Золотой Скарабей: Наследница Фараона

– Десять минут? – Элизабет посмотрела на неё с недоверием. – Но… мне казалось… я была там так долго. Может быть, день. Или больше.

Она медленно разжала пальцы. На ладони лежал золотой скарабей, искусно вырезанный, покрытый тонкими письменами. Он был тёплым, почти горячим.

Обе девушки смотрели на него, не в силах произнести ни слова.

– Это реально, – тихо сказала Элизабет, подняв широко раскрытые глаза на Луизу. – Всё реально. Я была там. Я видела его. Тутмоса. Моего… отца.

Во взоре её читалось что-то новое – знание, тяжёлое и древнее, словно за эти десять минут она прожила целую жизнь.

– Луиза, – произнесла Элизабет, и голос её был твёрдым, – это только начало. И мне понадобится твоя помощь. Больше, чем когда-либо.

Сестра, всё ещё в шоке от пережитого, кивнула, не отпуская её руку.

– Я с тобой. Что бы ни случилось.

____________________________________________________

На следующее утро Луиза с Вильгельмом отбыли в Баден-Баден. Элизабет и Берта провожали их у ворот, крепко обнимая молодую невесту.

– Будь осторожна, – прошептала Луиза на ухо сестре. – Пожалуйста.

– Обещаю.

Лошади тронулись, и Элизабет с тётушкой остались одни, глядя вслед уезжающему экипажу. Берта украдкой вытирала слёзы.

Элизабет вернулась в свою комнату. Шкатулка лежала на столике, закрытая. Скарабея она спрятала в ящик, завернув в платок.

Тётя Берта заглянула к ней с вопросом о чём-то хозяйственном, но Элизабет едва слышала её слова. Мысли её были далеко – в том храме, в тех золотых залах, где время текло иначе и где голос звал её вернуться.

“Семь раз”, сказал Тутмос. “Семь священных заклинаний”.

Всё только начиналось.

Теперь каждое мгновение, каждый сон, каждый знак из внешнего мира, будут вести её, напоминать о её миссии…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Скарабей пробуждается

Элизабет проснулась от того, что рука её лежала на чём-то тёплом, почти горячем, и это тепло разливалось по ней волнами, будто кто-то насыщал её невидимой духовной энергией и мудростью, медленно и настойчиво. Она открыла глаза, и увидев серый рассвет просачивающийся сквозь занавеси, поняла что спала глубоко.

Мир в который она волею судьбы окунулась, был новым, удивительным, и со снами настолько яркими, что они не оставляли после себя обычной рваной памяти сновидений, как раньше, а ложились в сознание как нечто прожитое наяву.

Скарабей лежал у неё под ладонью.

Она подняла руку и посмотрела на него при слабом утреннем свете. Золото было тусклым, матовым, покрытым тонкими письменами, которые казались не вырезанными, а вплавленными в металл, словно кто-то писал огнём. Предмет был тёплым – не от её тела, а от чего-то внутреннего, собственного, как если бы в нём билось крошечное сердце.

Элизабет села в постели, прижав скарабея к груди, и закрыла глаза. Память о том, что произошло ночью, вернулась не постепенно, а разом, целым потоком образов, звуков, ощущений.

Храм. Коридор. Фрески. Отец.

Тутмос взял её руку – левую, ту, что держала скарабея – и повернул запястьем вверх. Провёл пальцем по коже, и Элизабет почувствовала странное тепло, словно кто-то рисовал на ней невидимым пером.

– Когда ты была Нефертари, – сказал он тихо, – жрецы дали тебе знак. Тайное заклинание для будущего мира, впечатанное в плоть. Защита и предупреждение. Ты носила его здесь, – он коснулся её запястья, – всю свою жизнь в храме.

Нефертари-Мериет!

Её имя. Её настоящее имя, то, которым её звали жрецы, которым называли её отец и мать, имя которое шептали ветра пустыни в той жизни, когда она носила белое льняное платье и золотые браслеты, и когда мир был другим – древним, величественным, полным богов и тайн.

Элизабет посмотрела на свою руку. Кожа была чистой, бледной.

– Я ничего не вижу.

– Пока нет. Но знак спит в тебе, как спала твоя память. Скарабей пробудит его. С каждым погружением, с каждым шагом к твоей истинной сути, он будет оживать в тебе. – Тутмос отпустил её руку. – Когда метка станет видимой полностью, ты будешь готова. А до тех пор она будет говорить с тобой. Жечь, когда опасность близко. Холодеть, когда путь безопасен. Слушай её, дочь. Она не обманет.

Она вспомнила всё. Не фрагментами, как обычно вспоминают прошлое, а целиком, сразу, словно память эта всегда была с ней и просто спала, ожидая пробуждения. Она помнила запах благовоний в храме, тяжёлый и сладкий. Помнила голоса жрецов, поющих на рассвете. Помнила прикосновение отца – его руку на её плече, когда он благословлял её перед обрядом, и мать, которая пела ей песни когда она была ещё ребёнком, а позже, когда она подросла, обучала премудростям изготовления целебных снадобий.

Помнила свою любимую кошку, белую, с золотыми украшениями, которая всегда была рядом, молчаливая и верная.

И помнила смерть.

Тьму. Предательство. Лица, скрытые капюшонами. Голоса, шепчущие на древнем языке. И боль – короткую, острую. А потом – пустоту, долгую и холодную, пока не пришло время вернуться.

____________________________________________________

Элизабет открыла глаза. Дыхание её было частым, сердце билось быстро. Она посмотрела на свою руку. На запястье, чуть выше пульса, лежал тонкий золотистый след, словно кто-то провёл по коже раскалённым пером. Элизабет осторожно провела пальцем по золотистой линии. Слова Тутмоса вспыхнули в памяти: «Знак спит в тебе… скарабей пробудит его.» Значит, это началось. Древняя метка просыпалась.

И она знала: это не исчезнет. Это часть её теперь, как и воспоминания, как и имя, как и миссия, которую ей открыли. Но она должна быть осторожна – тётушка не должна заметить след, иначе начнутся расспросы, врачи, беспокойство.

Элизабет поднялась с кровати, подошла к окну и отодвинула занавес. Город просыпался медленно, туман ещё не везде рассеялся, и улицы казались призрачными, словно Эссен существовал где-то на границе двух миров. Она прижала скарабея к губам, чувствуя его тепло, и прошептала:

– Я помню. Я помню всё.

И скарабей, словно в ответ, пульсировал теплее.

____________________________________________________

За завтраком тётя Берта несколько раз посмотрела на неё с беспокойством.

– Ты бледная, Лизи, – сказала она, наливая чай. – И под глазами тени. Ты плохо спала?

– Нет, тётушка. Спала хорошо.

– Не заболела ли? – Берта придвинулась ближе, пытаясь рассмотреть лицо племянницы. – Может, доктора позвать?

– Не нужно, – быстро ответила Элизабет. – Просто… устала немного. Всё хорошо.

Берта не выглядела убеждённой, но промолчала. Элизабет взяла чашку с чаем и поднесла к губам, но не отпила. Её внимание было приковано к тёте, и вдруг, совершенно неожиданно, она услышала её мысли.

Не слова – скорее ощущения, окрашенные беспокойством и любовью: "Что-то с ней не так. Слишком тихая. Луиза уехала, и она осталась одна. Может, это тоска? Или всё же заболела?"

Элизабет вздрогнула и отвела взгляд. Скарабей, спрятанный в кармане её платья, был тёплым, почти горячим, и она поняла: это он. Это его сила открыла в ней дар, дремавший всю жизнь.

Она могла читать мысли!

Осторожно, стараясь не выдать волнения, Элизабет допила чай и поднялась из-за стола.

– Я немного прогуляюсь, тётушка. Подышу воздухом.

– Одевайся теплее, – кивнула Берта. – Ветер сегодня холодный.

____________________________________________________

Улицы Эссена встретили её привычным шумом: экипажи, прохожие, лавочники, зазывающие покупателей. Элизабет шла медленно, стараясь не привлекать внимания, но внутри кипело предчувствие и любопытство. Она хотела проверить, не показалось ли ей то, что произошло за завтраком.

Она остановилась у витрины булочной, делая вид, что рассматривает выпечку, и сосредоточилась на проходящих мимо людях.

Пожилой господин в цилиндре прошёл мимо, и Элизабет уловила: "Опоздаю на встречу… проклятый экипаж…"

Молодая женщина с ребёнком: "Опять капризничает… дома накормлю…"

Продавец газет: "Холодно… руки мёрзнут… скорей бы домой…"

Элизабет отступила от витрины, прижав руку к груди. Сердце колотилось. Это было реально. Она действительно слышала их мысли – не столько словами звучащими в её голове, сколько потоком ощущений, окрашенных эмоциями. Нечёткие, но различимые.

Скарабей в кармане пульсировал, словно одобряя её действия.

Она пошла дальше, пытаясь не думать о том, насколько это меняет всё. Способность читать мысли – ведь это не просто дар, это бремя. Она будет знать правду, которую люди скрывают. Она будет слышать то, что не предназначено для неё.

Но она поняла: если скарабей открыл в ней этот дар – значит, он понадобится. Для чего-то важного.

____________________________________________________

Элизабет свернула в переулок, менее людный, и вдруг услышала тихое мяуканье.

Она остановилась и огляделась.

У стены, в тени, сидела кошка.

Совершенно белая, худая, с золотистыми глазами, которые смотрели на неё жалобно и с ожиданием, как давно забытый друг, появившийся у двери твоего дома.

Элизабет замерла.

Мау!

Она знала это. Не догадывалась, не предполагала – знала с абсолютной уверенностью, идущей из глубины памяти, из той жизни, где эта кошка была рядом с ней каждый день, охраняла, служила, ждала у порога храма, когда Нефертари уходила на обряды или занятия.

Кошка встала, и медленно подошла к ней. Элизабет опустилась на корточки, протянула руку. Кошка обнюхала пальцы, потом ткнулась мордой в ладонь и…узнала! Замурлыкала – низко, глубоко, словно это был не звук, а вибрация, проходящая сквозь воздух и кожу.

– Мау, – прошептала Элизабет. – Ты вернулась ко мне.

Кошка посмотрела на неё золотыми глазами, и в них мелькнули отблески древней мудрости, словно она понимала каждое слово.

Элизабет поднялась, кошка последовала за ней. Не отставая, не убегая. Просто шла рядом, как делала тысячи лет назад.

____________________________________________________

Когда они дошли до дома, тётя Берта стояла у ворот с метлой в руках. Увидев кошку, она удивлённо подняла брови.

– А это ещё кто тут у нас?

– Она… пошла за мной, – сказала Элизабет. – Можно я оставлю её? Мне… одиноко без Луизы.

Берта посмотрела на племянницу, потом на кошку, которая сидела у порога с королевским достоинством, и вздохнула.

– Ладно. Но почисти её хорошенько. И корми сама.

Элизабет кивнула, сдерживая улыбку.

Позже, когда она мыла кошку в тазу тёплой водой, Мау, в отличие от множества своих собратьев, абсолютно не сопротивлялась. Она сидела спокойно, с достоинством, иногда щуря глаза, словно понимала необходимость сего ритуала. И когда Элизабет вытирала её полотенцем, Мау замурлыкала – тихо, довольно, как если бы вернулась домой после долгого путешествия.

____________________________________________________

Ночь пришла медленно, и с ней – тишина. Тётя Берта удалилась к себе, и Элизабет осталась одна в своей комнате.