НЕпокорная степь

Предисловие

На большой земле, прозванной красивым названием – Услада Необъятная, раскинулись множества государств и народов, живущих по чести и совести в гармонии и мире с матушкой природой и меж собой. Среди многочисленных величавых и обширных белокаменных царств, что друг от друга разделялись реками и морскими протоками, оберегаемые ими же, в лоне непроходимых лесов, отдельно от остальных государств, расположилась немногочисленная народность – ридняне, живущие на земле своих предков, истоки основания которых уходили в глубь истории и происходили от Белых богов. А звалось это маленькое, но чудное государство Ридною, что на языке риднян обозначало “родная земля” или “земля рода”.

Этот забавный и трудолюбивый белокожий народец, свободный от всякого властителя, не подчинялся никому из государей соседних стран и о царях и их боярах слыхивал лишь в песнях, да сказаниях старцев. В отличии от остальных жителей Услады Необъятной, в богов-идолов не веровали. Поклонялись ридняне лишь природе: Земле-матушке, да отцу-Красно-Солнышко и жили, согласно вере своей: на заре просыпались для трудового дня, а с закатом устраивали гуляния: хороводы водили под свирели и бубенцы, песни горланили, да на гуслях бренчали, а уж после веселья ложились спать с благодарением за прожитый день. Люди эти добрые никому никогда зла не делали, если не считать, что любили сплетнями делиться, и то только от скуки, а не со зла, ведь новости большой земли к ним редко доходили, а развлекать себя надо было чем-то. В общем-то ридняне – честной народ был, незлопамятный и тем более не воинственный, всяким склокам и панибратству предпочитали мир и гармонию. Промышляли они лишь земледелием, разведением скота и охотились в густых лесах, кроны деревьев которых были так высоки и обширны, что закрывали собой все небо, создавая тень в чаще лесов. На охоте или рыбалке, больше нужного не брали и к любой твари земной относились со всем уважением, почитая каждую жизнь, как свою собственную.

За праведность бытия природа их одаривала изобилием, и никто из них нужды ни в чем не знал и были они равны меж собой и не было среди них ни зла, ни зависти.

Собственно говоря, в этой истории речь пойдет о риднянах, точнее сказать об одной представительнице этого славного и честного народа, чей характер выделялся из общей толпы и чей норов изменил новый незнакомый мир, искоренив из него жестокость и мрачность, дабы привнести в него свет, справедливость и счастье…

1

От базарной площади, что расстилалась под открытым солнцем уходящего лета, на чистом поле между трех деревень: Тютева, Кетны и Чагры, раздавался гул, как от пчелиного улья. Этот гам разносился по всей округе до самых лесных просек, за которыми, по всем сторонам света и стояли эти самые деревеньки, год основания которых уже никто и припомнить не мог. Если, огибая леса, ехать по проселочным дорогам к невозделанной целине, можно было за версту услыхать этот разноперый шум, оповещающий жителей деревень о ярморочном дне и зазывающий всякого, кому было что предложить или охочего человека до веселья и праздности. По мере приближения к торговому стану, звуки становились все громче и приобретали индивидуальность, что можно было распознать их характер, отделяющий их от основной, гудящей на всю округу, какофонии.

Тут, в деревенском торжке, от каждой лавки доносились: звон бубенцов, треньканье гуслей, свист свирелей и улюлюканье дудок, цокот лошкарей, смех, радостные детские возгласы, сплетни, и спор слегка подпивших мужиков, да у лавок, бабские склоки за цветастый платок, в который уцепились обе, не собираясь уступать друг другу. Ко всему этому энергичному гвалту, присоединялись и голоса животных, выставленных на продажу, что не смолкали ни на минуту. Мычание коров, гогот гусей, ржание лошадей, блеяние ягнят и хрюканье свиней разбавляли собой складные поговорки искусных зазывал, расхваливающих свой товар и перекрикивали глашатых, что срывая свои голоса, пытались превзойти общий звуковой фон своими объявлениями. А в центре оглушительного ярморочного гомона, крик петухов и разлетающиеся в разные стороны разноцветные перья, приманивали зевак, желавших поглазеть на петушиные бои и, заработать на дурняк парочку медяков.

В этом хаосе шума и пестроты товаров, смешавшиеся с запахами леса, скошенного сена с пашень, парующей сдобы, различных фруктов и чесночных колбас, распугав птиц и всякое мелкое зверье, затесались и трое членов семейства одной из тех деревень, что проживали вблизи ярморочного перекрестия в деревне Тютева. Этими тремя были отец – плотник Никифор Радомирович, мать – Аксинья Мистиславна и их старшая дочь – Христя, свадьба которой и стала причиной приезда на ярмарку с целью отовариться к случаю. И, пока отец, разместившись у самого людного края, продавал свои изделия, мать с дочерью шныряли по торговым рядам, закупаясь всякими продуктами к застолью и вещами к свадебке.

Каждую седмицу, в течении двух месяцев, эти трое наведывались на рынок, дабы принарядить невесту, но излишне привередливой виновнице торжества все было не по вкусу, поэтому, сегодняшний день стал крайним перед свадьбой, чтобы купить уже хоть что-нибудь подходящее, иначе невесте грозило бы выходить замуж в одной лишь сорочке, ведь это было единственным убранством из всего списка наряда, что пришлось девице по душе.

Глава семейства Вятко – Никифор, был высоким светловолосым мужчиной с удивительными глазами, цвета светлой морской волны и обладал веселым покладистым характером. Носил он густую русую бороду по грудь и славился своей могучей фигурой, под стать богатырской. Привлекательный с виду мужчина был плотником и своими золотыми руками умел мастерить буквально все: от шедевров резной мебели, достойной боярских хором, до детских безделиц: свистулек и дудок в виде животных и птиц, да игрушечек разных. Славились его шедевры по всей округе и даже за ее пределами, а имя Никифора Вятко каждая собака знала, а каждый люд в Риднах желал приобрести себе в дом что-либо от искусного мастера.

Частенько плотник приезжал на базар в ярморочные дни, дабы продать свои творения и побаловать сластями да подарками свою обожаемую семью: жену и двух дочерей, в коих души своей не чаял. Но сегодняшний день, был особый случай, заставивший его в двое усердней зазывать покупателей и в двое громче выкрикивать свои кричалочки-зазывалочки.

– Не проходите люди мимо, я к вам точно без интима! Предлагаю вам на взгляд свой товар на всякий лад! Хошь, вот ложки расписные, вот кадушки вырезные, и для молодых кровать, чтоб удобней почивать! Люльки для детишек малых, табуреты – для усталых, для старушек есть клюка, чтобы куздить мужика! А для умницы-хозяйки у меня товар и байки! – Выкрикивал весело Никифор, заглядевшись на проходящую мимо дородную бабу, размеренно идущую под руку со своим пузатым мужем, поправляющим длинные густые усы, желтоватые из-за частого курения махорки. В отличии от самого торгаша, что был одет достаточно скромно, но опрятно, пышнотелые супруги, явно прибывшие на ярмарку из далека, поскольку не являлись жителями ни одной из соседних деревень, выделялись из общей толпы своей надменностью, тучностью фигур и обособленностью от остальных жителей. Выглядели они чрезвычайно напыщенно и держали свои носы высоко по ветру, разглядывали торговые прилавки прищуренным взглядом и с неприкрытым недовольством обсуждали товары, находя в них изъяны. Наряжены они были довольно богато, но, судя по выцветшим краскам в их одежде, далеко не в новое: на бабе – вышивной белый хлопковый сарафан с оборками, подвязанный широким красным поясом со стеклярусом, а на голове модный повойник в цвет пояса, супруг ее был в белой косоворотке из тончайшего льна, в серых шароварах из крапивы и в шапочке-тафье, прикрывающей его лысину.

В прохожих плотник узрел потенциальных покупателей и это его подначило улыбнуться еще шире обычного.

Парочка напыщенных прохожих, прогуливались неспешно и без интереса разглядывали товар, когда очередь подошла и до выставленных на траве изделий Никифора, что располагались с краю торгового ряда. Задрав свои носы еще выше, низкорослая чета сверкнули жадно глазами и стали перешептываться друг с другом.

По их физиономиям можно было понять, что плотницкое искусство Никифора им не приглянулось, но сам хозяин товара знал, что это они только пытаются создать такую видимость, чтобы сбить с него цену, ведь к красоте и качеству его изделий было не придраться, не зря же славился он мастерством своим по всей Ридне. Таких кудесников, досужих к торгу глава семейства Вятко выкупал на раз-два и еще больше распалялся. В нем просыпался некий азарт и Никифор из кожи вон лез, чтобы продать таким надутым гусям по-больше из своих изделий или по двойной цене, благо харизма и внешняя притягательность мужчины, на ряду с его веселым и склонным к юмору характером, содействовали ему в этом.

Никифор набрал по-больше воздуха в легкие и, растянув улыбку до ушей на выдохе, продолжил свою зазывалочку:

– И пока мужик ваш пьет и любви вам не дает, я готов его сменить и во всем вам угодить! – Еще громче крикнул продавец, потряхивая своей крученной бородой, внимательно наблюдая своими прищуренными улыбающимися глазами на реакцию замужней бабенки, что приехали из далека специально для покупки его деревяных изделий.

Дородная риднянка оживилась и на ее вздутых щеках появился румянец. Она что-то буркнула мужу и тот остановился у кадушки, в которой лежали деревянные поварешки, разделочные доски, скалки и разные столовые приборы из дерева, расписанные цветами и покрытые лаком.

Надутый женатик пошевелил усами и заговорил с ремесленником:

– Ну чего ты мелешь? Так тебе не продать ни единой своей дранной ложки, если будешь так с покупателями балакать. Ишь чудак! – Усмехнулся пузан, глядя при этом на свою, такую же пышную даму, что в точности была под стать ему. – Решил с чужими бабами заигрывать? Своими брехнями ты только оплеух соберешь на базаре, а не гроши. – Поучал риднянец, что по возрасту был лишь на пяток лет старше Никифора, но на вид – все десять.

Приземистый мужик на коротких ножках хохотнул своему остроумию, от чего его круглое пузо затряслось, а сам он напомнил искусному ремесленнику гарбуз, что вымахал на его грядке в прошлом году, и это был самый крупный овощ, пришедший Вятко старшему на ум, когда тот глядел на потенциального покупателя.

Хозяина товара зацепила колкость напыщенного индюка, коем пред ним предстал этот мужик , и ему не пристало оставить его без ответа, поэтому он улыбнулся и снова заговорил рифмами:

– Ну брешу иль не брешу, а я вот, что вам скажу: у меня есть все для всех и товар мой ждет успех: тут и скалки, и посуда, даже расписные блюда! Подходи, интересуйся, коли хошь, так ты любуйся! Оплаты за просмотр не беру, поцелуем лишь взыму!

Гарбуз на ножках возмутился и поправив свои седоватые с желтизной усы, снова буркнул, желая блеснуть юмором перед своей супружницей:

– И чьим же поцелуем ты взымаешь? Не хочешь ли ты, плут, сказать, что тебе и мой сойдет? Ты хоть думай, шо балакаешь, а то какой-нибудь ревнивец тебя пришибет!

Никифор тоже в долгу не остался:

– Ну-у-у-у, – протянул оппонент задорно, – еще не нашелся тот умелец, что рискнул бы со мною тягаться, а вот местные девки не жалуются на мои услуги, наоборот, отбоя нет от покупательниц. А что на счет поцелуя, отвечу вам так: на что мне с мужиками то цацкаться? Не-е-е, с усатых дядек поцелуй не требуется, а вот красны-девицы твоей, как раз сгодится. – Сказал он и, подмигнув пышногрудой, обратился уже к ней. – Ну, что красавица, давай оплату, – пролепетал он, подставляя щеку и указывая на ямочку указательным пальцем, – и может подарок сделаю по блату. Выбирай товар любой, а я порадую суммóй!

Баба, залившись краской, стала растерянно поправлять волосы на голове, позабыв, что они скрыты под расшитым узорами красным повойником, а вот мужинек ее шутку не оценил и, увидав, как его благоверная оживилась, сам стал похож на наливное красное яблочко, но только от злости.

Усы пузана так и заходили на его лице от возмущения. Он, пронзив своим испепеляющим взглядом, резко отдернул руку неверной супруги от своего локтя и затарахтел, словно старый тетерев, привлекая к себе лишнее внимание, охочих до новых сплетен, которых нашлось не мало:

– Я не снесу такого оскорбления к себе от какого-то низкосортного торгаша! Чтоб ты меня… да еще в присутствии моей жены… да с моей женой!? – Начал было мужик, стискивая кулаки и брызжа слюной из-под усов.

Никифор, видя как все больше зевак собирается, быстро его успокоил:

– Тихо, тихо, ты, дядь! – Весело улыбаясь, вымолвил плотник, успокаивая недовольного покупателя. – Так это жена твоя? Я-то думал дочка! Но раз так, то принимай мои поздравления, что женился на такой красотке, видимо, дядь, ты еще тот ловкач! – Хитро польстил ему торговец своих изделий, по-доброму журя его указательным пальцем. – Коль так, то поцелуев не принимаю от замужних. Я своим принципам не изменяю! – Твердо закончил он.

Уверенный в себе Никифор знал, что лесть – лучшее снадобье для таких хвастунов, как этот надутый индюк и не прогадал. Усатый, услышав, что его похвалили, сравнив с дамским угодником, да еще и жену красоткой назвали, расплылся лицом в блаженной улыбке, а вот жена его расстроилась, что не видать ей теперь поцелуя от знаменитого красавца-плотника.Толпа, что в ожидании причины для новых сплетен, окружила пятачок мастера, тоже растворилась, потому как в этой ситуации не нашла для себя ничего ординарного, когда рассчитывала поглядеть на драку.

Теперь же, прибывая в добром расположении духа, мужик был готов взглянуть на товар, который в сложившейся ситуации выглядел более привлекательным в его глазах.

Ремесленных дел мастер же, пустив пыль в глаза своей лестью и прибаутками, что исторгал из себя так же ловко, как и мастерски обходился с деревом, нагрузил покупателя и его жену половиной своих изделий, красноречиво описывая, как каждая вещь необходима им в быту и, дополняя все это юмористической репризой. На радостной ноте, распрощавшись с парочкой, он принялся ловко перекидывать медяки и чеканные серебрушки, радуясь своей удачной выручке и представляя, как счастливы будут его обожаемая женушка и дочурка, увидь они такой крупный улов, что пришелся как никогда к стати.

Пока глава семейства ликовал своей нежданной добыче, его супруга на пару с дочерью битый час блуждали по ярмарке в поисках “того самого” наряда для невесты, но “то самое ”, что-то никак не попадалось.

Жена Никифора Аксинья отличалась от своего привлекательного и веселого мужа. Ее сухое лицо с острыми очертаниями было обыкновенным, в нем не было ничего такого примечательного, за что ее можно было причислить к красавицам, скорее она походила на мышь своей серостью и простотой. Фигурой она была худощава и предпочитала в одежде темные тона, из-за чего казалась хмурой и неприветливой, но сердцем она была чиста и для всех открыта. Хоть женщина и не обладала природным магнетизмом и талантами, как у ее супруга, зато, в работе ей не было равных и все в деревне Тютева знали, что более хозяйственной бабы не сыскать, и, вдруг что, обращались к ней за советом или помощью по хозяйству, всегда она помогала и никому не отказывала. Соседи ее любили, но часто высказывались по поводу ее настроения, мол, если б она хоть иногда улыбалась, то было бы куда лучше, а так ее привычное изможденное лицо всем напоминало простоквашу. А вот с незнакомыми людьми было все наоборот, завидев ее, пришлые старались обойти стороной, уж больно впечатление она на них оказывала отрицательное из-за своих бровей, что нахмурившись, создавали видимость притязательности с некими угрожающими нотками. Малые дети и вовсе принимались рыдать в присутствии Аксиньи.

Сама жена Никифора по этому поводу не особо печалилась , а даже радовалась в душе тому, что ее оставляют в покое и зовут только по делу, да и улыбаться насильно она не любила, считала это полным лицемерием и всегда, когда здоровалась с соседями, думала про себя: “ну как люди могут улыбаться, когда у самих на душе кошки скребут?”

Третья и самая главная участница ярморочной вылазки была их старшая дочь Кристина, которую близкие звали на старый манер “Христя”. Девице вот-вот стукнуло девятнадцать и она, являлась первой красавицей во всех близ лежащих деревнях, готовилась к скорому замужеству с нетерпением и трепетом, присущим всем молодкам и юношам, которые впервые в своей жизни стояли на пороге грандиозного события, что случалось только раз в жизни.

А поскольку, юная паночка была чрезвычайно избирательна к своему свадебному наряду и не хотела ударить в грязь лицом перед подружками, а особенно перед своим женихом, то тщательно присматривалась к убранству, выставленному на лавках. К сожалению, за долгие часы поиска не было того, что зацепилось бы за ее ястребиный взгляд. Вся продаваемая одежда была скромнее, чем рассчитывала девица и подходило разве что для повседневного ношения, а ей хотелось, чтоб ее свадебный гардероб блестел от бисера и стекляруса, чтобы ее по сиянию можно было за сто верст увидать и, чтоб званные гости ослепли от такого сполоха бликов и зайчики потом весь месяц у них в глазах бегали, как бывает от вспышки молнии, когда на нее в упор смотришь. Но, кажется, мать не разделяла рвения дочери поразить гостей экстравагантностью свадебного наряда и уговаривала дочь остановиться на том убранстве, что по ее вкусу выглядело скромнее, ведь женщина считала, что скромность свадебного наряда невесты только подчеркивает ее целомудрие и кротость.

Эх, не знала мать, что кротость и Христя – это вообще две несовместимые вместе вещи. Ее – то можно было понять, ведь, для каждой матери ее дитя – самое лучшее, тем более, что постоянно занятая работой на хоздворе женщина на многие недостатки в характере дочери закрывала глаза, так как не могла уделять должного внимания своим детям, поскольку больная скотина для нее была в приоритете.

Вот и сейчас, помогая дочери со свадебной суетой, ее голова была забита суетой мирского характера, и женщина переживала о не доенной корове, двух свиньях, гусях, курах, и о том, как животные переносят ее отсутствие.

– Христя, давай уже поторапливайся, – подгоняла Аксинья свою нерадивую дочь, которая четверть часа крутилась у лавки с разноцветными атласными лентами и, прищурив один глаз, выбирала подходящую. – Нам еще свадебный венок связать надо и много всего подготовить к свадьбе: овощей отворить, тесто замесить, каравай испечь, в доме вымести, курей зарубить, колбас наделать.... – Ответственная хозяйка список могла продолжать до бесконечности, к тому же ей было так жаль тратить свое время на праздный поход по лавкам, когда дома столько работы, что она осеклась и принялась бранить свое дитяти. – Ты все ленточки полдня разглядываешь! А бери уже какие-нибудь, да быстрей домой поехали. Оксанка, наверное, уже заждалась нас, да и худоба не кормлена… – Сетовала зрелая долговязая женщина в темном платке, за которым прятала сизую из-за седины голову.

Аксинья от беспомощности и негодования похлопывала руками по бедрам, выказывая свое недовольство, но дочь эгоистично продолжала игнорировать матушку и ее слова, предпочитая заниматься подбором лент, ведь для нее это было делом первой важности на фоне обыденной мирской суеты.

Круглолицая девица с лучезарной белозубой улыбкой и необыкновенно ярко-голубыми с зеленцой глазами, и ямочками на щеках, обернулась к матери, состроив грозное лицо. Откинув свою толстую, светло-русую косу, длинной пониже колена, чтобы та ей не мешала, расставила руки чуть ниже своей точенной талии, обвязанной красным фартуком, фыркнула на мать:

– Ой, да купим Оксане вязанку бубликов за то, что на хозяйстве осталась. Делов-то! Чего так о ней печешься? Тут твоя старшая дочь к важному событию готовится, а ты все «Оксанка – то…», да «Оксанка – сё…». Тьфу! – Сплюнула девица наземь, выказывая свою злость по поводу того, что ее торопят там, где, на ее взгляд, нельзя спешить.

Христя вновь вернулась к примерке и, горделиво вздернув свой курносый нос, улыбнулась своему прелестному румянощекому отражению в железном блюде, что висело на прилавке, дабы деревенские модницы могли полюбоваться обновкой.

Отражение на металлической поверхности заворожило смотрящую: так прекрасна она была, юна, утончена и хороша собой, что сама от себя не могла и глаз отвести.

И куда уж там отводить, коль ее, поистине удивительные, чарующие и сверкающие счастьем глаза с некой хитрицой, из-за вздернутых уголков очей, были окаймлены такими длинными и густыми ресницами, что ни одна царевна очами своими с ней сравнится не могла, а темно-русые брови, словно лебединое крыло изогнулись над ее колдовскими глазищами, еще сильнее подчеркивая их красоту и необычный апатитовый цвет. А маленькие пышные губки у молодушки были, как нераспустившийся розовый бутон, что так же, как и лепестки розы, перламутром переливались на солнце, цепляя к себе взгляды юношей. Длинная шея, прямая осанка и утянутая тонкая талия, подчеркивающая ее круглые бедра, делали ее движения и походку такими изящными, что ее можно было с барынями из высшего общества вровень ставить. Но не только это ее делало схожей с обладательницами усладенских голубых кровей, но еще ее бледная кожа, не тронутая загаром, была так бархатиста и нежна, что румянец с ее щечек не сходил даже, когда девушка спала. Про таких обычно говорят «кровь с молоком» и это как раз идеально подходило для описании Христи, в прочем, о ней так и шептались деревенские, говоря ей в след «а девка-то загляденье!», а мужики и парубки так и вовсе оборачивались, провожая ее взглядами, за что их ревнивые женки за чубы их оттаскивали.

Аксинья – жена Никифора гордилась своей красавицей дочерью, но часто бранила ее за лень и свободный норов, хотя совладать с ней не могла и чаще всего прогибалась под желания своего избалованного первенца.

– Ой, как свяжешься с тобой, так и до ночи не справишься! Делов столько, а ты от лавки к лавке скачешь, как козочка, все перед зеркалом кружишься! – Журила мать, изнывая от нетерпения и хваталась за голову.

– Не торопи меня, мамка, я ж не просто так ленты выбираю, а для свадебного венка. – Отвечала с нервами юная красавица, примеряя разноцветные атласные ленточки к своим медового цвета волосам. – Ты мне лучше скажи, какая краше: розовая, голубая, али эта – зеленая? – прикладывала она их к косе и нетерпеливо ждала вердикта матери, о чем говорили ее высоко вздернутые брови.

Женщина, чья жиденькая коса мышиного цвета выбивалась из-под темного платка, нервничала, но ничего возразить старшей дочери не могла, ведь правда была на ее стороне и такое великое событие, как замужество требовало тщательной подготовки, особенно если дочь была знаменита во всех близ лежащих деревнях, т.к. считалась эталоном девичьей красы, и такой во всей Усладе Необъятной изредка встретить можно.

– Да бери ты уже любую, да поехали скорее домой! Сил моих нет на тебя! Весь базар по незнамо-какому кругу ходим, а ты не можешь и единой ленточки выбрать! – Вздыхала уставшая женщина, в нервах раз за разом поправляя свою юбку и теребя край безрукавки. – Быстрей давай, а то наши кони от жажды быстрее сдохнут, чем ты покупками обзаведешься.

В разговор двух женщин вмешался старый пан, чью густую русую бороду слегка задела седина и чьи глаза были так же по лисьи вздернуты, но вот цвет их с годами потускнел. Он, как раз управился с продажами, всучив оставшиеся изделия купцу разношерстного товара и, присвистывая и кланяясь базарным кумушкам, в одухотворенном настроении отправился по торговым рядам на поиски своего семейства, чтобы похвастаться удвоенной выручкой и за одно утащить дочь, пока та не обанкротила семью, скупая все, что ей вздумается.

Найдя их среди толпы, Никифор приблизился к ним незамеченным и слышал все, о чем спорили его дамы.

– Не ругай ее, мать, наша Хрыстя на своей свадьбе хочет всех девок в деревне затмить. Что ж в этом худого? Со всех улиц обещались прийти на свадьбу, чтобы на нашу красу поглядеть. – Ухмыльнулся мужик, чем напугал свою женушку.

Женщина от неожиданного к ней обращения встрепенулась, как квочка на насесте и, с серьезным лицом, стукнула мужа по плечу.

– Чего ж так подкрадываться? – Буркнула она и принялась вымещать свою раздраженность на муже, чей радостный вид ее еще больше раздражал, учитывая сложившуюся ситуацию. – А ты чего, как конь, зубы скалишь? Не уж-то справился с делами?

– Еще как! Вон, погляди как много выручил? Одному обалдую почти весь свой товар впихнул по завышенной цене. – С хвастовством сказал глава семейства Вятко и выудил из кармана полнехонький мешочек, в котором от натуги монеты с трудом звенели.

Глаза Аксиньи так и блеснули огоньком, синхронно с появившейся улыбкой, но тут же ее мгновенно озарившееся лицо вновь набросило на себя постную маску с некими тревожными чертами.