Целительница особого профиля

– Доктор Вирзор, – позвал я ее задумчиво.

Аби потерла лоб пальцами, оторвалась от бумаг и повернулась ко мне.

– Да?

– Ваше второе имя – Фримен – по чьей линии вы его получили?

– По линии матери.

Фримены принадлежат к древнему магическому роду, древнему настолько, что уже никто и не помнит, кто был первым из них.

Я снова украдкой бросил взгляд на Аби. Магисса, да непростая… Сильная магисса, а так бездарно потратила свои годы на обучение целительству. Точно сумасшедшая. Могла бы пойти учиться в королевскую магическую академию, стать артефактором или заклинателем, чародеем, в конце концов. А если так тянуло в медицину, то получила бы ту профессию, представители которой пользуются спросом.

Почему она выбрала бесперспективную участь лечить людей от проклятий, когда проклятиями уже никто не заражается? Мне не нравилось это слово, «заражение», применяемое к проклятиям, но король требует называть это именно так. Он убеждает своих подданых, что все существующие в мире чернокнижники давно сидят в тюрьмах, а проклятия теперь получают не от них в обмен на услугу, а заражаются друг от друга, как гриппом…

Я тряхнул головой. Не время думать о ерунде.

***

Абигейл Вирзор

Я чувствовала спиной его взгляд. Присматривается, прямо жаждет подловить меня на какой-нибудь ошибке и попросить на выход. Нет сомнений в том, что мы не сошлись характерами, но разве это мешает работе? Какая разница, нравлюсь я ему или нет, считает ли он меня достаточно квалифицированной, когда других врачей нет. Я хотя бы могу облегчить боль пациента, потому что и анестезии тоже нет!

По моему мнению, доктор Бэйтон – агрессивный, раздражительный индюк! Может быть, если он поспит и поест не на бегу, то станет чуть добрее. Но как это устроить? Как дать ему хоть один выходной день?

Хлопнула дверь, в кабинет заглянул один из ожидающих своей очереди пациентов.

– Милочки, ну примите бабку! – взмолился старик. – Мочи нет ждать.

– Заводите, – разрешила Малира.

Я вытянула из стопки документов пустой бланк. Вопросы будет задавать Малира, я – записывать ответы. Потом мы поставим всех, кто к нам обратился, в список по приоритету, от самого важного до тех, кто может подождать визита доктора. А кому-то Малира сразу выписывала на листок название лекарства, если точно знала, что жалоба пациента незначительная – вроде боли в горле.

Тщедушный старик вкатил свою «бабку» в кабинет на кресле-каталке. Малира подобралась, нервно поправила выбившийся из-под ленты черный локон. Нечасто, видимо, сюда наведываются неходячие.

– Давайте вашу карточку, – попросила она.

Старушка смотрела прямо перед собой слезящимися глазами, узловатыми пальцами теребила уголок теплой кофты. Карточку отдал старик, вытащив ее из внутреннего кармана.

– Муся не слышит, – объяснил он. – И плохо видит.

– Муся? – вырвалось у меня.

Я поймала предупредительный взгляд Малиры и прикусила язык. Не мое это дело, как зовут человека и почему его так назвали.

– Юсилия Верн, – прочитала Малира вслух, чтобы услышала и я. – Да вы еще юная дама, всего девяносто восемь! А вас как зовут? – обратилась она к спутнику Юсилии.

– Дитто. Дитто Верн.

– Так, Дитто… На что жалуется ваша?..

– Она моя супруга. Мы женаты вот уже семьдесят пять лет.

В кабинете воцарилась тишина. Даже глухой доктор Гибор перестал пыхтеть, посмотрел в нашу сторону.

– Достойно уважения, – вдруг сказал доктор Бэйтон, оторвавшись от своих – точнее, моих – документов.

Чего он их так долго разглядывает?

– Спасибо. – Сэйл Верн засмущался. – Ни на что она не жалуется, она не говорит. Иногда мычит и тычет пальцем в свой живот. Я просил ее написать, но она не может: пальцы плохо слушаются.

Малира начала задавать вопросы о том, как сэйла Верн ходит в туалет. Кашляет ли она, сколько и когда ест, какие продукты употребляет в пищу, какие лекарства принимает. Сэйл Верн отвечал на каждый, даже самый первый вопрос, четко и без заминки. Я умилялась их отношениям: семьдесят пять лет вместе, это же… это как три моих жизни!

– Когда начались жалобы? – спросила Малира.

– Два дня назад.

– Температуру измеряли?

– Да, обычная. Давление тоже мерил, все хорошо.

Судя по тому, что рассказал старик, у его жены не было никаких признаков болезней. Жаловаться от нечего делать она бы тоже не стала, не в том она состоянии и положении, чтобы от скуки занимать время доктора.

Малира обратилась за помощью к доктору Бэйтону. Ранее она говорила мне, что старается справляться с решениями сама, потому что доктора обычно не бывает в больнице, но этот случай, как я поняла, особенный.

– У нас в стационаре есть свободная койка? – спросил он.

– Да. Но мы не можем…

– Можем. Оформляйте.

– В стационаре? – Старик округлил глаза. – Не нужно Мусе здесь оставаться! Выпишите ей лекарства какие-нибудь.

– Какие, например? – Доктор Бэйтон вопросительно вскинул брови.

– От боли в животе… Не знаю. А какие есть?

– Вот и я не знаю. Сэйлу Верн нужно обследовать, я не могу на глаз определить, чем она больна. Ваша жена в таком возрасте, что любая, даже самая легкая инфекция убьет ее.

Слово «убьет» в больницах обычно не произносится. По крайней мере, я никогда не слышала, когда приходила на приемы к тому или иному врачу, чтобы они в открытую говорили кому бы то ни было о смерти.

Если пациент действительно умирал и его невозможно было спасти, то доктора отводили его родственников в сторону и тихонько просили облегчить больному оставшиеся дни его жизни. Это рассказывали студенты после практики, мол, их учат такому.

Доктор Бэйтон слов не подбирал. У него не было ни одной лишней секунды на рассусоливания и уговоры.

– Оставьте ее в стационаре, – повторил он. – Состояние сэйлы Верн может быть опасным, а мы этого так и не узнаем.

Это подействовало. Малира сбегала за Дейной, они вдвоем проводили рыдающего старика на выход, пока я оформляла Юсилию Верн. Потом девушки вернулись и забрали старушку, увезли ее в палату, где постарались обустроить с максимальным комфортом. Она ничего не слышала, даже если ей громко кричать. Почти не видела, поэтому и написать на листочке, куда делся ее муж, мы не могли. Оставалось только окружить ее заботой и дать понять, что с ней все хорошо.

– Доктор Вирзор, – усталым голосом позвал доктор Бэйтон. – Ваше удостоверение.

Он протягивал мне квадратную синюю картонку. Я осторожно взяла ее, не веря своим глазам, вчиталась в написанное.

«Доктор Абигейл Фримен Вирзор – первый помощник доктора Рэма Бэйтона».

В документе не хватало моей фотокарточки, я обратила на это внимание Рэма, и он сказал:

– Зайдите в центр фотопечати, сделайте карточку и вклейте.

Я понятливо кивнула, расплылась в улыбке. Меня по-настоящему приняли на работу!

– А когда я могу пойти к мэру и попросить жилье? – спросила я с придыханием.

Доктор Бэйтон кинул взгляд на свои наручные часы.

– Если хотите, то поедем сегодня со мной. Я тоже к нему собирался. Но для начала отпустите всех, кто ждет в приемной, а я пока съезжу к одной из пациенток. Она беременная. Надеюсь, в этот раз – не ненавистница мужчин и пока еще не рожает.

Рожала, как выяснилось позже. Ей оставалось ходить еще неделю, но она родила, когда приехал доктор Бэйтон…

Я вытащила кипу бланков. Дрожащим от волнения голосом позвала следующего в очереди и принялась расспрашивать обо всем подряд. Мужчина был немногословным, неохотно отвечал на вопросы, а потом вовсе сказал, что у него ничего не болит, и ушел. Странный.

Мне не следовало брать на себя обязанность принимать пациентов, я ведь даже толком не знала, что у них спрашивать! Но, к счастью, все, кроме того мужчины, оказались болтливы и сами рассказывали о своих симптомах.

Потом мне помогала Малира, и уже она сортировала бланки по приоритету – решать, к кому доктор Бэйтон отправится первым, было не в моей власти.

Вечерело, когда мы отпустили последнего. За окном уже было не разглядеть очертания моего общежития, в кабинете пришлось зажечь светильники. Малира, страшно бледная от усталости, изо всех сил старалась держать глаза открытыми. Я бездумно пялилась на тонну бумаг на нашем столе и мечтала залезть в постель. Как назло, еще живот принялся урчать, напоминал о пропущенном завтраке и обеде… да и ужине.

– Одиннадцатый час ночи! – ахнула я, спохватившись. – У нас рабочий день до скольки?

– Пока не свалимся под стол, – сказала Малира, едва шевеля губами, и усмехнулась. – Что так смотришь? Здесь нет графика. Я уже тысячу раз прокляла нашего куратора, который меня и Дейну отправил в этот убогий городишко. Нам осталось всего ничего до конца практики, и мы сразу же уедем.

Я не стала ей ничего говорить. Я ее понимала, но уехать уже бы не смогла. Увидев за два дня стольких несчастных людей, я просто не могла себе позволить бросить доктора Бэйтона с ними одного. По-человечески мне его жаль.

– Доктор! – раздался в коридоре мальчишеский визг. Бегущие шаги приблизились к двери, в кабинет влетел запыхавшийся мальчуган с бешеными глазами. – Доктора, срочно! Мамка Сильвы помирает!

Перепуганная Малира вскочила со стула.

– Уже темно, – проговорила она. – Мы не можем выйти одни…

– Умирает? – обратилась я к пацаненку. – А поподробнее?

Ответила мне Малира:

– Мама Сильвы – наша давняя пациентка, у нее рак кожи. Доктор Бэйтон наблюдал ее несколько месяцев, сделать ничего не смог. Ей оставалось… Нам незачем к ней идти. – Медсестра рухнула на стул, вернулась к бумагам. – Мы все равно не должны выходить на улицу, если задержались в больнице позже семи часов вечера.

– Да нет там никакого тумана! – вспылила я. – Господи, нет его! Когда вы в последний раз видели хоть клочок?

– Месяц назад, – рыкнула в ответ Малира, сверкнув глазами. – И, поверьте мне, лучше вам послушаться меня и дождаться доктора Бэйтона. Он проводит вас домой. Мы с Дейной живем здесь, в больнице, потому что по вызовам не ездим, но всегда задерживаемся допоздна с бумагами. К тому же у нас пациенты в стационаре.

– Мамке Сильвы-то что делать? – взвыл мальчишка. – Она почти не дышит!

Кто такая Сильва? Кто этот мальчик? Почему он вышел из дома по темноте? Однако все эти вопросы не требовали немедленного ответа. Нужно было что-то решать, и поскорее.

– Куда уехал доктор Бэйтон? – спросила я у Малиры.

– Доктор Вирзор, вам не стоит…

– Куда он уехал?

– На Редисон-стрит, дом восемь, квартира три, – процедила Малира. – Встретите туманную тварь, она отгрызет вам ноги, ухаживать я за вами не стану!