Дети Пирамиды 1. Время, которого нет

Василиса иногда думала, что если бы у неё была сестра, она хотела бы, чтобы сестра была точно такая, как Лиза.

Однажды в ноябре, после уроков, они стояли у школьного забора и считали ворон на проводах. Насчитали одиннадцать. Лиза сказала, что одиннадцать ворон — это к удаче. Василиса спросила, откуда она это знает. Лиза пожала плечами и засмеялась.

На следующее утро Василиса стояла у входа в школу и ждала. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Прозвенел звонок. Лиза не пришла.

Василиса, расстроенная, пошла в класс. Может, Лиза заболела? Сегодня холодно, ветер, мама говорила, что многие болеют…

Но за их партой, на месте Лизы сидел вертлявый мальчишка с оттопыренными ушами, который тут же начал крутиться и толкать её локтем.

Василиса подняла руку.

— Ирина Петровна, а где Лиза?

Учительница посмотрела на неё удивлённо. Так смотрят, когда ребёнок задаёт вопрос, в котором нет смысла.

— Какая Лиза, Василиса?

— Лиза Овсянкина. Она со мной сидит.

— Лиза, ты что? В нашем классе нет и никогда не было такой девочки. Ты, наверное, с кем-то путаешь?

Василиса не путала.

Она помнила Лизу. Помнила её голос — звонкий, чуть хрипловатый от вечных простуд. Помнила её смех, когда они считали ворон. Помнила, как Лиза протягивала ей половину бутерброда — молча, не глядя, просто зная, что Василиса возьмёт. Помнила вчера.

Вчера было одиннадцать ворон.

А сегодня не было Лизы. Нигде. Ни в классе, ни в журнале, ни в памяти учительницы, ни в памяти других детей. Лиза исчезла. Не ушла, не уехала, не заболела. Её просто — не стало. Как будто её никогда не существовало.

Вечером Василиса попыталась рассказать маме. Мама выслушала, погладила по голове, вздохнула и предложила записаться в хореографическую студию. «Тебе надо больше общаться с другими детьми, доченька. Найдёшь новых подружек!»

Василиса больше ни с кем в классе не подружилась. Она боялась. Потому что если она полюбит кого-то ещё — этот кто-то тоже может исчезнуть…

…В четвертом классе Василиса заболела. Сильно. Это случилось за три дня до весенних каникул.

Началось с горла — оно заболело прямо на уроке, резко, как будто кто-то провёл по нему наждачной бумагой. К вечеру поднялась температура — 38, потом 39, потом под сорок. Врач пришёл, послушал, покачал головой и тихо сказал маме что-то, от чего та побледнела. Василису увезли в больницу.

В палате было тихо. Белые стены, белые простыни, запах хлорки и каких-то сладковатых лекарств. За окном — серое мартовское небо и мокрые ветки тополя, по которым иногда прыгали воробьи. Василиса лежала, пила горькие микстуры и смотрела, как капли воды ползут по запотевшему оконному стеклу. Она выбирала одну каплю и следила за ней, пока та не добиралась до подоконника. Потом выбирала другую.

Болезнь протекала тяжело. Температура не спадала четыре дня, и Василиса почти не вставала. Но ей не было скучно. Ей было спокойно. Здесь, в больнице, мир не менялся. Стены оставались белыми, потолок — белым, капельница — капельницей. Ничего не исчезало.

А потом, через неделю, пришла мама.

Василиса сразу поняла, что что-то не так. Мама села на край кровати, и руки у неё дрожали. Она не принесла ни фруктов, ни сока, ни новой книжки. Она просто села, взяла Василису за руку и долго молчала.

— Мама, что случилось? — спросила Василиса.

Мама начала говорить.

Сначала Василиса не понимала. Слова были знакомые, но складывались в какие-то непонятные, слишком большие и страшные предложения.

Мама рассказывала, а Василиса смотрела на неё и видела только её губы — как они двигаются, как подрагивают на каждом слове, как в уголках собирается белая сухость.

Детский танцевальный ансамбль пригласили на конкурс-фестиваль, который должен был проходить в областном центре. К выступлению готовились долго, репетировали, шили костюмы. Для девочек из ансамбля это был первый творческий экзамен такого уровня. Конечно, больше самих девочек переживали их мамы. Тем более что костюмы шились за счёт самих родителей. Да и какая мама не мечтает увидеть свою дочь на сцене в красивом наряде?

Василиса не поехала из-за своей болезни. Руководитель ансамбля заменил Василису девочкой из второго состава, и юные танцовщицы поехали в областной центр без Василисы. Но не доехали.

Автобус с детьми попал в жуткую аварию на весеннем перевале, столкнувшись с потерявшим управление КАМАЗом. Большегрузный монстр буквально разорвал автобус пополам, разметав пассажиров по дороге. Семь девочек, женщина-хореограф и ещё две мамы, назначенные на роли сопровождающих, погибли на месте, ещё пять девочек и водитель автобуса скончались в больнице. Выжили лишь три девочки…

Мама плакала. Она сжимала руку Василисы и повторяла:

— Слава богу, что ты заболела… Слава богу, что ты заболела…

Василиса лежала и смотрела в потолок. Она не плакала. Потому что не понимала, о чём говорит мама. Какие танцы? Какой конкурс? Какой автобус? Какая тётя Марина?

Потому что ни в какую танцевальную студию она никогда не ходила.

Маме она ничего не сказала. Но в маминых словах — странных, невозможных, неправильных — было одно слово, за которое зацепился мозг: костюм.

Когда через полторы недели Василису выписали и она вернулась домой, первым делом она открыла шкаф в своей комнате. На самой дальней вешалке, за зимней курткой и школьным сарафаном, висел голубой костюмчик. С блёстками. С маленьким, аккуратно пришитым к подолу бантиком. Он пах нафталином и чем-то цветочным — наверное, мамиными духами.

Костюмчик, который Василиса никогда даже не мерила…

Через несколько дней после выписки Василиса пошла к Дому культуры.

Она не знала зачем. Просто ноги сами принесли её туда. Весь посёлок был в трауре — на это даже не нужно было особого внимания, это чувствовалось в воздухе. Тише говорили соседи во дворе. Тише ходили прохожие на улицах. Даже собаки, казалось, лаяли тише.

У ступенек Дома культуры, прямо на стене, разместили большой стенд. Под ним, на мокрой земле, лежало много уже привядших цветов и мягкие игрушки. Стенд был обит чёрной тканью, а на нём, в два ряда, были прикреплены фотографии.

Василиса подошла ближе.

Она смотрела на лица девочек. Улыбающиеся, счастливые, живые. Фотографии были школьные, в одинаковых рамках. Василиса знала некоторых — они учились в её школе, в других классах. Кто-то был младше, кто-то чуть старше. На фотографиях у всех был одинаковый фон — серо-голубой, казённый, и от этого лица казались ещё более настоящими и тёплыми на его фоне.

И тут одна фотография приковала её взгляд.

Девчушка с короткими косичками, торчащими в разные стороны. Озорная улыбка. Чуть прищуренные глаза, как будто она только что рассмеялась и фотограф поймал именно этот момент.

Лиза. Лиза Овсянкина.

Та самая Лиза. Та, что полтора года назад сидела рядом с ней за партой. Та, что считала с ней ворон — одиннадцать, к удаче. Та, что молча протягивала половину бутерброда с «Дружбой».

Василиса стояла перед стендом и не могла пошевелиться. Ветер шевелил ленты на цветах. Где-то хлопнула дверь. Мимо прошла женщина, вытирая глаза платком. Василиса ничего этого не видела и не слышала.

Она смотрела на Лизины косички.

Лиза, которая исчезла из её жизни в первом классе — которую никто не помнил, которой «никогда не было», — теперь смотрела на неё с чёрного стенда. Она существовала. Она была настоящей. Она ходила в ту самую студию, в которую, как утверждала мама, ходила и Василиса. Она села в тот самый автобус. И она погибла на том самом перевале.

Василиса стояла перед стендом так долго, что ноги затекли. А потом она повернулась и пошла домой. Молча. Не плача. Просто — неся в себе что-то новое, большое и тяжёлое, для чего у неё ещё не было слов…

…С того дня мир Василисы окончательно перестал быть надёжным.

Раньше изменения были редкими и мелкими — можно было списать на память, на усталость, на «показалось». Теперь они стали назойливыми, как комары в летнюю ночь. Не опасные, но — постоянные. И от этого постоянства сводило скулы.

Пару раз Василиса приходила в школу, открывала тетрадку с домашним заданием — и видела чистые страницы. Она точно помнила, как сидела вечером с мамой за столом и решала задачки. Помнила, как мама проверяла, как хвалила за аккуратный почерк. Но тетрадка была пустой. А мама удивлённо пожимала плечами: «Доченька, мы с тобой вчера вечером задачки не решали!»

Иногда менялись мелочи — обложки на книжках, рисунки в учебниках. В одном из старых мультфильмов, которые она пересматривала десятки раз, у героя вдруг изменился голос. А однажды в стихотворении, которое Василиса знала наизусть и гордилась этим, потому что учительница ставила её в пример, — поменялось одно слово. Всего одно. Но Василиса это заметила.

Она никому не говорила. Она уже знала правила этой игры: для всех остальных ничего не менялось. Менялось — только для неё.

В седьмом классе Василиса не выдержала.

На стенде у входа в школу висела табличка. На ней было написано, что школа носит имя местного писателя, учившегося здесь в тридцатые годы прошлого века. Василиса остановилась перед стендом и прочитала надпись три раза.

Это было неправильно. Школа всегда (всегда!) носила имя Героя Советского Союза. Об этом знали все. Даже первоклашки. Его портрет висел в актовом зале, а на линейке первого сентября директор каждый год рассказывал о его подвиге.

Василиса достала из рюкзака красный фломастер и аккуратно, стараясь писать ровно, исправила надпись.

Был скандал — громкий, стыдный, с криками завуча и слезами мамы. Василису назвали хулиганкой, лгуньей и вандалом. Она стояла в кабинете директора, смотрела на взрослых, которые отчитывали её, и не понимала, что плохого она сделала. Она же исправила ошибку. Она же знает, как правильно. Почему они не видят?

Школьный психолог — молодая, только после института — провела с ней несколько тестов, пришла домой, посмотрела, как живёт девочка. Всё нормально. Семья нормальная. Ребёнок нормальный.

— У девочки стресс. Возможна детская травма, — сказала она маме. — Покажите её невропатологу.

Но до невропатолога Василиса не дошла. Потому что раньше вернулся папа…

…Папу Василиса любила.

Он был крановщиком и часто уезжал — на месяц, на два, иногда на три. Но каждый его приезд был праздником. Папа привозил подарки — всегда разные, всегда неожиданные. Один раз привёз огромного плюшевого жирафа, который был выше самой Василисы. Другой раз — набор красок в деревянном чемоданчике, как у настоящего художника. А однажды они втроём — мама, папа и Василиса — поехали на три дня в областной центр. Василиса впервые побывала в 3D-кинотеатре, объелась мороженого до боли в животе и каталась на каруселях так долго, что потом два дня земля под ногами качалась.

Папа не курил и не пил. Он был большой, тёплый и надёжный. И каждый раз перед отъездом обещал, что это — последняя командировка, что он найдёт работу поближе и будет дома каждый вечер. Василиса верила ему. Каждый раз.

Это случилось весной, когда Василисе уже было тринадцать.

Она проснулась от крика. Не от шума — от крика. Дикого, полного боли крика мамы.

Василиса вскочила с кровати и выбежала в коридор — босая, в ночной рубашке. В прихожей, у стены, скорчилась мама. Из её носа текла кровь, левая рука висела неестественно, и мама зажимала её правой, раскачиваясь вперёд-назад.

Над ней стоял мужчина.

Василиса не сразу его узнала. Грязное пальто, засаленные волосы, небритое лицо. Мутные глаза, в которых не было ничего — ни тепла, ни узнавания, ни любви. Запах — кислый, тяжёлый, удушливый.

Мужчина посмотрел на Василису, пробормотал что-то матерное и пнул маму в живот.

Василиса закричала.

Потом всё смешалось. Сосед дядя Вова, вбежавший в квартиру. Хруст, когда он заламывал руки отцу. Мамин стон. Голос тёти Светы — «Скорую! Вызовите скорую!» Лица соседей в дверном проёме. Красно-синие огни за окном. Чужие люди в форме. Запах лекарств.

Маму увезли. Отца увезли. Василиса осталась у соседей, закутанная в чужой плед, с чашкой сладкого чая, к которому она не притронулась.

— Григория теперь точно посадят, — вздохнул дядя Вова. — Третий залёт за полгода.

— Туда ему и дорога, — ворчала тётя Света. — Сколько раз говорила Нинке: брось ты эту пьянь! Ни работы, ни денег, всё тащит и пропивает…

Василиса слушала и не понимала. Третий залёт? За полгода? Какая пьянь? Папа не пил. Папа никогда не пил. Папа работал. Папа привозил подарки. Папа обещал, что это — последняя командировка…

Она не стала спорить. Не стала объяснять. Она уже знала, что это бесполезно.

Когда соседи вышли из кухни, Василиса тихо встала, вернулась в свою квартиру и огляделась.

Только сейчас она увидела то, чего не заметила утром. Старые, засаленные обои — а ведь мама оклеивала стены новыми перед Новым годом. Лампочка под потолком без абажура. Пустое место, где стоял телевизор. Ковра в зале не было. Холодильник — старый, облупившийся, а ведь полгода назад папа привёз новый, корейский, блестящий, с ледогенератором. И даже её собственные вещи — её одежда, её обувь — были другими. Дешёвыми, застиранными, чужими.

Примечания