За шепотом листвы

От тяжести росы пара иголок упала на голову юноши, слегка уколов, но он не заметил, как не заметил руку падре на плече и Диарана, разбившего тень дерева, который смотрел за листву, на небо, в поисках звезд.

– Твой отец, кажется, был астрономом? – Спросил парень.

– Любителем. Смотрел каждый день на одном месте, «Звездном холме» (как он его называл). – Селиан наклонился, немного завалившись, над могилой, стер рукавом пыль с эпитафии и совсем сгорбился. – Сам больше напоминал гранит…

– Технически, Земля же не на одном месте стоит, так что он даже путешествовал, под определенным углом.

– Этак ты сам что ли астроном? Или просто в звездах витаешь? – Падре сказал с несвойственной, отцовской, улыбкой; Диаран видимо не услышал.

А Селиан продолжал счищать пыль с плиты своей одеждой, поэтому Жима достал из кармана одну тряпочку, передал юноше, затем вторую себе, и стал поглаживать края надгробия с необычайной заботой; в его бледных глазах виделось какое-то сродство с могилой, но они смотрели мимо, дальше, куда-то на север.

– Я забыл цветок… – Селиан поднялся и в пустоте куртки не нашел подарок родителям.

– Видят ли мертвые? Есть ли им вообще до тебя дело?

– Диаран… – Падре посмотрел на парня осуждающе, но не стал добавлять: «Сейчас не время и не место», – это читалось во взгляде.

– А что? Были времена, когда люди верили, что мертвый теряет вместе с памятью индивидуальность…

Жима шумно выдохнул, поднялся, и поддержал Селиана за плечо, чтобы он не слушал, но он услышал – стало страшно. И мерзко. Запахло от гранита фальшью. Если иной мир бы существовал, то как жить без искренности? И без памяти… Отец хотя бы забыл бы винить. Губы Селиана свернулись в гримасе: может, и его бы смерть избавила.

– Мне вспомнился царь, Эн-Мендуран, он якобы предсказал всемирный потоп. – Все посмотрели на Диарана с недоумением, особенно падре. – И да, это было до Ноя. – Падре хотел что-то сказать про язычников, но Диаран продолжил: – Но это ладно, я хотел сказать про Гильгамеша – более уместен, пусть и был шумером. – Он заметил более полное недоумение. – Вы не слышали? Тот, который в Финикию ходил за кедром, который потом бессмертие искал, у шумерского Ноя в ногах уснул?.. – Селиан не улавливал мысль, но от упоминания «родины» матери, сне, бессмертии поднимались мурашки (он стоял на месте слишком долго), а в контраст повергал аромат меда, усиливаясь с каждым словом, погружал туда (он не знал куда), где скитался древний герой. – И да, – Диаран посмотрел в раскрытые глаза юноши, – я про твою болезнь. – Падре тоже посмотрел, со страхом. – Отправишься ли ты искать хотя бы жизнь?

Селиан отвернулся к граниту. Отшатнулся, представив сон, последний, мать. Нога поехала с холма, как с камня. Он терял равновесие. Ель без тени нависала. Вспоминал слова… Но рука падре подхватила, удержала и помогла встать. Слова…

– Пугает… Запрет… В последний день, когда я ее видел, говорила, что за рекой опасно. Тогда не послушал… – Селиан потер порезанную бровь. – Тогда я сам сбежал, но сейчас… Меня зовут…

– Ха, нет, я с тобой не пойду, – сказал, Диаран, – я вечно в лесах теряюсь в нитуда. Этот путь, если решишься, ты уж без нянек пройди.

– Я не про живых. Меня зовут мертвые. Сон, сова, ватото. Столько странностей происходит, нереальных.

– Нереальных или не обыденных? – Селиан не думал, что есть разница.

– Ох, мальчик мой. – Падре положил обе руки, тяжестью мира, на плечи, и лучи уже дневного солнца через иголки осветили его дубово-снежные волосы. – Твоя мать была сильной, искренне любящей, верующей женщиной, но смерть твоего отца сломила ее совсем. Не ведала, что творит она, говорит… Последние слов ее – бред.

– У-у-у, а как ж: «Почитай мать свою, как повелел тебе Господь, Бог твой!»?

Диаран испустил смешок, но Жима отмахнулся и пальцем указал на грудь Селиана, задрав рукав рубашки:

– Под конец запуталась без веры она, но ты… Не теряй веру. За ней последуй, если так должно, но прошу тебя, подумай хорошенько прежде».

– А ведь у племен есть мифы… – Начал Диаран, а Жима закатил глаза и отошел назад. – В них из праха предков или духов, героев, вырастает пальма или другое сакральное дерево. Корни этого дерева скрепляют землю, а ветви цепляют облака, связывают с небом, ну а плоды… – Он таинственно улыбнулся, и вместо мурашек по телу Селиана пробежали искры тепла. – Плоды – это все культурные растения разом: и ямс, и плантаны, и сорго. А теперь – кассава стала священной, словом, даже мифы погребают предков и растут из них к небу.

Селиан вспомнил вкус бананов на языке, вкус фуфу из них, как тает пюре, смешиваясь с острым супом, и вспомнил отца без лица, как вместе ужинали за Энеидой и картинками со скульптурою Давида и с неоконченными рабами у гробницы, а затем, когда солнце уходило, под пеленой прохлады поднимались на Звездный холм, – и как уставший от этого маленький Селиан отказался от восхождения за день до смерти отца.

– Язычники. – Жима почти выплюнул проклятье. – Это ты так красиво пересказываешь, а, по деяниям, у дикарей не нужно мудрости искать. – Падре поправил рукав и достал эспандер, со скрипом костей стал разминать, под шелестом теней листвы.

– А у тебя стоит? – Диаран отогнал от себя тени, но с озорством посмотрел на крону.

– Устыдился бы, в моем возрасте…

– Омудряет не возраст, а прожитые годы.

Жима с зубами сжал экспандер – какая-то прожилка отлетела, и отвернулся, обратился к Селиану:

– Мальчик мой, не слыхал насчет Асанту, мафия раньше не скупилась на пожертвования, но вот дикари… Если отправишься ты за верой в лес, то держись подальше от племен. В них нет ничего святого, они безумцы, демоны, когда в песят шестом город захватили. Два года к ряду издевались! Сожгли храм. Кладбище перекопали, а землю посыпали солью. Как есть демоны! Я до сих пор не знаю, что с телами стало, да упокоит Господь их души…

– А про озеро свое забыл? – Спросил Диаран.

– Да-да, озеро. В озере тогда и утопилась их женщина – бросила на произвол свою девочку. Насколько не хотела возвращаться к этим изуверам! – Ветер растревожил листья – они касались только острыми краями.

– Может, у нее послеродовая депрессия была. Слишком сложно знать ничего. С чего ты взял, что она боялась демонов. Что такое зло вообще? Искажение ваших догм?

– Не наших, проявления зла настолько же общие, как и добра.

– Очередное упрощение. Хотел бы я посмотреть на карикатурного чёрта, которого бы не поправила реальность. Почему вот зло, к примеру, не может быть чёртовски обаятельным? Возьмет оно, соберет секту, переубедит всех, что обыденное добро – на самом деле зло, тогда изувером уже станешь ты. Поэтому вы, жрецы, кумирами пап делаете и так апокалипсиса боитесь?

– Да хоть ты внушишь всем, что часы тринадцать бьют и в сутках двадцать шесть часов, от этого мир не будет по-другому вращаться. Потому что это – истина. Так и с добром. Люди могут это чувствовать.

Лист упал на сухую кожу падре, и он сдул с раздражением, а Селиан уже не мог слышать их бессмысленные препирания, хотел кричать, но сжал клыки, пытаясь погрузиться в простоту памяти, пока не поздно.

– Нет никакой универсальной истины.

– Этак ты сам до абсурда доводишь.

– Нет никакого парадокса релятивизма.

Глаза Диарана стали серьезнее, поблекли, будто его будущие слова, что загорались в мыслях и разгоняли ярче тени, падали пеленой личной вины на изумруды, как будто что-то мог сделать, недостаточно старался, чтобы чего-то не было, и при этом сделал слишком много, чтобы разжечь нечто:

– Собери девяносто девять человек в одной комнате – скажи называть белое черным, и сотый, одинокий, начнет повторять то же, и никакие чувства не помогут. Также и с групповым мышлением, когда человек уже не видит грань между его мыслью и внушением, когда он верит во что угодно – подпитываются пожары мировых, в том числе, войн…

– Чёрт, давайте не будем опять про это и прочее… – Селиану не хотелось было бы отрываться от образов воспоминаний на песке, но эти разговоры в тенях надоели отвлекать.

Падре извинился, поднял голову к солнцу, чтобы посмотреть на время (как он выживал без экзокортекса?), простился, сказал, что нужно наполниться водой и яблоком для здоровья, и оставил их вдвоем. А Диаран достал из-за пояса бутыль, откупорил и наполнил весь сад крепким в меру медом, к которому, а может быть к солнцу, потянулись и белые цветы позади, и ель. Бутыль незаметно оказалась перед носом Селиана, сводя с ума поразительной ясностью и мягкостью жидкости. Он заглянул внутрь и чуть лучше – остатки тумана все еще прикрывали содержимое – рассмотрел золотистые вихри, которые, как живые витражи, кружили целым миром, гипнотизировали, пока Диаран взбалтывал напиток. Селиан даже видел свое лицо, что казалось более четким, чем в воде, из-за многих отражений, переплетений света. На лице – расширенные глаза, и необъемная их широта ужасала.

– Раз уж подслеповатого ворчуна нет… – Диаран продолжал болтать, с любопытством изучая Селиана; по воздуху между ними проходила рябь, и, словно в мираже, острые лица Диарана распадались, множились. – У племен были инициации, когда юношей посвящали в мужчин. Их вырывали из привычного мира детства и порой поили дурманом, но так или иначе вводили в безумие. Божественное безумие.

Селиан побледнел:

– В безумии нет ничего божественного, только…

– Жалость? Беспомощность? Смятение миром? – Диаран улыбнулся, будто понимая, что в этот раз угадал мысли Селиана; пот скатился по лбу юноши. – Кто знает? Может и нет, но они в это верили. Верили, что это помогает увидеть истинный мир во всей его полноте. Помогает пройти испытания, принять ответственность. Помогает умереть и пересобраться, как нужно обществу.

Селиану показалось, что Диаран сделал особый, тяжелый, необходимый, акцент на слове «нужно», на слове «пересобраться». Всматриваясь в золото под кожей отражения, Селиану почему-то пришла на мысль сказка про героя, сердцем ведущего людей через болота. Это, должно быть, жизнь? То, что убивает, делает нас нужней?

– Ты помнишь, что за рекой опасно, но можешь ли ты сказать насколько, с точностью Бога? И, словом, ты реально можешь. – Рукой, свободной от вихря бутыли, он закрутил рыжие волосы, подпортив нимб. – Я сомневаюсь, что бессмертные боги могут помнить всё за все тысячелетия. И я с такой же неуверенностью могу сказать, что боги также разбиты и видят только осколки. – Диаран до невозможности близко поднес напиток. – Ты боишься быть сожранным духами, но может так надо?

Селиан уже не уверовал в ничто. В водовороте собственных мыслей он не мог различить, чего боится и чего желает: его и тянуло, и пугало. Но примириться с эфемерностью сознания Селиан не мог: еще шаг, и земная твердь и границы небосвода бы развалилась, и он бы провалился в сладость лукавства. Самообмана. Он бы поверил в то, что умеет летать, по зову «Люси».

Селиан выдохнул всю тяжесть решения. Отодвинул бутыль, коснувшись и отпустив Диарана, – пара золотых капель, бликами солнца, ослепила – юноша закрыл глаза, и только услышал, как с невесомым ударом они упали на могилу, впитались в землю. От разрыва стало больно, пусто, одиноко.

Селиан с усилием сказал, что решает и хочет побыть один. Диаран исчез, слишком горько, слишком сокровенно, искренне и тихо посмеявшись позади над чем-то и «козлом отпущения». Он испарился, и могильную тишину холма нарушал только шепот иголок под невидимыми звездами.

Селиан прошептал отцу, чувствуя что-то схожее вине: «Пойти хотя бы в … раз?..» – и остался стоять в тени с закрытыми глазами, а за гранитом от земли к солнцу поднимали ванильные головы, сплетаясь, два цветка стиракса.

и

К вечеру, в уютном свете ресторана «Юпитер», похожего больше на римскую колонию в Северной Африке, с колоннадами в центре зала, – уютно и тихо играет неоворлд: племенные барабаны рваными ритмами путают официанта, он то ускоряется, поднося чай к дальнему столику (каждое место походит на ложе, окруженное занавесом из искусственных черных шкур), – фарфор пищит со скрипкой; то останавливается у бара, барабаны утихают, басс, тянущийся, как плавленный сыр, не слышен, тают синкопы тарелок и реверберации синтов, растягивается медленно момент перед.

Хлоп. Вспышка темноты подвела Селиана к чувствам: Муэко напротив ударила в ладони (на миг закрыв руками сердце – сияние исчезло), когда второй официант принес два подноса с фуфу и две миски супа. Ужасный запах сухого ямса, фиников, плавающих глазами в супе, к счастью, отодвинули к Муэко, а более живой, вареных креветок, вместе с банановым пюре – к юноше. Следами жара официанта унесло на кухню.

Селиан, от затянувшейся тишины, поерзал на мраморном ложе с красной подушкой (она говорила, что обнаружила такое! но почему молчит?) и начал скатывать шарики фуфу, чтобы наполнить их супом. Муэко имплантом сфотографировала еду и тоже принялась, но получалось плохо: пюре липло к пальцам и падало. Она продолжала с вдохновением, наблюдая за ловким в этом деле Селианом. Что-то загорелось в ее мыслях – золото свернуло в глазах, а сиреневая цепь качнулась, скрепляя ожерелье.

– Ты знал, что этот ресторан раньше принадлежал Ле Мура Ностри?!

– Мафиози?

– Да, которые сбежали, сбились в Асанту.

– Это разве плохо? Они не вписывались в новый мир, без насилия и…

– Между строк – это не так хорошо. Они там, за рекой, загнаны в угол почти, в клетку, как звери, а это не помогает думать трезво. Я столько про них узнала в ходе расследования…

– Какого?..

– А, я тебе не рассказывала? Босс меня отправил изучать, откуда хартвор. Странно даже думать, что он в одиночку хочет прекратить производство этой мути. Но он весьма убедительно считает, что общественный резонанс может помочь. Только… я пока уперлась в переплет. – Муэко опустила тающие глаза на свет, как будто принимала неудачу на личный лист (глупая, она же в одиночку ведет расследование, очевидно, что обстоятельства сильнее); но потом в ней поднялся порыв, и глаза снова отвердели в тени. – Мы, к примеру, знаем, что во времена Великой Скорби… – Селиана поразило, он замер с помятым шариком в руке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.