Ловчая душ для княжича

ГЛАВА 4

ЛИРА

– Это кто тут управу без моего суда чинит, братец?

Голос великого князя Святозара не прогремел, не ударил – он вполз в затхлый воздух темницы ледяной змеёй, и от его тихого шипения, казалось, иней лёг на влажные камни. Туша боярина Крага, навалившаяся на меня, застыла, будто обратилась в камень. Секунду он не двигался, тяжело дыша мне в лицо перегаром и злобой, а потом медленно, с натужным скрипом, словно несмазанный механизм, сполз с меня и поднялся на ноги, торопливо отряхивая свой дорогой, расшитый золотом кафтан.

Я осталась лежать на грязной, вонючей соломе, судорожно запахивая рваные края рубахи. Воздух обжигал лёгкие, тело била мелкая дрожь – не от холода, а от пережитого ужаса и захлестнувшей меня волны унижения. Но сквозь всё это пробивалась и другая, сторонняя мысль: я впервые видела двух братьев-княжичей и их прихвостня боярина Крага рядом, и трудно было поверить, что в них течёт одна кровь.

Милаш – рыхлый, багровый, похожий на перекормленного борова, от которого даже в этом промозглом подземелье исходил жар и вонь. Его маленькие глазки, только что горевшие похотью и яростью, теперь бегали, ища оправдания. Он торопливо отряхивал свой кафтан, будто пытался стряхнуть с себя не только тюремную грязь, но и собственную низость.

Святозар же был выкован из иного металла. Высокий, подтянутый, с лицом, будто высеченным из серого гранита – ни единой лишней черты, ни единой эмоции. Тёмные волосы с благородной проседью на висках, аккуратно подстриженная борода и глаза… Его глаза были страшнее. Тёмные, глубокие, они не выражали ни гнева, ни удивления – лишь холодное, брезгливое любопытство учёного, разглядывающего подползшую к его сапогу гусеницу.

– Я… я тут это… допрос чинил, – прохрипел Краг, его голос потерял всю свою лающую уверенность, став заискивающим и жалким. – Ведьма эта… дерзкая, как шайтан. Пришлось уму-разуму поучить. Для пользы дела, вестимо.

Святозар даже не удостоил его взглядом. Его внимание было приковано ко мне. Он смотрел не так, как его брат или боярин. Во взгляде Милаша была простая, животная похоть. Во взгляде Крага – злоба и жажда власти. Во взгляде великого князя было нечто иное, куда более пугающее. Он смотрел на меня так, как коваль смотрит на кусок необработанного железа, прикидывая, какой клинок из него можно выковать. Оценивал. Изучал.

– Поднимись, – приказал он. Голос был ровным, безразличным, и от этого приказа невозможно было ослушаться.

Я медленно, превозмогая боль в затылке, поднялась на ноги. Стояла перед ним, босая, в лохмотьях, с разбитой губой, но спину держала прямо. Весь мой страх, вся боль сжались в один тугой, ледяной комок где-то в животе. Я смотрела ему прямо в глаза, потому что знала: стоит мне отвести взгляд, и он раздавит меня, как букашку.

– Имя, – бросил он.

– Лира.

– Лира, – он словно попробовал имя на вкус, и оно ему не понравилось. – Мой брат и его верный боярин утверждают, что ты ведьма. Что ты погубила дитя и якшаешься с нечистой силой. Это правда?

Милаш тут же встрепенулся, желая вставить своё веское слово.

– Да я тебе говорю, Святозар, она…

– Я не с тобой баю, – отрезал князь, всё так же не глядя на брата. Холод в его голосе стал таким плотным, что, казалось, им можно было резаться. Милаш захлопнул рот и лишь злобно засопел, побагровев ещё сильнее.

Святозар снова посмотрел на меня, ожидая ответа.

– С духами якшаешься? – лениво поинтересовался он.

Я горько усмехнулась, и разбитая губа отозвалась острой болью.

– Не моя то прихоть, светлый князь. Проклятие, а не дар. Я их вижу. Слышу их скорбь. Иногда… иногда они меня слушают.

– И что же поведал тебе дух того ребёнка? – в его голосе проскользнуло едва заметное любопытство. Он не высмеивал, не сомневался – он задавал вопрос, как будто мы говорили о погоде или урожае.

– Его дух уже покинул тело, когда мать принесла его ко мне, – мой голос звучал хрипло, но твёрдо. – Хворь выпила его до дна. Но в доме их… там остался другой. Дух её свекрови, что умерла с год назад от тоски по мужу. Она не желала зла, лишь хотела утешить внука, забрать его с собой, подальше от слёз и горя. Она звала его, и мальчик, ослабленный болезнью, пошёл на её зов. Я пыталась объяснить это его матери, но горе лишило её разума.

Я говорила, и сама удивлялась своему спокойствию. Словно смерть Сиры выжгла во мне всё, кроме холодной, звенящей пустоты. Я видела, как чуть дрогнули брови Святозара. Он ожидал чего угодно – слёз, мольбы, проклятий, – но не такого спокойного, почти отстранённого ответа.

– Любопытно, – протянул он. – Ты говоришь о духах, как о надоедливых соседях.

– Для меня они и есть соседи. Незваные и вечные, – дерзко ответила я, глядя ему прямо в глаза.

– Отдай её мне, Святозар! – не выдержал Милаш, шагнув вперёд. – Я выбью из неё всю эту дурь! Будет у меня в тереме полы мыть да сапоги чистить! А ночью… ночью будет молитвы читать, грехи замаливать! Клянусь, через месяц станет шёлковой!

Он жадно смотрел на меня, и я видела в его глазах не только похоть, но и желание унизить, растоптать то, что ему не досталось. Он хотел сломать меня за мой плевок, за моё сопротивление.

Святозар наконец повернул голову и окинул брата долгим, тяжёлым взглядом. На его тонких губах появилась тень улыбки, но от неё по моей спине пробежал мороз. Это была улыбка волка, смотрящего на зарвавшегося щенка.

– Ты, братец, всегда мыслишь желудком да тем, что ниже, – с ледяной усмешкой проговорил он. – Тебе бы лишь девку в постель затащить да потешить свою требуху. А я мыслю о казне. О порядке. О пользе для княжества.

Он снова повернулся ко мне. Его взгляд стал жёстким, как сталь.

– Духов, говоришь? Лира, а родители у тебя кто? – кивнул Святозар, пристально смотря мне в глаза. Его взгляд был словно бурав, пытающийся проникнуть под кожу, в самые потаённые уголки души. Я не отвела взгляд, встречая его стальную волю своей, болотной, вязкой и упрямой.

– Кто был, того уж нет, – брякнула я под нос, но так, чтобы он точно услышал. Каждое слово было маленьким, острым камнем, брошенным в его сторону.

– А родом откуда? С этих мест? – не унимался он, его интерес был уже не праздным, а цепким, хищным.

Я обвела взглядом сырые стены, гнилую солому, остывающее тело Сиры.

– Такой меня болота породили…

– Остра на язык, не отнять, – задумчиво протянул великий князь, склоняя голову то направо, то налево, словно примериваясь. – Вот только… лицо мне твоё знакомым кажется. Давно не видал, но помню. Глаза… – он на миг замолчал, вглядываясь так пристально, что мне стало не по себе. – Такого цвета не видал. Вернее, видал, только у двух человек. У одной девчонки, совсем мала была тогда, когда видал её последний раз, и у её отца. Знатный колдун был. Сильный. Он тоже, ежели мне не изменяет память, с духами говорил. Велислав…

Имя ударило меня под дых, вышибая воздух из лёгких. Я не хотела, всеми силами старалась сдержаться, но тело предало меня. Я дёрнулась, едва заметно, но этого хватило. Давненько я не слыхала имени своего отца. Признаться, и далее бы не слыхала, вот только князь попал в самую больную точку, от того стало душно, словно кто-то накинул мне на голову тяжёлый мешок.

– Что? – глухо ахнул Милаш, теперь уставляясь на меня с новым, злым подозрением. Его пьяная похоть мгновенно испарилась, сменившись трезвым, животным страхом. – Быть того не может, змеёныш тот канул в болотах…

Он осёкся на полуслове. Я видела, как в его мутных глазах бешено закрутились шестерёнки, сопоставляя дважды два. Шрам на моей скуле. Мой возраст. Имя отца. Он тоже вспомнил. И теперь уже смотрел на меня налитыми кровью глазами, в которых плескался первобытный ужас убийцы, встретившего призрак своей жертвы. Краг тоже побледнел, его лоснящееся лицо приобрело землистый оттенок.

– Выжила, значит? – прохрипел он, и это был не вопрос, а констатация самого страшного для него факта.

– Ага, значит, она самая… его дочь… – победно, с кривой, хищной ухмылкой подытожил Святозар. Он наслаждался этим мигом, как гурман наслаждается редким вином. Он смотрел на брата и боярина, и в его глазах плясали злые, весёлые огоньки. – А ты её… как девку сенную завалить желал. Эх, Милаш, я тебя, считай, от быстрой расправы спас. Кто его ведает, чтобы она с тобой сотворила без амулета подчинения? Дочка Велислава – это тебе не крестьянка с поля. С такими надобно осторожнее.

– Уж, спасибо, брат, подсобил… – пробормотал Милаш, не сводя с меня пытливо-злобных, полных ненависти глаз. В его взгляде теперь смешались страх, злость и какая-то новая, извращённая жадность. Он больше не видел во мне просто девку. Он видел опасную тварь, которую во что бы то ни стало нужно загнать в клетку.

– Дело твоё, Милаш, но я бы сотню раз подумал, нужна ли такая в хозяйстве, даже ежели для постели хороша… – протянул Святозар, с явным удовольствием наблюдая за терзаниями брата. – Такая… игрушка может и пальцы откусить. Вместе с рукой.

– Ничего, – прошипел Милаш, облизнув пересохшие губы. – Зубки мы ей быстро обломаем. Все до единого. Я знаю, как с такими ведьмами обходиться. Отец её тоже был силён, да только и его на нож посадили. И эта сядет. Куда я скажу.

Святозар хмыкнул, довольный произведённым переполохом. Теперь он знал слабое место брата и его покровителя. И знал мой главный секрет. Он владел ситуацией полностью. Он не просто наблюдал, он дирижировал этим маленьким спектаклем унижения и страха.

– Толпа на площади требует крови, – напомнил он, возвращаясь к своему первоначальному плану, который теперь обрёл новые, куда более интересные краски. – Они видели смерть, они напуганы. И им надобно дать то, что их успокоит. Костёр – это, конечно, зрелищно, но дымно и невыгодно.

Он сделал паузу, наслаждаясь тем, как мы все – я, Милаш и Краг – замерли в ожидании его вердикта.

– Вот что… – Святозар отбил пальцем с тяжёлым перстнем-печаткой какой-то свой, внутренний ритм. – Завтра на площади будет большая ярмарка, и невольников продавать станут… И её выставим.

Я замерла, не веря своим ушам. Продавать. Как скотину. Как вещь.

– А там, кто больше даст, тому и достанется, – продолжил он, и его голос был абсолютно бесстрастен, словно он говорил о мешке с зерном. – Польза казне, и толпа довольна будет – ведьму не отпустили, а продали в рабство. Всё по закону. Всё чинно.

– Что?! – взревел Милаш. – Продавать?! Да я её… Да я за неё…

– А ты, братец, ежели так сильно её желаешь, можешь поучаствовать в торге, – глаза Святозара сверкнули злым, насмешливым огоньком. – Наравне со всеми. Коли денег хватит, конечно. А то, я слышал, ты намедни в кости опять проигрался. Или у боярина Крага займёшь? Он, я вижу, тоже к девице неравнодушен.

Это был удар под дых. Публичное унижение. Милаш побагровел до корней своих редких, сальных волос. Он открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, но не мог выдавить ни слова. Краг же сжал кулаки так, что побелели костяшки, и бросил на князя взгляд, полный яда.

– А ежели никто не пожелает купить такую… диковинку, – Святозар снова окинул меня оценивающим взглядом, – тогда – на плаху! Чтобы другим ведьмам неповадно было детей изводить. Справедливость должна восторжествовать. В том или ином виде.

Он развернулся и, не говоря больше ни слова, направился к выходу. Слуга с фонарём поспешил за ним. Милаш бросил на меня взгляд, полный такой лютой, бессильной ненависти, что я поняла – он скорее даст меня сжечь, чем позволит кому-то другому купить. Он прошипел что-то похожее на проклятие и вывалился из камеры следом за братом. Краг задержался на мгновение, его глаза впились в меня, как два раскалённых гвоздя, обещая муки и смерть. Затем и он исчез в темноте коридора.

Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась. Засов со скрежетом встал на место.

Я осталась одна. В тишине. Рядом с остывающим телом единственного близкого мне существа.

Я медленно опустилась на колени. Слёз больше не было. Горя тоже. Внутри выжженной дотла души остался лишь холод. Холодное, твёрдое, как камень, осознание.

Всю жизнь я была вещью. Для отца – разочарованием, пустышкой, сосудом для непонятной силы. Для Милаша и Крага – объектом похоти, игрушкой, которую можно сломать. Теперь для великого князя – товаром. Пешкой в его изощрённой игре, которую он двигает, чтобы уязвить других, более сильных игроков. Он не просто продаёт ведьму, он выставляет на позор своего брата и его покровителя, заставляя их либо раскошелиться, либо признать своё поражение.

Завтра меня выведут на помост, будут оценивать, как лошадь, щупать, как рабыню, торговаться за мою душу.

Я прижалась лбом к холодным, мокрым прутьям решётки. Нет. Они не получат мою душу. Они могут купить моё тело, заковать его в цепи, заставить работать до седьмого пота. Но то, что было внутри… то, что видит духов и слышит шёпот ветра, то, чему учила меня Сира… это останется моим.

«Сила не в колдовстве, девка. Сила в том, чтобы выжить, когда весь мир хочет, чтобы ты сдохла», – прозвучал в моей памяти её тихий, шуршащий голос.

Я выживу. Я стану камнем. Твёрдым. Острым. И дождусь дня, когда этот камень можно будет бросить в лицо моим мучителям. Я дождусь. Даже если на это уйдёт вся жизнь.

ГЛАВА 5

ЛИРА

– А ну, шевелись, ведьма! Княжеский товар не должен опаздывать на торг!

Грубый толчок в спину вырвал меня из оцепенения. Два дюжих стражника, от которых разило потом, чесноком и дешёвой брагой, выволокли меня из смрадной темноты подземелья на залитую безжалостным утренним солнцем площадь. Я зажмурилась, ослеплённая, и в горле встал сухой, колючий ком. Мир взорвался звуками и запахами. Гомон сотен голосов, пронзительные крики зазывал, весёлый, до тошноты беззаботный наигрыш жалейки, громкий смех, плач ребёнка, ржание лошадей, визг жарящегося на вертеле поросёнка – всё это обрушилось на меня оглушительной, дурманящей лавиной. Пахло свежеиспечённым хлебом, мёдом, пряностями, горячим железом из кузни, конским навозом и вековой пылью, въевшейся в брусчатку. Яркие ленты трепетали на ветру, на лотках горами возвышались расписные горшки, цветастые платки-ширинки и блестящие поделки ковалей.

Весь этот весёлый, кипящий жизнью мир казался диким, нереальным кошмаром. Вчера он судил меня, улюлюкал и бросал камни. Сегодня он снова смеялся, торговался и ел сладкие яства, а меня вели на продажу, как последнюю скотину, как вещь, у которой отняли даже право на имя.

Меня грубо подтолкнули к высокому деревянному помосту в центре площади. На нём уже стояло несколько фигур – моя каменная клетка сменилась другой, у всех на виду, под тысячами любопытных и равнодушных взглядов. Двое дюжих, заросших щетиной мужиков с пустыми, выцветшими глазами, захваченные в набеге на пограничье; молоденькая, испуганная до полусмерти девчонка, лет четырнадцати, то и дело всхлипывающая и кусающая до крови губы; и дородная, багровая от стыда стряпка, обвинённая в краже серебряной ложки у хозяев. Она стояла прямо, не плакала, но её руки, сцепленные в замок, дрожали так мелко, что казалось, вот-вот рассыплются костяной пылью.

– А ну, становись в ряд, нечисть! – рявкнул пузатый, потный мужик в красной рубахе, очевидно, главный торгаш. Его маленькие, свиные глазки обежали нас оценивающе, прикидывая будущий барыш.

Он подтолкнул меня к остальным. Я споткнулась, но устояла на ногах, впившись босыми пальцами в шершавые, горячие от солнца доски.

«Ты – камень, – звучал в голове тихий, шуршащий голос Сиры, её последнее напутствие перед тем, как её дыхание оборвалось у меня на коленях. – Твёрдый. Острый. Пусть они точат об тебя свои зубы, пусть ломают клинки. Камень не чувствует. Камень просто есть».

Я подняла голову и обвела толпу взглядом. Сотни лиц. Любопытные, равнодушные, злобные, жадные, похотливые. Они сливались в единую пёструю, колышущуюся массу, в многоголовое чудище, жаждущее зрелищ. Я искала одно лицо. И нашла. В первых рядах, в окружении холуёв, распихивающих простой люд, стоял Милаш. Он был одет в новый, ещё более дорогой и тесный кафтан кармазинного цвета, расшитый золотом так густо, что слепил глаза. Его багровое лицо лоснилось от пота и предвкушения. Он не просто смотрел на меня – он пожирал меня глазами, уже ощущая вкус своей победы, своей мелкой, гнусной мести за вчерашнее унижение. Он был абсолютно уверен, что я достанусь ему, что он раздавит меня, как букашку, посмевшую проползти по его сапогу.

Торг начался. Пузатый торгаш, хлопнув в ладоши для привлечения внимания, принялся расхваливать товар.

– Глядите, люди добрые! Два работника – зверюги! Не люди, а волы! В поле пахать, камни таскать – цены им нет! Ни болезней, ни жалоб от них не услышите! Кто даст десять серебром за пару?

Какой-то приземистый боярин в бобровой шапке, лениво ковырявший в зубах щепкой, небрежно махнул рукой.

– Пятнадцать, и забираю обоих.

– Пятнадцать! Щедрая цена от боярина! Кто больше? – заорал торгаш, но желающих не нашлось. Никто не хотел тягаться с местным богатеем из-за двух пленных. – Пятнадцать, раз! Пятнадцать, два! Продано боярину! Увести!

Стража грубо стащила мужиков с помоста. Те даже не сопротивлялись, шли с покорностью обречённых, глядя себе под ноги, словно уже не чаяли увидеть небо.

Следующей была стряпка.

– А вот хозяюшка! И стряпать горазда, и телом дородна! Не ленива, не болтлива! Язык за зубами держать умеет! Всего-то за ложку серебряную в неволю попала! Кто возьмёт добрую работницу за пять серебрушек?

За неё поторговались чуть дольше. Хозяин корчмы и жена лавочника долго препирались, выкрикивая цены, перебивая друг друга и яростно жестикулируя.

– Шесть! – провизжала жена лавочника, ткнув пальцем в сторону стряпки. – И ни медяшкой больше!

– Шесть и гривна! – пробасил корчмарь. – Мне на кухне такая баба нужна, чтобы тесто месила, а не сопли по углам размазывала!

В итоге стряпка ушла за семь монет и две медные гривны к лавочнику. Её увели, и она, уходя, бросила на меня быстрый, полный сочувствия взгляд, от которого внутри что-то болезненно сжалось.

Когда очередь дошла до плачущей девчонки, Милаш, которому, видимо, надоело ждать, не выдержав, шагнул вперёд.

– Три серебром, и хватит с неё! – рявкнул он, бросая монеты на помост. Они звякнули сиротливо и покатились по доскам.

Никто не посмел перебить. Толпа затихла, боясь даже дышать в его сторону. Его люди тут же грубо схватили рыдающую девушку и уволокли её прочь, её отчаянный, тонкий плач потонул в шуме толпы. Милаш сделал это играючи, небрежно, чтобы показать всем, кто здесь хозяин. Чтобы напомнить, что любая жизнь здесь стоит ровно столько, сколько он готов за неё заплатить.

Он повернулся ко мне, и на его сальном лице расплылась торжествующая ухмылка. Теперь моя очередь.

– А теперь – главный товар! – взревел торгаш, хватая меня за плечо и разворачивая лицом к толпе. Его рука была липкой и неприятной, и я с трудом подавила желание вцепиться в неё зубами. – Диковинка! Ведьма болотная! Говорят, с духами бает и хвори напускает! Но молода, жилиста! Глядите, какая стать! Ежели кнут добрый к ней приложить да обручье невольника надеть – будет и в поле пахать, и в постели ублажать! Любому господину утеха! Кто даст первую цену за дикую кошку? Ну же, бояре, не скупитесь!

Толпа загоготала. В меня полетел огрызок яблока, шлёпнувшись о доски у самых ног и оставив мокрый, липкий след. Кто-то выкрикнул похабную шутку, от которой у меня запылали уши. Я стояла, вцепившись пальцами в рваные края своей рубахи, и заставляла себя дышать. Медленно. Ровно. Камень не дышит. Камень не чувствует.

– Десять! – тут же рявкнул Милаш, выпятив грудь. Он не торговался, он объявлял свою волю. – Десять серебром!

Толпа притихла, уважительно расступаясь перед княжеским братом. Никто не хотел связываться с ним. Всем было ясно, что этот торг – всего лишь представление для одного зрителя. Торгаш просиял, кланяясь в сторону княжича.

– Десять серебром от щедрого княжича Милаша! Десять серебром! Кто даст больше? Кто посмеет потягаться с самим княжичем? Ну же, смелее! Десять серебром, раз…

– Двадцать.

Голос раздался не из первых рядов. Он был спокоен, холоден и резок, как удар кнута в звенящей тишине. Он прозвучал негромко, но его услышали все. Толпа зашелестела, как потревоженный улей, оборачиваясь, пытаясь разглядеть смельчака, посмевшего пойти против Милаша. Сам Милаш застыл с открытым ртом, его лицо из багрового стало приобретать лиловый оттенок.

Я тоже повернула голову. И увидела.

Чуть в стороне от галдящей толпы, в тени навеса оружейной лавки, стояли двое. Они словно находились в ином мире, отделённые от этой грязной ярмарочной суеты невидимой стеной. Один был высок и сухопар, с кожей цвета тёмного мёда, обожжённой южным солнцем. Его лицо пересекали белые ритуальные шрамы, а тёплые, коньячного цвета глаза смотрели на мир с мудрым, вековым спокойствием. Он был чужаком, воином из далёких степных земель, и от него веяло запахом полыни, пыльных дорог и древней, непонятной магии. Он стоял, скрестив на груди могучие руки, и казался скалой среди бушующего моря.

Но не он произнёс это слово.

Рядом с ним стоял другой. Высокий, широкоплечий, одетый в простую, но добротную одежду из тёмной кожи и плотного сукна – такие носят купцы, что водят караваны по опасным дорогам, или наёмники, чья жизнь стоит дорого. Длинные, чёрные как вороново крыло волосы были стянуты на затылке простым кожаным шнурком. Несколько прядей выбились и упали на высокий лоб. Лицо – будто высеченное из камня: резкие скулы, прямой нос с едва заметной горбинкой, волевой подбородок, покрытый короткой, ухоженной щетиной. Он был похож на хищника – волка или сокола, – затаившегося перед броском. В каждом его движении, в том, как он стоял, чуть расставив ноги, чувствовалась скрытая, смертоносная сила.

Но страшнее всего были его глаза. Я никогда не видела таких. Не серые, не голубые. Они были цвета оружейной стали, холодной и смертоносной, цвета застывшего свинца, в котором утонули все краски мира. Они не выражали ничего – ни жалости, ни похоти, ни интереса. Они просто смотрели на меня так, словно я была не человеком, а ключом к замку, который ему непременно нужно было открыть. Или оружием, которое он пришёл забрать. От этого взгляда по моей спине побежал не просто мороз – по ней проскрежетал могильный холод.

Торгаш опомнился первым. Его свиные глазки забегали между Милашем и незнакомцем.

– Два-а-адцать? – протянул он, не веря своей удаче. – Двадцать серебром от почтенного гостя! Княжич, ваше слово!

Милаш побагровел ещё сильнее. Его ноздри раздувались, как у взбешённого быка.

– Тридцать! – прошипел он, и в его голосе заклокотала ярость. – Тридцать!

Толпа ахнула. Тридцать серебрушек за девчонку-ведьму! Это были бешеные деньги.

Незнакомец даже не шелохнулся. Его стальные глаза не отрывались от моих.

– Пятьдесят, – ровным голосом произнёс он, и этот голос снова упал в толпу камнем, заставив всех замолчать.

Его спутник-степняк неодобрительно качнул головой, что-то тихо проговорив на своём языке, но мужчина в тёмной коже лишь едва заметно дёрнул уголком рта.