Империя, черный ход, живые маяки 5.1. (продолжение Империя начало проблем)

Кей наблюдала. Её разум, ищущий паттерны, фиксировал несоответствие: Цель: получение ресурсов. Метод: демонстративное насилие. Эффективность метода: низкая, вызывает сопротивление и непредсказуемые эмоциональные реакции. Альтернатива: изоляция старосты, переговоры с другими под угрозой насилия. Вывод: Барак действует нерационально. Ему важен не только ресурс, но и… подчинение. Она видела, как алгоритм страха и доминирования работает вживую, и он был ужасающе неэффективен с точки зрения чистой логики.

Тайд стоял, как скала, но его тело было готово к действию. Он считывал напряжение в толпе колонистов, в позах людей Барака. Удар Гринча был не просто жестоким. Он был неэкономичным, создавал лишнюю точку напряжения. Тайд чувствовал, как волна гнева и страха пробежала по колонистам. Он понимал силу, но понимал её как инструмент для слома преград, а не для издевательства над теми, кто уже сломлен. В его мире это было бы пустой тратой энергии.

Брук чуть не потеряла сознание. Крик женщины, хлюпающий звук удара, волна чужой, острой боли и унижения – всё это ударило в её гиперчувствительное восприятие, как физический удар. Она почувствовала, как гармония (пусть и хрупкая) этого места была разорвана, затоптана. Воздух стал густым от страдания. Её тошнило.

Банда Барака ввалилась в колонию, ломая двери, срывая замки. Троих направили на склад. Внутри царил полумрак, пахло пылью и металлом. Гринч указал на штабели ящиков с маркировкой очищенной руды.

– Быстро, живо! Тащи на шаттл! А ты, водяная, – он бросил взгляд на Брук, – следи, чтобы никто из этих шахтёрских крыс не подошёл сзади.

Тайд без слов взял два тяжёлых ящика, его мышцы легко справились с весом. Он нёс их к выходу, его взгляд метнулся к Кей. Она стояла у консоли учёта, её пальцы скользили по экрану, но не для того, чтобы считать. Она за несколько секунд нашла в системе данные о реальных объёмах добычи и скрытых запасах. Барак забирал не только «проценты». Он забирал всё, обрекая колонию на голодную смерть в следующие месяцы. Она встретилась взглядом с Тайдом и едва заметно покачала головой: Это не взыскание долга. Это уничтожение.

Вдруг снаружи раздалась очередь из импульсного автомата и крики. Гринч выругался и выскочил наружу. Тайд поставил ящики и шагнул к входу. Кей и Брук последовали за ним.

На площади разворачивался хаос. Один из молодых колонистов, видя, как тащат последние запасы медикаментов его ребёнка, выхватил спрятанный старый сварочный резак и выстрелил в воздух. Паника стала всеобщей. Люди Барака, вместо того чтобы обезвредить одного человека, открыли беспорядочную стрельбу по толпе. Яркие вспышки прожигали воздух, двое колонистов упали.

Брук вскрикнула, зажав уши. Диссонанс достиг апогея – визг выстрелов, крики боли, рёв агрессии. Её мир рушился окончательно. Она увидела, как женщина, та самая, что вскрикнула у ворот, прикрывала собой ребёнка, её лицо было искажено абсолютным, животным ужасом.

Вот он. Шум. Дисфункция. Иррациональность. Всё, о чём говорили старейшины, материализовалось в клубах дыма и крови.

Барак, стоявший в стороне, хохотал. Ему нравилось это. Власть. Хаос. Это была его стихия.

И тут Гринч, заметив, что колонист с резаком целится в одного из его людей, резко развернулся и нажал на спуск своего бластера. Заряд, предназначенный для колониста, прошёл мимо и угодил в трубу над головой Брук. Труба лопнула, и оттуда хлынула кипяток из системы охлаждения.

Все произошло за секунды. Брук, оглушённая, не успела отпрыгнуть. Но Тайд, находившийся рядом, среагировал с поразительной, инстинктивной скоростью. Он не толкнул её. Он накрыл её собой, подставив спину потоку обжигающей воды и пара. Его плотная кожа и мускулатура приняли на себя основной удар. Он издал сдавленный стон, но не сдвинулся с места, пока Гринч не перекрыл аварийный клапан.

На площади стрельба стихла. Колонист был убит. Ещё несколько человек ранены. Пираты Барака, получив своё, начали отход, таща ящики с добычей.

Брук, дрожа, выбралась из-под Тайда. Его спина дымилась, обожжённая, но кожа, вопреки ожиданиям, не была разорвана в клочья – её структура выдержала. Но боль была настоящей. Кей быстро осмотрела повреждение, её ум тут же проанализировал степень ожога и необходимые действия. Но в её глазах горело не сострадание, а ледяной гнев. Гнев не на Гринча, а на всю эту систему, где жизнь, логика и гармония ничего не стоят.

Барак подошёл к ним, оценивающе глядя на Тайда.

– Неплохо, крепыш. Принял удар за свою. Это правильно. Команда – это всё. – Затем он взглянул на бледную Брук и на Кей. – А вы всё поняли? Здесь либо ты, либо тебя. Сентименты – роскошь для тупиц. Загружайтесь.

На обратном пути, в грохочущем чреве «Стервятника», они сидели, облепленные грязью и чужим страхом. Тайд молча терпел боль. Брук смотрела в одну точку, её внутренний резонанс был сломан. Кей, стиснув зубы, собирала воедино все паттерны.

Это было не просто преступление. Это было откровение. Им показали истинное лицо мира, в который они попали. Им показали цену их жизни и жизни других в глазах Барака. Их лояльность была испытана не верностью, а готовностью принять правила игры, где побоище из-за сварочного резака – обыденность, а обречь десятки людей на смерть – бизнес.

Когда шаттл пристыковался к «Бродяге», и они вышли в знакомый вонючий отсек, они обменялись одним долгим взглядом. В нём не было детского ужаса. Был холодный диагноз. Они всё поняли. И это понимание сожгло последние мосты с наивностью. Они увидели болезнь системы во всей её мерзости. И теперь стоял вопрос: станут ли они её пассивными носителями, как те, кто вернулся домой с пустыми глазами? Или найдут способ использовать эту болезнь, эту иррациональную жестокость и жадность, против самой системы?

Тайд потрогал свою обожжённую спину. Боль была знаком. Знаком того, что он может выдержать и не это. Кей сжала в кармане кристалл матери, чувствуя его холодную, ясную логику, такую чужеродную в этом мире безумия. Брук сжала ампулу, пытаясь найти в её тихой вибрации ответ на один вопрос: можно ли очистить океан яда, находясь в его эпицентре?

Они молча прошли в свою каморку. Дверь закрылась. Снаружи доносились победные крики пиратов, деливших добычу. Испытание на лояльность было пройдено. Они не выступили против Барака. Они выжили. Но в их молчании родилось нечто более опасное, чем бунт. Родилась тихая, беспощадная решимость. Они больше не были гостями в этом аду. Они стали его диагностами. А у каждого диагноста рано или поздно возникает вопрос: а что, если пациент безнадёжен и требует… хирургического вмешательства?

ЧАСТЬ 16: НОЧНОЙ РАЗГОВОР

Тишина в их каморке после возвращения с Точки Добычи-7 была иного рода. Не отсутствие звука – «Бродяга» по-прежнему гудел, скрипел и стонал. Это была тишина внутренняя, тяжёлая, как свинцовый покров, наброшенный поверх шума. Воздух был густ от запаха гари, приставшей к ним пыли и чего-то нового – привкуса сожжённой плоти, исходившего от спины Тайда.

Гринч, проводив их до двери, бросил тюбик с дешёвым синтетическим гелем от ожогов.

– Чеши, крепыш. К утру зарастёт. Не помрёшь.

Дверь захлопнулась. Они остались одни в свете мигающей лампы.

Тайд сидел на краю своего гамака, сгорбившись, стараясь не касаться спиной ткани. Его дыхание было ровным, но слишком глубоким, будто он дышал через боль. Кей стояла у стены, её пальцы непроизвольно сжимались и разжимались. Брук сидела на полу, прислонившись к холодной металлической переборке, и смотрела в пустоту. В её руках была раскрыта ампула с водой Сердца, но она, казалось, не чувствовала её вибрации.

Вот он, шум. Не просто звуковой. Этический шум. Диссонанс между всем, во что они верили, и тем, что увидели. Он звенел у них в костях, громче любого двигателя.

Первой нарушила молчание Кей. Она говорила не как человек, а как докладчик, констатирующий катастрофу.

– Насилие было избыточным. Цель: материальные ресурсы. Метод: демонстративное унижение и физическое устрашение. Эффект: уничтожение источника ресурсов на перспективу, создание мотивации для мести у выживших, ненужный риск для исполнителей. – Она сделала паузу. – Это не стратегия. Это симптом. Системной глупости. Или… нарциссического расстройства, при котором демонстрация власти важнее её цели.

Её голос был монотонным, но в нём дрожала тончайшая, ледяная жила ярости. Ярости учёного, наблюдающего, как варвары жгут библиотеку, чтобы погреться.

Тайд поднял голову. Его лицо в полумраке казалось вырезанным из того же тёмного камня, что и валун в его руке.

– Они не контролируют силу, – прохрипел он.

– Они её выплёскивают. Как пар из лопнувшей трубы. Он ударил старосту не чтобы быстрее пройти. Он ударил, потому что мог. Потому что это доставляло ему удовольствие видеть, как другой гнётся.

Он коснулся пальцами обожжённой кожи на плече, исследуя повреждение, как исследовал бы трещину в породе.

– Моя кожа выдержала кипяток. Их… их душа не выдерживает даже крохи власти. Она сразу гниёт. Трескается.

Брук не смотрела на них. Она смотрела на каплю воды из ампулы, которую вылила на тыльную сторону ладони. Капля дрожала, отражая мерцающий свет.

– Я слышала, – её голос был едва слышным шёпотом, который перекрывал гул корабля.

– Я слышала не крики. Я слышала… разрыв. Как лёд на озере, когда по нему идут не в такт. Гармония того места… она была хрупкой, больной. Но она была. Они пришли и… ударили в самый слабый узел. В страх. И всё рассыпалось. – Она наконец подняла на них глаза, и в них стояли слёзы, не от боли, а от невозможности не слышать. – Как они живут? С этим… с этим вечным внутренним разрывом? С этим визгом в собственной душе?

Вопрос повис в воздухе. Это был не философский вопрос. Это был вопрос о выживании. Как сохранить рассудок, свою сущность, в мире, где основа бытия – дисгармония, ложь и насилие?

Кей медленно подошла и села напротив них, скрестив ноги на грязном полу.

– Мы ошиблись, – сказала она с той же ледяной ясностью. – Мы думали, что придём и будем служить, выполнять задачи. Исправлять их ошибки своей эффективностью. Но их система не хочет быть эффективной. Она хочет быть… удовлетворённой. Сиюминутно. Чувством превосходства. Страхом других. Обладанием. Это система, основанная на дефиците – не ресурсов, а внутреннего покоя. И она воспроизводит этот дефицит везде, куда прикасается.

Тайд мрачно кивнул.

– Значит, играть по их правилам – бессмысленно. Их правила ведут в тупик. К гибели самой системы.

– Но мы внутри неё, – прошептала Брук. – Мы не можем просто уйти. Мы… мы вросли в эту гниющую ткань.

– Значит, нужно изучить не правила, а болезнь, – заключила Кей. Её глаза сузились.

– Мы должны стать… патологоанатомами их системы. Понять каждый симптом. Иррациональную жестокость. Корысть. Страх. Глупость. Не осуждать. Каталогизировать. И искать точки приложения. Где этот симптом становится уязвимостью.

Они замолчали, обдумывая это. Стратегия родилась не из мести. Она родилась из профессионального интереса. Из необходимости выжить, не заразившись.

Тайд потянулся за тюбиком с гелем, но Кей остановила его.

– Подожди, – она встала и подошла к нему.

– Позволь.

Она взяла тюбик, но не стала выдавливать гель. Она внимательно, почти клинически осмотрела ожог. Кожа была красной, покрытой волдырями, но, как и заметил Тайд, не разорванной до мышц – уникальная плотность ткани Бетт.

– Боль? – спросила она.

– Да, – ответил Тайд. – Но это… понятная боль. Как от перегрузки в тренировочном круге. Она не чужая.

– Инфекция маловероятна, учитывая биологическую стойкость, – пробормотала Кей, больше для себя. – Их гель – плацебо. Твоё тело справится само. Но процесс нужно ускорить. – Она повернулась к Брук. – Вода. Чистая. Или максимально приближенная.

Брук, всё ещё в ступоре, автоматически протянула ампулу. Кей взяла её, но не стала открывать. Она посмотрела на Брук.

– Тебе хуже всех. Ты принимаешь шум напрямую. Тебе нужен… фильтр. Умственный. Ты должна научиться не отключаться, а сортировать сигналы. Искать в хаосе полезные вибрации. Слабые места в корпусе. Ритм смены охраны. Изменение тональности в голосах, когда они лгут или боятся.Брук медленно моргнула, как будто просыпаясь. Слова Кей падали в её сознание, как камни в бурлящий поток, создавая точки опоры.

– Сортировать… – повторила она. – Как отделять песок от руды.

– Да, – кивнула Кей. – Их мир – это руда. Очень низкого качества. Наша задача – найти в ней крупицы полезной информации. Даже если это информация об их гниении.

Она вернулась к Тайду, смочила край чистой тряпки из их скудного запаса водой из ампулы (Брук слегка ахнула, но промолчала) и аккуратно протёрла края ожога. Вода из Сердца, чистая и несущая слабый отголосок гармонии, касалась обожжённой плоти. Тайд вздрогнул, но не от боли – от контраста. От напоминания о доме в самом сердце ада.

Это был простой, почти медицинский жест. Но в нём был ритуал. Ритуал их нового союза. Они больше не просто друзья, попавшие в переделку. Они стали экипажем. Командой по исследованию враждебной среды. Каждый со своей ролью: Кей – аналитик и стратег, Тайд – силовой элемент и тактик, Брук – сенсор и специалист по среде.

– С завтрашнего дня, – тихо сказала Кей, заканчивая протирать, – мы начинаем собирать данные. Не просто выполнять приказы. Изучать. Всех. Всё. Барака, Гринча, экипаж, корабль, их связи, их страхи, их жадность. Мы составим карту этой… этой экосистемы патологии.

– И что потом? – спросил Тайд, уже глядя в будущее с мрачной готовностью.

– Потом, – Кей встретила его взгляд, и в её глазах вспыхнул тот самый холодный, безжалостный огонь чистой логики, – мы найдём, как использовать их слабости против них самих. Не для мести. Для… оптимизации системы. Вырезать раковую опухоль, чтобы спасти организм? Нет. Этот организм безнадёжен. Но можно изучить метастазы, чтобы понять, куда они распространятся next. И занять это место первыми.

Брук глубоко вдохнула, впервые за несколько часов. Она закрыла ампулу, прижала её к груди.

– Я попробую, – выдохнула она. – Сортировать шум. Найти… течения в их хаосе.

Они не обнялись. Не поклялись в вечной дружбе. Они просто сидели в грязной, вонючей каморке на краю вселенной, среди грома идущего на слом корабля. Но в этот момент их связь стала прочнее титановой балки. Их объединяла не общая мечта, а общая диагноз. И тихая, непоколебимая решимость – не сломаться под тяжестью этого диагноза, а использовать его как карту для навигации в аду.

Ночной разговор закончился. Впереди был сон, наполненный кошмарами с Точки Добычи-7. Но также – и первые зёрна плана. Они перешли пассивную фазу шока. Началась фаза наблюдения. Фаза сбора информации. Фаза подготовки к той единственной миссии, которую они теперь видели перед собой: выжить, поняв законы смерти, царящие вокруг. И, возможно, научиться эти законы обращать против их творцов.

Тихо, почти неслышно, Кей прошептала в темноту, глядя на потолок, по которому ползла тень от мигающей лампы:

– Первый объект изучения: капитан Барак. Мотивация, страхи, привычки. Начинаем завтра.

В ответ ей лишь глухо стукнул по металлической переборке кулак Тайда – знак согласия. Брук кивнула в темноте, её пальцы уже мысленно пробовали настроиться на «сортировку» гула корабля, выискивая в нём первый полезный ритм – ритм смены вахт.

ЧАСТЬ 17: ВСТРЕЧА С ГЛИНТОМ

Работа в гидропонных стала для Брук не просто заданием. Это было убежище. Здесь, среди монотонного журчания раствора и тусклого свечения фитоламп, звуки корабля приглушались, а запахи сводились к запаху влажной глины и зелени, пусть и болезненной. Дро, вечно недовольный смотритель, быстро понял, что «водяная» действительно может наладить ток в трубах интуитивным, почти мистическим образом, и оставил её в покое, погрузившись в обслуживание более громких систем корабля.

Именно здесь, промывая забитый фильтр, Брук впервые заметила ритм.

Сначала это было едва уловимо: лёгкая вибрация в трубах каждые тридцать семь минут. Не от насосов – те гудели постоянно. Это было иначе. Более чёткое. Как удар сердца. Она замерла, приложив ладонь к прохладному металлу. Вибрация повторилась. Ровно через тридцать семь минут. Затем снова.

Её врождённое чувство течений, перепрофилированное Кей на «сортировку шума», ухватилось за эту регулярность. Это был паттерн. В хаосе «Бродяги» она нашла первый стабильный тактовый сигнал. Что это могло быть? Цикл очистки какого-то скрытого фильтра? Или что-то иное?

Она не стала спрашивать Дро. Вместо этого, в следующие несколько циклов, она начала мысленно картографировать вибрации, привязывая их к другим событиям: смене вахт, сеансам связи, особо громким крикам Барака в коридорах. Ритм в тридцать семь минут ни с чем не совпадал. Он был автономен. Скрыт.

Тем временем Кей выполняла свою часть плана – анализ социальной структуры. Работая с Гленни над фальсифицированными счетами, она свела с ним почти что подобие профессионального диалога. Старый Альфа ворчал, сплёвывал, но начал ценить её точность.

– Опять эти жулики с Эриды, – бормотал он, швыряя ей кристалл с данными. – Те же трюки, что и на Каллисто, только цифры другие. Разберись.

Кей разбиралась. И в процессе, задавая уточняющие вопросы о поставщиках, о маршрутах, о «понимании» с местными властями, она по крупицам собирала картину бизнеса Барака. Это была не просто контрабанда. Это была система откатов, шантажа и силового контроля над целой сетью мелких колоний. Барак был не пиратом-одиночкой. Он был менеджером по сбору дани для кого-то большего. И этот «кто-то» оставался в тени, известный лишь как «Синдикат» или иногда «Патроны».

Однажды, когда Гленни был особенно зол на ошибку в логистических расчётах, которая стоила им партии топлива, он проронил:

– Чёртов Барак! Вечно лезет, куда не надо, из. Из-за его амбиций сейчас Патроны на нас косо смотрят. Пришлют аудиторов – всем нам крышка.

«Аудиторы». Новое слово. Новый уровень угрозы, стоящий над Бараком. Кей аккуратно занесла это в растущую в её сознании схему.

Тайд же работал внизу, в трюмах и машинных отделениях. Его сила и понимание механики делали его незаменимым для починки того, что ломалось от износа и небрежности. Но он чинил не просто так. Он изучал. Слабости корабля. Вот этот сварочный шов на главной балке каркаса – некачественный, под нагрузкой может лопнуть. Вот гидравлическая линия управления стабилизаторами – стёрта до блеска, скоро потечёт. Он запоминал каждую такую точку, как запоминал трещины в скале. Это была карта физической уязвимости «Бродяги».

Он также изучал экипаж. Люди делились на два типа: зашуганные «работяги», выполняющие приказы, и агрессивные «вершители» вроде Гринча, наслаждающиеся властью. Между ними тлела неприязнь. Тайд видел, как работяги косо смотрят в спину Гринчу, как сжимают кулаки, когда тот отбирает у них лучшую долю добычи. Трещина в команде. Ещё одна точка напряжения.

Их планы по изучению Барака столкнулись с неожиданным препятствием: капитан был непредсказуем. Его действия часто не поддавались логике Кей. Он мог быть грубым, но расчетливым с одним, и внезапно жестоким с другим без видимой причины. Это был не алгоритм. Это был хаос, управляемый сиюминутными импульсами и паранойей.

Прорыв случился там, где его не ждали. В гидропонных.

Брук, отслеживая свой таинственный ритм, заметила, что каждые двенадцать циклов вибрация становилась чуть сильнее и длилась на три секунды дольше. Она решила проследить, куда ведёт труба, в которой чувствовался ритм. Это привело её в заброшенный технический отсек на краю гидропонного модуля – место, заваленное сломанными частями и покрытое пылью. И там, в дальнем углу, прислонившись к корпусу и глядя на мерцающий экран старого терминала, сидел другой Альфа.

Он был старше её, намного. Его поза была сгорбленной, не от тяжести, а от глубокой, копящейся годами усталости. Его пальцы медленно, почти безжизненно перебирали клавиши. На экране бежали строки кода – чистого, красивого, непохожего на грязные программные заплатки, что использовались в системах корабля.

Брук замерла в дверном проёме. Альфа услышал её. Он медленно повернул голову. Его глаза, когда-то, наверное, такие же ясные, как у Кей, теперь были тусклыми, как потухшие угли. Но в них не было ни злобы, ни интереса. Была лишь тяжёлая, безразличная апатия.

– Ты новенькая. Гамма, – сказал он голосом, похожим на шелест сухих листьев. – Не мешай. Иди к своим растениям.

Но Брук не ушла. Она указала на трубу, проходящую по потолку прямо над его терминалом.

– Ритм, – тихо сказала она. – Отсюда. Каждые тридцать семь минут. Что это?

Альфа – его звали Глинт – на мгновение оторвал взгляд от экрана. В его усталых глазах мелькнуло что-то вроде слабого, ироничного интереса.

– Ты… слышишь это? – он фыркнул. – Да, конечно. Гамма. Гидросенсорика. Забыл.Он вздохнул и снова посмотрел на экран.

– Это не фильтр. Это маяк. Автономный, с автономным же питанием. Остался от старой, давно забытой прокладки. Рассылает в пустоту сигнал «всё в порядке». Никто его не слушает. Он просто… шумит в эфир. Как и мы все здесь.

Брук шагнула ближе.

– Вы пишете код. Настоящий. Не как они, – она кивнула в сторону коридора.

– Пишу, – безразлично подтвердил Глинт. – Чтобы системы не развалились окончательно. Чтобы Барак мог и дальше грабить и убивать. Иронично, да? Мы, создания чистого разума, обслуживаем машину глупости.

В его голосе не было горечи. Была лишь глухая, окончательная капитуляция. Он был тем самым «вернувшимся», которого они боялись стать. Альфа, чей разум был извращён, перепрофилирован на обслуживание зла, пока не выгорел дотла.

– Вы знаете, как устроен корабль? – не отступала Брук, чувствуя, что наткнулась на кладезь информации, но и на живую трагедию.

– Все системы?

Глинт медленно кивнул.

– Знаю. Как знаю линии на своей ладони. Знаю каждую дырку в его защите, каждый гнилой провод, каждый бэкдор в софте. Знаю, где спрятаны чёрные счета Барака. Знаю частоты его связи с «Патронами». – Он посмотрел на неё, и в его взгляде на миг вспыхнула старая, измученная ярость. – И что с того? Это знание – клетка. Осознанная, железная клетка. Из неё нет выхода. Только в шлюз.

Брук не знала, что сказать. Перед ней была воплощённая безысходность. Но она вспомнила слова Кей. «Мы должны стать патологоанатомами их системы». Глинт и был таким патологоанатомом. Только он сдался.

– Мы не хотим сдаваться, – выдохнула она.

– «Мы»? – Глинт впервые внимательно её рассмотрел.

– Нас трое. Альфа, Бетта и я. Мы вместе.На лице Глинта промелькнула тень чего-то, что могло быть улыбкой или гримасой боли.

– А, да. Новый «набор». Барак похвастался, что получил цельный комплект. – Он покачал головой. – Бедные дети. Вас сломают. Как сломали нас. Сначала заставят делать грязную работу. Потом привыкнете. Потом будете искать в этом свой смысл. А потом… просто перестанете искать.

– А если мы не хотим ломаться? – настаивала Брук, сжимая ампулу в кармане. – Если мы хотим… понять систему, чтобы её обойти?

Глинт долго смотрел на неё. Его усталые глаза, казалось, видели сквозь неё, в ту самую пещеру с узорами, в школу, в Зеркальный Зал.

– Обойти? – он тихо рассмеялся, звук был похож на сухой кашель. – Детский лепет.

Систему нельзя обойти. Её можно только взломать. Или контролировать. – Он снова повернулся к терминалу. – Но для этого нужна сила. И воля. А её выбивают из нас первой же «проверкой на лояльность». Вы уже прошли свою, да? На Точке Добычи-7? Я слышал.

Брук кивнула, снова почувствовав привкус дыма и страха.

– Тогда вы уже сломаны, – безжалостно констатировал Глинт. – Просто ещё не знаете об этом. Теперь в вас есть трещина. И они будут давить на неё, пока вы не расколетесь.

Он замолчал, уставившись в строки кода. Разговор, казалось, был окончен. Но прежде чем Брук развернулась, чтобы уйти, он бросил, не глядя на неё:

– Скажи своей Альфе… если хочет по-настоящему понять систему, пусть найдёт в архивах корабля файлы с меткой «Зеро». Старые логи. Там… там начало. Там ответ на вопрос, почему всё так, а не иначе. И почему нет выхода.

Брук замерла.

– «Зеро»?

– Нулевая точка, – прошептал Глинт. – Отсчёт. Крушение, после которого всё пошло под откос. Теперь иди. И… постарайся не слышать слишком много. Это не помогает.

Брук вышла, оставив Глинта в его углу, наедине с призрачным свечением экрана и тикающим, бесполезным маяком. Она вернулась в гидропонные, но уже не могла думать о растениях. В её голове звучали два голоса: голос Глинта, полный смертельной усталости, и голос Кей, холодный и решительный. Один предлагал сдаться. Другой – бороться, изучая болезнь.

Вечером, в своей каморке, она передала услышанное. Кей слушала, не проронив ни слова, её ум уже обрабатывал информацию: «маяк», «Патроны», «Зеро». Глинт был не просто сломанным инструментом. Он был живой базой данных, запертой в отчаянии.