Три пути: рай,ад и пустота

Её умение слушать? Здесь все и так слышали друг друга без слов. Её способность облегчать боль? Здесь не было боли. Её готовность не спать ночами, её терпение, её умение найти нужные слова в отчаянии – всё это было прекрасным, но бесполезным артефактом в мире, где не было ни отчаяния, ни усталости.

Когда она осталась одна на берегу тихой реки, глядя на своё идеальное отражение в идеальной воде, к ней пришла мысль, ясная и холодная, как та самая речная вода:

«Я пришла в Рай. Но та, кем я была – медсестрой Вероникой, – здесь мне не нужна. Кто же я теперь?»

Над водой пролетела птица из чистого света. Она пела, и её песня была прекрасна. Но в ней не было ни трели соловья, ни карканья вороны. Она была просто… красивой.

Вероника закрыла глаза (привычный жест, от которого здесь не было пользы) и впервые за вечность почувствовала тихую, смутную грусть по чему-то несовершенному, шершавому, живому. По больничному коридору в три часа ночи. По скрипу несмазанной каталкой. По горьковатому запаху лекарств и надежды.

Она была в Раю. Но часть её души, самая главная часть, тосковала по миру, где её любовь была не украшением, а необходимостью.

Глава 8. Рай. Палитра Марка

Если Вероника попала в Сад, то Марк материализовался в самом сердце Гипергалереи.

Он стоял на бесконечном, отполированном до зеркального блеска полу, который отражал своды, уходящие ввысь дальше, чем хватал взгляд. Эти своды были не из камня, а из сгущённого, переливающегося света. От них исходило ровное, идеальное освещение, не отбрасывающее теней.

И вокруг – полотна. Они висели в воздухе, парили, медленно вращались, меняли свои очертания. Одни были гигантскими, другие – размером с ладонь. Здесь была «Мона Лиза», написанная такими чистыми, живыми красками, что она, казалось, вот-вот вздохнёт. Рядом с ней абстрактная композиция Кандинского, которая не просто висела на стене, а пульсировала, испуская тихие, гармоничные звуки. Дальше – фрески Микеланджело, сияющие так, будто их только что омыл дождь. И всё это – одновременно, в идеальном визуальном порядке, не создававшем ни малейшего ощущения тесноты или хаоса.

Марк замер. Его сущность, всегда жаждавшая красоты, дрогнула от восторга. Это было больше, чем он мог себе представить. Это был концентрированный экстракт всего прекрасного, что когда-либо было создано рукой (или духом) разумного существа.

– Добро пожаловать, брат.

Рядом возникло существо, похожее на ожившую статую Аполлона, но с глазами цвета тёплого янтаря. Оно излучало спокойную уверенность.

– Я – Хранитель Галереи. Или Наставник. Это место – для таких, как ты. Для тех, кто искал гармонию и красоту.

– Это… невероятно, – прошептал Марк. Его внутренний взгляд метался от шедевра к шедевру, пытаясь впитать всё сразу.

– Всё здесь – твоё для изучения. Ты можешь не просто смотреть. Ты можешь войти внутрь.

Наставник лёгким движением указал на ближайшее полотно – это был «Звёздная ночь» Ван Гога. И Марк… шагнул в него.

Он оказался в той самой ночи. Вихри синего и золотого вращались вокруг него, звёзды пульсировали тёплым светом, кипарисы тянулись к небу живыми, тёмными языками пламени. Он чувствовал ветер – тот самый, горячий, южный ветер, что дул в Сан-Реми. Он чувствовал безумие и восторг, из которых родилась эта картина. Но это было контролируемое безумие. Очищенное от боли, от отчаяния, от одиночества гения. Здесь осталась только чистая, прекрасная эмоция.

Марк вышел из картины, потрясённый. Он нырнул в следующую – в водоворот красных линий Ротко, где цвет был не просто цветом, а целой вселенной чувства. Потом в прозрачную акварель Дюрера, где каждая травинка была выписана с божественной точностью.

Он мог творить сам. Стоило ему подумать о холсте – и идеально загрунтованная поверхность возникала перед ним. Он желал краски – и целая радуга оттенков, которых не было даже в самом смелом спектре, появлялась у его ног в виде сияющих озёр. Он махнул рукой – и на холсте возникал идеальный пейзаж, лучше любого, что он писал при жизни.

И в этом была ловушка.

Первые «века» (или мгновения – время здесь тоже было идеальным и потому неощутимым) Марк провёл в экстазе. Он изучал, копировал, создавал. Его новые работы были безупречны. Композиция, цвет, эмоциональный посыл – всё соответствовало высшим канонам гармонии.

Но постепенно его начал грызть червь сомнения.

Однажды он попытался написать портрет. Он представил лицо своей матери – уставшее, доброе, с морщинками у глаз от постоянной заботы. На холсте возник образ прекрасной, вечно молодой женщины с безмятежной улыбкой. Это было красиво. Но это была не его мама.

Он попробовал изобразить боль. Отчаяние, которое он чувствовал в те периоды, когда не мог творить. На холсте возникла потрясающая драматическая композиция в тёмных тонах, которая вызывала чувство возвышенной, благородной скорби. Но это не было тем рвущим душу, грязным, животным отчаянием, которое заставляло его биться головой о стену мастерской.