Интегратор

Она достала планшет, нашла файл, повернула экран к Лире.

Видео было тёмным, зернистым – свет камеры едва пробивал темноту. Стены полости блестели, гладкие, словно отполированные. И в центре – тёмная масса, которая поглощала свет.

– Первая реакция была… обычной, – продолжала Юки. – Геологическая аномалия. Может, метеорит, может, вулканическое образование – хотя здесь нет вулканов. Спустили команду из трёх человек.

– И что произошло?

Юки поставила кружку на стол. Её руки снова не находили покоя.

– Психологический эпизод. Так это назвали в официальном рапорте. – Она криво усмехнулась. – В реальности – один из геологов, Маркус Хольм, начал кричать, что видит что-то. Не мог объяснить что именно. Просто указывал на Кристалл и повторял: «Там кто-то есть, там кто-то есть». Второй – Ана Ковач – сказала, что чувствует, как что-то смотрит на неё изнутри. Попросила отойти, но ноги не слушались. Третий – Дженсен, руководитель группы – попытался прикоснуться к Кристаллу голой рукой.

– Прикоснулся?

– Нет. Его оттащили в последний момент. Он сопротивлялся – говорил, что должен, что это важно, что Кристалл просит об этом. – Юки покачала головой. – Их эвакуировали. Все трое прошли психиатрическое обследование. Диагноз – острый стрессовый эпизод. Никаких долгосрочных последствий. Но…

– Но?

– Хольм уволился. Сказал, что не может вернуться сюда. Ковач согласилась на повторный спуск, но каждый раз, приближаясь к камере, её начинает трясти. А Дженсен… – Юки замолчала.

– Что с Дженсеном?

– Он попросился обратно. Добровольно. Говорит, что хочет понять, что с ним случилось. Но когда он рядом с Кристаллом, он становится… странным. Не агрессивным, не безумным. Просто – он улыбается. Всё время улыбается. И молчит.

Лира обдумывала услышанное. Три человека, три разные реакции. Страх. Паралич. Притяжение.

– Вы сами что чувствовали? Когда впервые увидели его?

Юки долго смотрела на экран с имитацией снежной пустыни.

– Я почувствовала… – она искала слова, – …узнавание. Как будто я встретила кого-то, кого знала всю жизнь, но забыла. И он тоже меня узнал. – Она резко повернулась к Лире. – Звучит безумно, да?

– Звучит честно.

– Может быть, это проекция. Может быть, мой мозг интерпретирует непонятное через знакомые паттерны. Но когда я стояла там, перед ним… я была уверена: он знает, что я здесь. Он… видит меня.

Присутствие, – подумала Лира. – Во сне я чувствовала то же самое. Взгляд без глаз.

– Доктор Вебер считает, что с ним можно коммуницировать, – сказала она.

– Доктор Вебер считает, что может научить камень говорить. – В голосе Юки прозвучала неожиданная резкость. – Он блестящий учёный. Но он… он хочет чего-то от Кристалла. Ответов. Контакта. Доказательства, что мы не одиноки. А Кристалл – он не для этого.

– Для чего тогда?

– Не знаю. Может, ни для чего. Может, он просто есть – как гора или океан. Мы не спрашиваем, для чего существует Эверест. Почему мы спрашиваем это о нём?

Потому что у него Φ = 847.3, подумала Лира. Потому что наша система говорит, что он должен быть сознательным. Потому что, если он сознателен, – у него есть права. А если нет – всё, во что мы верили, может оказаться ошибкой.

– Мне нужны данные о персонале, – сказала она. – Все, кто работал рядом с Кристаллом. Время экспозиции. Психологические отчёты. Любые аномалии.

Юки кивнула.

– Я пришлю. Но предупреждаю: там много странного. Люди, которые проводят больше суток в зоне, сообщают об изменениях. Обострённое восприятие – цвета кажутся ярче, звуки чётче. Эйфория без видимой причины. Потеря чувства времени – двенадцать часов ощущаются как двадцать минут.

– Физические изменения?

– Нет. Все анализы в норме. Это только… – она постучала пальцем по виску, – …здесь. В голове.

Лира допила кофе. За имитированным окном занимался рассвет – медленный, бледный, как все рассветы в этих широтах.

– Я хочу наблюдать за экспериментами Вебера, – сказала она.

– Он начнёт через час. Я проведу вас.

Камера с Кристаллом выглядела иначе при искусственном освещении – холоднее, функциональнее. Романтика ночного визита исчезла, осталась только наука: кабели, консоли, мигающие индикаторы.

Вебер стоял у центрального пульта, окружённый ассистентами. Его энтузиазм был почти осязаемым – он двигался быстро, говорил быстро, его глаза за очками блестели лихорадочным светом.

– Арбитр! – он заметил Лиру и помахал рукой. – Превосходно, что вы присоединились. Сегодня мы начинаем систематическую попытку контакта.

Лира подошла ближе. Её браслет мигнул, меняя показания: 5.6. Зона инверсии.

– Что именно вы планируете?

– Семантические зонды, – Вебер указал на ряд приборов, направленных на Кристалл. – Серия стимулов, рассчитанных на выявление паттернов ответа. Электромагнитные импульсы различных частот. Звуковые волны – от инфразвука до ультразвука. Свет – видимый спектр и за его пределами. И главное – математические последовательности.

– Математические?

– Простые числа. Числа Фибоначчи. Цифры π. Если там есть разум – настоящий разум, – он должен узнать математику. Математика универсальна. Она не зависит от биологии, от культуры, от формы существования. Два плюс два равно четыре везде во вселенной.

Он произнёс это с убеждённостью проповедника, и Лира подумала о Φ-Церкви – об архиепископе Михаиле, который наверняка уже готовит паломничество к этому месту.

– А если он не отвечает?

– Тогда мы попробуем другой подход. Другие частоты. Другие последовательности. – Вебер улыбнулся. – Он не игнорирует нас, арбитр. Он просто использует другой канал. Мы найдём его.

А если канала нет? – подумала Лира. – Если он просто… есть? Как гора или океан, как сказала Юки?

Но она не произнесла этого вслух. Вебер нуждался в своей вере – в возможности контакта, в надежде на ответ. Отнять у него это было бы жестоко.

– Начинаем! – скомандовал он.

Первый зонд – электромагнитный импульс. На экране появилась синусоида, потом резкий пик, потом тишина. Датчики вокруг Кристалла не показали ничего. Никакой реакции. Никакого изменения.

– Увеличить мощность, – сказал Вебер.

Второй импульс. Сильнее. Экраны мигнули.

Ничего.

Звук. Низкий гул, который Лира ощущала скорее телом, чем ушами. Потом высокий писк на грани слышимости. Потом тишина.

Ничего.

Свет. Вспышки в различных частях спектра – красный, синий, ультрафиолетовый. Кристалл поглощал всё, не отражая, не реагируя.

– Математические последовательности, – сказал Вебер. Голос стал напряжённее. – Простые числа. Два, три, пять, семь, одиннадцать…

Импульсы следовали друг за другом – закодированные в свете, в звуке, в электромагнитном излучении. Универсальный язык. Послание, которое должен был понять любой разум.

Кристалл молчал.

Час прошёл. Два. Вебер не сдавался – менял частоты, комбинации, подходы. Его ассистенты начали переглядываться. Один из техников массировал виски – головная боль, обычная жалоба для тех, кто проводил много времени в зоне.

– Он не реагирует, – сказала наконец Лира.

Вебер обернулся к ней. Его лицо было бледным, на лбу блестел пот.

– Он реагирует. Просто не так, как мы ожидаем. Посмотрите на данные – есть микрофлуктуации в поле рядом с ним. Ничтожные, на грани погрешности, но они есть!

Лира посмотрела на экран. Линии, которые он указывал, были практически плоскими. Микрофлуктуации – или просто шум оборудования. Разницу было невозможно определить.

– Доктор Вебер, – она выбирала слова осторожно. – Что, если он не использует «другой канал»? Что, если коммуникация – не то, для чего он предназначен?

– Сознание предполагает коммуникацию, – возразил Вебер. – Φ = 847.3 – это колоссальная интеграция информации. Такая система не может быть изолированной. Она должна взаимодействовать с миром.

– Почему?

Вопрос застал его врасплох.

– Потому что… потому что это противоречит всему, что мы знаем о сознании.

– Мы знаем о человеческом сознании, – сказала Лира. – О сознании, которое эволюционировало для выживания в социуме. Для коммуникации с себе подобными. Но Кристалл – не человек. Он существует тридцать четыре миллиона лет. В полном одиночестве. Может быть, коммуникация – это не универсальное свойство сознания. Может быть, это наша адаптация. Наша, но не его.

Вебер открыл рот, чтобы возразить, но его прервал сигнал коммуникатора.

– Доктор Вебер, – голос из динамика был напряжённым. – Срочное сообщение из Женевы. Генеральный прокурор Вейнштейн вылетает на станцию. Прибытие – через двенадцать часов.

Вебер и Лира переглянулись.

– Вейнштейн? – переспросил он. – Лично?

Лира уже знала, что это значит. Вейнштейн не был человеком, который делал личные визиты. Если он летел сюда – ситуация вышла из-под контроля.

– Мне нужно подготовиться, – сказала она.

Двенадцать часов прошли как двенадцать минут.

Лира провела их за изучением данных – отчётов о персонале, психологических профилей, записей о поведении людей рядом с Кристаллом. Юки была права: странностей хватало. Техник, который после восьмичасовой смены сказал, что «слышит цвета». Охранник, который отказался уходить из камеры и просидел там сутки, не двигаясь. Учёный, который записал в дневнике: «Он не молчит. Он говорит – но на языке, которого мы не изобрели».

И везде – ощущение присутствия. Взгляда. Внимания, направленного откуда-то из глубины.

Это реально или мы все сходим с ума?

Она не знала ответа.

Вейнштейн прибыл на военном транспорте – громоздкой машине, рассчитанной на арктические условия. Он вышел из шлюза в сопровождении двух охранников и сразу направился к ней.

– Арбитр Чэнь.

– Генеральный прокурор.

Он выглядел усталым – глаза покраснели, лицо осунулось. Перелёт из Женевы занимал почти сутки с пересадками. Но его голос был таким же властным, как всегда.

– Отчёт. Кратко.

– Измерение подтверждено. Φ = 847.3. Объект не реагирует на стимулы. Зона инверсии – реальный феномен, требующий изучения. Предварительный вердикт отложен до получения полных данных.

– Отложен, – повторил Вейнштейн. Слово прозвучало как обвинение. – Знаете, что происходит в мире, пока вы откладываете?

Он достал планшет, включил трансляцию.

Заголовки: «ОБНАРУЖЕНО СВЕРХСОЗНАНИЕ: ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ ДЛЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА?» «Φ-ЦЕРКОВЬ ОБЪЯВЛЯЕТ О ЯВЛЕНИИ БОГА». «БИРЖИ ПАДАЮТ: ИНВЕСТОРЫ ТРЕБУЮТ ОТВЕТОВ». «ПРОТЕСТЫ У ЗДАНИЯ Φ-ТРИБУНАЛА: ТЫСЯЧИ ТРЕБУЮТ УНИЧТОЖЕНИЯ «УГРОЗЫ»».

– Утечка? – спросила Лира.

– Неизбежность. Слишком много людей знали. – Вейнштейн убрал планшет. – Мир раскалывается, арбитр. Одни хотят поклоняться этой штуке. Другие – уничтожить. Третьи используют хаос для собственных целей. И все ждут вашего вердикта.

– Вердикт требует времени.

– Времени нет.

Они стояли в коридоре станции – узком, низком, тесном. Вейнштейн возвышался над ней, и его тень падала на стену, искажённая углом освещения.

– Вы хотите увидеть его? – спросила Лира.

Пауза. Что-то мелькнуло в глазах Вейнштейна – не страх, скорее настороженность.

– Хочу. Веди́те.

Спуск в камеру прошёл в молчании. Рейнс сопровождал их – молчаливый, напряжённый, с рукой на кобуре. Юки осталась наверху.

Когда двери шлюза открылись, Лира почувствовала знакомое изменение – воздух стал плотнее, свет мягче. Зона инверсии.

Она не смотрела на свой браслет. Смотрела на Вейнштейна.

Он шёл впереди, уверенный, властный – генеральный прокурор, архитектор системы, человек, привыкший контролировать. Его шаги были твёрдыми, спина прямой.

А потом он остановился.

Кристалл возвышался перед ними – чёрная масса, поглощающая свет, существующая по законам, которые человеческий разум не мог охватить. Мандала над ним не была активирована, но даже без неё объект внушал… что?

Лира видела, как Вейнштейн смотрит на него. Как его лицо меняется – медленно, почти незаметно. Как уверенность сменяется чем-то другим.

И потом – он опустил взгляд на свой браслет.

0.4

Тишина.

Вейнштейн смотрел на число. Смотрел – и не мог поверить. Его лицо побледнело, челюсть напряглась.

– Это… – голос дрогнул, – это ошибка. Оборудование неисправно.

– Это зона инверсии, – сказала Лира. – Я объясняла в отчёте. Интеграторы показывают перевёрнутые значения. Ваш реальный Φ – 5.4. Здесь он отображается как 0.4.

– Это абсурд.

Но он не двигался. Стоял и смотрел на браслет, на число, которое делало его – генерального прокурора, элиту, власть – «пустышкой». Существом без прав. Инструментом.

– Рейнс, – его голос стал резким. – Какой у тебя?

Рейнс поднял руку. Его браслет показывал 1.2.

– Зона инверсии, сэр. Мой реальный – 4.6.

Вейнштейн повернулся к Лире. В его глазах было что-то, чего она никогда не видела раньше: животный страх, смешанный с яростью.

– Перекалибровать. Немедленно.

– Калибровка не поможет. Это свойство пространства рядом с Кристаллом. Не ошибка прибора – физический феномен.

– Тогда – объясните. Объясните, как это возможно.

Лира выдержала его взгляд.

– Мы не знаем. Гипотезы есть – искажение причинно-следственной структуры, смещение точки отсчёта, квантовая интерференция. Но доказательств нет.

– Гипотезы, – он почти выплюнул слово. – Вся наша система построена на измерениях. А здесь измерения показывают чушь.

– Не чушь. Инверсию. Точку отсчёта. – Лира шагнула вперёд. – Генеральный прокурор, подумайте. Если Φ можно инвертировать – если «верх» и «низ» шкалы можно поменять местами простым приближением к объекту – что это говорит о нашей системе?

– Это говорит об аномалии. Об исключении.

– Исключения не меняют правила?

Он не ответил. Смотрел на Кристалл – чёрную массу, которая молчала, не реагировала, просто существовала. И под его взглядом – Лира видела это – что-то ломалось. Не убеждения, не логика. Что-то глубже.

Вся его идентичность – в этом числе. Φ = 5.4. Элита. Власть. И вот он стоит здесь – 0.4. Пустышка. Как он это переживает?

– Мне нужен вердикт, – сказал Вейнштейн. Голос снова стал контролируемым, но что-то в нём надломилось. – Через неделю. Не позже.

– Неделя – слишком мало.

– Неделя – это всё, что у нас есть. – Он повернулся к ней. – Медиа уже раздувают историю. Φ-Церковь готовит паломничество. Аболиционисты требуют уничтожить объект. Совет Безопасности ООН соберётся через десять дней. Им нужен ответ: личность или нет? Угроза или нет? Что делать?

– А если у меня нет ответа?

– Тогда найдите. – Он шагнул к ней, и его тень накрыла её лицо. – Вы – арбитр, Чэнь. Ваша работа – выносить вердикты. Не философствовать. Не сомневаться. Решать.

Он развернулся и пошёл к выходу. Рейнс последовал за ним.