, и в тишине слово прозвучало громко. – Это же… дети. Без родителей? Вы понимаете…

– Понимаю, – бортмеханик кивнул. – Поэтому сейчас решаем, кто летит с ними. Один. Если по расчёту пролезает.

Катерина повернулась к Ольге, взгляд быстрый, оценивающий. Её голос стал мягче, но в мягкости пряталась команда:

– Ольга, решай. Быстро. Либо сейчас, либо окна уже не будет.

Ольгин муж открыл рот, закрыл. Он смотрел на вертолёт, потом на детей, потом на Ольгу. Лицо у него стало чужим.

Виктор сжал пальцы до белых костяшек. Я это увидела и почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее – не слёзы, не истерика, а глухое, тяжёлое: «сейчас происходит то, что невозможно принять».

– Катерина, – Виктор сказал медленно. – Это что, шутка такая?

– Тут шуток нет, – ответила Катерина. – Либо летим так, либо не летит никто. Погода права.

Слова о погоде прозвучали почти как оправдание для всего, что люди сейчас делали руками.

Ольга резко вдохнула. В одно движение она присела рядом с детьми, обняла обоих, быстро, крепко, так, что младший пискнул.

– Слушайте, – сказала она им, и голос у неё дрожал. – Вы летите. Сядете, ждёте тётю Катю. Куда скажут – туда и идёте. Поняли?

Старший кивнул сразу, слишком взрослым кивком. Младший смотрел вверх, на лицо матери, и улыбка у него уже исчезла.

Ольгин муж шагнул к Катерине:

– Я с ними.

Катерина провела взглядом по его плечам, по сумке, будто видела цифры.

– Снимай сумку. Пустые карманы. И быстро к борту.

Бортмеханик махнул рукой: «подходите». Дети побежали к вертолёту, но Ольга успела схватить старшего за рукав и притянуть ещё раз, поцеловать в лоб. Руки у неё дрожали.

Я стояла и чувствовала, как тело стало тяжёлым, будто в подошвы залили мокрый песок. Виктор рядом дышал резко, коротко. Лицо у него было такое, что к нему лучше не подходить с чужими словами. Он смотрел на вертолёт и на детей так, будто кто-то забирал у него не билет, а кусок жизни.

Дверца хлопнула. Лопасти пошли медленно, потом быстрее. Ветер ударил в лицо, поднял пыль и мелкие капли с земли. Разговоры сразу стали бессмысленными: их всё равно не услышишь.

Вертолёт приподнялся. Сначала осторожно, будто пробовал, потом смелее. На мгновение он завис над площадкой, и я увидела в иллюминаторе детское лицо – старший, серьёзный, глаза широко раскрыты. Он смотрел вниз, на нас.

Потом корпус качнулся, машина ушла в сторону леса, к серому разрыву между тучами. Два ребёнка улетали, а мы оставались на земле, в мокрой тайге, рядом с чемоданами, которые вдруг стали лишними предметами.

И вот тогда пришло настоящее чувство: мечта об Охотском море поднялась в небо вместе с этим вертолётом. На месте мечты осталась пустота, в которой пока не было слов.

На вертолетной площадке стало непривычно тихо, и в этой тишине особенно отчётливо прозвучало одно – впереди оставался ещё целый день, который теперь нужно было прожить заново, с новым решением.

– Собираемся, – сказал Виктор так, будто слово было командой, способной вернуть землю под ноги.

Виктория шла рядом молча. Глина липла к кроссовкам, ремни рюкзака тянули плечи вниз, рот пересох. В голове крутилась одна и та же картинка: дверца закрылась, лопасти набрали ход, и дети Ольги исчезли за линией леса.

У дома Онко было душно от сырости. В сенях пахло мокрой курткой, резиной, рыбьей ухой, которую кто-то грел с утра и так и не доел. Хозяйка мельком взглянула на лица, не задала вопросов и ушла в комнату, оставив на столе кружки и чайник. Её молчание работало лучше любых слов: здесь видели, как люди возвращаются с площадки, и знали, что говорить.

Катерина позвонила спустя несколько минут. Виктор ответил сразу, не дожидаясь второго гудка.

– Ну? – в его голосе сидела та самая граница, которую лучше не трогать.

– Списки сдвинули, – сказала Катерина. – Экипаж упёрся. Сейчас так. Дальше окно закрывается.

– Окно? – Виктор усмехнулся без улыбки. – Дети улетели. Взрослые остались. Это и есть окно?

Пауза на линии тянулась. Катерина выбирала слова, и это было слышно.

– Виктор, не жги мосты. Тут завтра могут снова поднять борт. С утра будет яснее.

– С утра будет яснее уже на трассе, – отрезал Виктор. – Всё. Спасибо.

Он сбросил вызов и положил телефон на стол слишком аккуратно. Виктория увидела, как у него дрогнуло предплечье, и поняла: злость уже ушла внутрь, упёрлась в стенку, ищет выход.

Ольга сидела на краю лавки, ладони сжаты в замок. Её муж ходил по комнате от окна к двери и обратно, цепляясь взглядом за углы, за половицы, за чайник. В этом хождении было желание занять тело, чтобы голова перестала повторять одно и то же.

– Может завтра, – сказала Ольга тихо.

Виктория кивнула. Внутри поднималась усталость, густая, плотная. Она накрывала всё: Охотское море, Тугур, Шантары, планы, фотографии, обещания.

– Надо помочь собрать вещи, – добавила Ольга и посмотрела на Викторию. – Потом.

Слово «потом» стало единственной ниткой, за которую можно было уцепиться.

Дальше всё пошло привычными движениями. Достали пакеты, сложили мокрое, нашли сухое. Виктор на автомате проверил молнии, перекладывал документы в отдельный карман. Виктория вытирала стол, не видя пятен. Каждый делал своё, чтобы не встретиться глазами и не сорваться.

В коридоре вдруг хлопнула дверь. Дом вздрогнул. С улицы ворвался тонкий визгливый голос, полный воздуха и бега:

– Мам! Ма-а-ам!

В комнату влетел старший Ольгин сын. Куртка на нём была расстёгнута, на щеках – грязные полосы, дыхание рваное.

– Мы вернулись! – выпалил он. – Вертолёт! И наши… наши на дороге!

Ольга поднялась сразу, стул скрипнул. Муж шагнул к ребёнку, ухватил его за плечи.

– Где? – спросил он. – Где они?

– У поворота, – мальчик махнул рукой в сторону улицы. – Там машина остановилась, и они вылезли! И вертолёт тоже… он кружил… потом сел!

Слова не складывались в смысл. Виктория почувствовала, как кровь ударила в виски. Внутри поднялось что-то острое, почти болезненное: надежда, которую только что похоронили, вдруг дёрнули за край.

Они выскочили из дома всей кучей. Воздух на улице был тёплый, но по низинам стелилась новая сырость. По дороге шёл человек, перед ним младший бежал вперёд, спотыкаясь.

Ольга сорвалась с места. Муж пошёл быстрее, потом тоже побежал. Встреча вышла неровной и странной: Ольга остановилась в двух шагах, словно боялась сбить ребёнка дыханием, потом притянула младшего к себе, прижала так сильно, что он пискнул.

– Что… что случилось? – выговорила она, не отпуская.

Младший захлебнулся словами:

– Там… тучи! Дядя сказал: назад! Мы чуть-чуть летели, потом вниз! И потом опять сюда!

Ольгин муж стоял рядом, не зная, куда деть руки. Пальцы дрожали. Он гладил ребёнка по плечу и смотрел на Ольгу так, словно в глазах искал разрешение снова дышать.

С площадки донёсся гул. Низкий, тяжёлый, знакомый. Через несколько минут появился второй вертолёт – тот, что ушёл раньше с московскими туристами. Он опустился на землю тяжело, без торжественности, и из него начали выходить те самые «москвичи»: уставшие, сердитые, с напряжёнными улыбками, которые держались на зубах.

– Развернули москвичей, – сказал муж Ольги. – Там стеной…

– Не шути, – ответил Виктор. – Тут солнце.

Никто не спорил. Мы просто смотрели на небо. Во взгляде было то же, что у всех остальных: на этой дороге деньги и статусы превращались в бумагу, которую можно намочить и смять.

Катерина появилась позже, подошла быстрым шагом, платок на плечах съехал. Она посмотрела на детей, на Ольгу, на Викторию и Виктора. Улыбнулась. Улыбка вышла деловой.

– Вот, – сказала она. – Вернули. Я же говорила, окно гуляет.

Виктор молчал. Его молчание давило сильнее любого слова. Катерина выдержала паузу и добавила тише:

– Погоде всё равно, кто откуда. Это место любит делать всех одинаковыми. Завтра решим, что дальше.

«Это место любит» прозвучало лишним. Виктория зацепилась за эту фразу взглядом. Катерина уже отвернулась, разговаривала с экипажем, махала руками, торопила кого-то в будке. Она работала быстро, уверенно, словно пыталась перекрыть сегодняшнюю историю следующей.

Виктория стояла у обочины и смотрела на детей Ольги. Те были здесь, рядом, мокрые, живые. И всё равно внутри оставалась горечь. Планы с морем не умерли окончательно, но стали чужими, хрупкими. Стихия показала, что умеет возвращать и забирать по своему счёту.

Над лесом в стороне снова поднялся тёмный вал, и Виктория поймала себя на мысли: день ещё не закончился, а место уже готовит следующий поворот.

***

– Пойдём, – сказал Виктор ближе к вечеру, когда дом затих и в комнатах стало слышно, как вода капает с крыши в бочку. – Сейчас.

Он произнёс это так, будто отказа не существовало. Виктория подняла глаза от сумки. Ольга с семьёй перебирала вещи молча, уже без суеты. Дети сидели на полу и играли крышками от банок. Хозяева Онко снова поставили чайник, снова принесли хлеб, снова сделали вид, что всё в порядке. В этой повторяемости было что-то тревожное.

– Куда? – спросила Виктория, хотя ответ уже стоял у Виктора на лице.

– На Весёлую Горку, – коротко. – Сейчас день. Потом стемнеет.

Ольга подняла голову:

– Вы в своём уме? После такого дня?

Виктор на секунду замялся. Потом наклонился, подцепил ремень рюкзака, проверил застёжку.

– После такого дня как раз надо идти, – сказал он. – Сидеть здесь – хуже.

Он произнёс «хуже» так, что Виктория услышала в нём другое: Виктору требовалось движение, иначе он начнёт ломать мебель или собственные мысли.

Хозяйка Онко вышла из кухни, вытерла руки о фартук.

– Туда дорожка есть, – сказала она спокойно. – По ручью пойдёте. Только в дома не заходите. Пустые они… разные.

Слово «разные» зависло. Виктория посмотрела на хозяйку внимательнее. Та отвела взгляд и сразу занялась чайником, будто сама себя одёрнула.

Виктор кивнул:

– Мы только посмотрим. И назад.

Ольга вздохнула, опустила глаза в сумку.

– Смотрите, чтобы комары вас не съели. И чтобы без глупостей.

Виктория пошла в комнату, натянула куртку, взяла фонарик и бутылку воды. Руки работали быстро, но внутри было сомнение: тело просило тёплого угла, горячего чая, сна. Потом пришло другое чувство – любопытство, тонкое и упрямое. Весёлая Горка звучала в разговорах местных почти как запретная тема. Взрослые произносили название и меняли тон. Дети слушали и делали вид, что им всё равно.

На улице было тихо. Дождь не шёл, но земля хранила влагу. Тропа тянулась вниз к ручью. Вода шла широко, по камням, по корням, по узким протокам, и этот звук давал темп шагам. Виктор шёл впереди, иногда оглядывался, проверял, рядом ли Виктория. На его лице появился привычный охотничий прищур: он читает дорогу, видит следы, выбирает удобное место для шага.

– Зачем тебе туда? – спросила Виктория, когда они отошли от домов и разговоры остались за спиной.

Виктор не ответил сразу. Он подцепил палкой мокрую траву с тропы, откинул в сторону, чтобы пройти.

– Чтобы понять, – произнёс он наконец.

Слова прозвучали слишком общо. Виктория ждала продолжения, но Виктор сменил тему:

– Завтра поедем обратно. Ольга уже решила. Катерина будет уговаривать остаться ещё на день.

– Катерина уговаривает всегда, – сказала Виктория.

– Она уговаривает, пока ей выгодно, – ответил Виктор и посмотрел на неё коротко. – Там, на площадке, она играла в одно. Потом включила другое.

Виктория почувствовала, как внутри поднялось раздражение.

– И ты сейчас играешь?

Виктор остановился. Повернулся. Лицо у него стало жёстче.

– Здесь все играют, – сказал он. – Вопрос в том, кто платит за ход.

Он развернулся и пошёл дальше. Виктория догнала его, шагнула рядом. Слова хотелось бросить острые, но вместо них пришло другое: усталость. Она легла на плечи, и вместе с ней пришло желание закрыть спор, оставить его на потом, пройти этот путь и увидеть место, о котором так много молчат.

Тропа шла вдоль ручья Онко. Вода иногда скрывалась под кустами, потом снова выходила, блестела в просветах. На берегах лежали поваленные стволы, сырые от дождя. Под ногами пружинил мох. Комары набросились тучей, и Виктория начала отбиваться ладонью, сбивая их с рукавов.

– Надо было взять спрей, – пробормотала она.

Виктор молча достал из кармана маленький баллончик и протянул. Виктория взяла, распылила на руки, на шею. Виктор сделал то же. Маленький жест неожиданно снял часть напряжения: он подготовился, значит, думал о ней, даже когда внешне шёл один.

Дальше появилось то, что можно было принять за старую дорогу: заросший просек, камни, чуть выровненная полоса земли. На обочине торчал ржавый кусок проволоки, в траве лежала стеклянная бутылка с обломанным горлышком, рядом – осколок фарфора с синей линией по краю. Виктория подняла его, провела пальцем по гладкой поверхности. Холод прошёл по коже. Осколок был слишком чистым для этого места, слишком живым.

– Оставь, – сказал Виктор тихо.

– Почему?

Виктор задержал взгляд на фарфоре и на руке Виктории.

– Тут чужое легко цепляется, – ответил он. – Потом не отстанет.

Фраза прозвучала странно. Виктория хотела спросить, откуда у него такие слова, но Виктор уже пошёл дальше. Осколок остался в ладони ещё секунду, потом Виктория всё же положила его обратно в траву. Сразу стало легче, будто с пальцев сняли тонкое напряжение.

Деревья окружали дорогу, ветви начинали перекрывать небо. И тогда впереди показались дома. Сначала один силуэт, потом второй, потом целая линия низких, покосившихся строений. Крыши провалены, окна пустые. Огородные грядки заросли, но где-то ещё торчали палки-опоры, оставленные в земле.

Виктор остановился на краю поляны. Виктория подошла ближе, и в этот момент из глубины одного двора донёсся короткий металлический звон. Один удар. Потом тишина.

Виктор медленно поднял руку, показывая «стой». Виктория замерла, почувствовала, как спина напряглась. В пустых окнах лежала темнота. Трава шевельнулась под лёгким ветром.

– Ты слышала? – спросил Виктор почти шёпотом.

Виктория кивнула. Прогулка по тайге внезапно перестал быть прогулкой.

Где-то между домами снова прошёл тот же звук, и в ответ ему, ближе к ручью, поднялся слабый вихрь тумана, стянувшись к земле тонкой полосой.

– Стой, – сказал Виктор.

Виктория замерла на краю поляны. Ноги утонули в сырой траве по щиколотку, и в тот же миг в уши вошёл второй звук – тот же металлический удар, только ближе. Он пришёл со двора среднего дома, где над проваленной крышей торчал один угол стропил.

Туман у ручья уже не лежал полосой. Он поднимался, собирался в плотные клочья и тянулся между домами, цепляясь за кусты и за ржавую проволоку. Воздух стал вязким. Пахло мокрой древесиной и железом.

Виктор сделал шаг вперёд. Виктория рванулась вслед и перехватила его за рукав.

– Назад, – сказала она тихо.

Виктор не повернул голову. Взгляд у него был узкий, прицельный, и в этом взгляде пряталось упрямство. Он выдохнул через нос, будто сдерживал что-то более громкое.

– Две минуты, – ответил он. – Увидим – и уйдём.

Слова прозвучали спокойно, а плечи у него стояли жёстко. Виктория почувствовала это через ткань рукава. Он уже принял решение, только обернул его в «две минуты».

– Слышишь? – Виктор кивнул в сторону двора. – Здесь никого.

«Здесь никого» повисло и не закрепилось. Тишина между домами была слишком внимательной.

Виктория отпустила рукав и пошла рядом, стараясь ставить ноги мягче. Под подошвой хрустнуло стекло. В траве лежала бутылка, горлышко отсутствовало, по краям темнели засохшие следы грязи. Чуть дальше торчал из земли фундаментный камень, на нём сохранилась белая полоска известки. Виктория провела пальцем по камню и сразу убрала руку: известь рассыпалась мелкой пылью.

Ветер прошёл по поляне короткой волной. В дверном проёме ближайшего дома дрогнула старая занавеска – узкая тряпка, прибитая гвоздём к косяку. Она качнулась два раза и снова застыла.

Виктор шагнул на двор. Трава там была ниже, вытоптана полосами, будто сюда ходили. У забора торчала перекошенная калитка, петля на ней звякнула. Виктор остановился, посмотрел на петлю. Виктория услышала, как у неё внутри поднялось холодное напряжение.

– Не трогай, – сказала она.

Виктор оглянулся. Глаза у него чуть потемнели.

– Уже, – бросил он. – Смотри.

Он указал подбородком на землю возле крыльца. Там валялся кусок железа – тонкий, изогнутый, с отверстиями, похожий на часть печной дверцы или старого короба. Он лежал так, будто его положили недавно: без мха, без налёта, блестела кромка.

Виктор присел, протянул руку – остановился на полпути.

– Виктор, – Виктория сказала его имя чуть громче, чем хотела.

Он поднялся медленно. Ладонь сжалась в кулак и опустилась, так и не коснувшись железа.

– Ладно, – выдохнул он. – Уходим.

В этот момент из глубины улицы между домами пошёл другой звук. Сначала скрип, затем короткий щелчок, потом тонкая мелодия. Она была глухой, с хрипом, будто игла зацепила пыль. Мелодия тянулась и не распадалась. Под неё просочился второй слой – смех, высокий, короткий, и ещё голос, мужской, с протяжной гортанной нотой.

Виктория сжала пальцы. Кожа на затылке стянулась. Дыхание стало частым, мелким. Она повернула голову к Виктору.

Он стоял, не двигаясь. Глаза смотрели прямо в туман, и Виктория увидела, что он улыбается. Улыбка вышла неправильной: уголки губ поднялись, а лицо оставалось напряжённым.

– Слышишь? – сказал он. – Граммофон.

Слово прозвучало так, будто оно объясняло всё. Виктория шагнула ближе и схватила Виктора за запястье.

– Здесь нет электричества, – сказала она.

– Граммофону электричество не нужно, – ответил он быстро. Слишком быстро. Он уже готовил оправдание.

Мелодия усилилась. Туман пошёл навстречу плотной стеной, заполнил пространство между домами. Он не расплывался в воздухе – он двигался, тянулся, стягивался к земле, затем снова поднимался.

Виктория почувствовала, что влажность стала гуще. Ресницы намокли. На губах появилась горечь. Она провела языком по зубам, и металл отозвался во рту.

– Две минуты прошли, – сказала она. – Пошли.

Виктор посмотрел на её руку на своём запястье. Потом на её лицо. Взгляд был спокойный, но под этим спокойствием сидело другое: он уже слышал то, что хотел услышать, и не хотел отступать.

– Ещё шаг, – произнёс он. – Там улица. Если увидим свет – уйдём сразу.

Он произнёс «уйдём» так, будто это обещание. Виктория отпустила запястье, но пошла рядом, вплотную, так, что плечом чувствовала его куртку.

Они вошли на «улицу» Весёлой Горки – узкую полосу между домами. Трава здесь была примята, местами виднелись доски настила. В одном месте торчал колышек с обрывком верёвки. На верёвке висел лоскут ткани, грязный, серый. Ткань шевельнулась, и Виктория заметила на ней тёмное пятно, похожее на след ладони.

Мелодия продолжала тянуться. Смеющиеся голоса то приближались, то отступали. Внутри у Виктории всё собралось в одну точку ниже груди. Она шла и ловила каждое своё движение: шаг, вдох, поворот головы.

Слева открылся двор. Там стояла банька или сарай, крыша целее, чем у остальных. Перед дверью лежала свежая щепа. Виктория увидела её и остановилась.

– Свежая, – сказала она. Слово вырвалось само.

Виктор наклонился, поднял одну щепку двумя пальцами. Щепка была влажная, светлая.

– Кто-то был, – прошептал он.

– Брось, – Виктория протянула руку.

Он бросил щепку, ладонь вытер о штаны. На лице появилась злость, на секунду – открытая.

– Вчера здесь никто не ходил, – сказал он. – Дорожка заросла. Сейчас здесь… движение.

Он замолчал. Слова дальше не пошли.

Виктория достала телефон. Экран загорелся и сразу потускнел, будто батарея резко просела. Связи не было. Часы на экране мигнули и показали пустые символы, затем цифры сменились на другие и снова пропали. Виктория спрятала телефон, чтобы не смотреть.