Огненные стрижи. Книга 1
Я взглянул на его бороду — спутанную, в комьях грязи. Он повёл головой, разминая шею, и в просвете мелькнуло клеймо: гномьи руны, вплетённые в шрам. Знак собственности. Точно как у тех, кого мы находили в разорённых шахтах…
— Зачем дёрнулся? — вместо ответа спросил я, вспоминая его недавнюю выходку. Бедолага сжал кулаки. Его лицо исказилось, будто под кожей зашевелились черви.
— Язык гномов… — Он невольно коснулся шеи, будто проверяя, цела ли кожа на месте клейма.
— Меня… продали им. — Жесты складывались рвано, как клочья дыма. — Два месяца… в основном в пути… Затем сбыли сюда.
Миска задрожала в его руках. Я кивнул — слишком хорошо понимал. Освобождение Амар - Зула… Великая цель Империи. А на деле — те же клейма, те же цепи.
— Зверюга как-то связан с гномами? — Бедолага резко перевёл взгляд на туннель, где скрылся Кек.
— Он их выкормыш, — я фыркнул, с силой сжимая пустую миску. Дерево затрещало. — Кичится этим, будто гномья милость делает его богом.
Где-то в глубине штольни заскрежетал металл. Мы оба замолчали, прислушиваясь. Влажный воздух внезапно показался гуще.
— А ты? — Бедолага жестом указал на мои руки, покрытые шрамами от оков. — Почему не сбежишь?
— Вопрос — пустой, — я показал два простых жеста, подчёркивающих риторичность вопроса Бедолаги.
Тот понял и широко улыбнулся своей дурацкой, и неуместной в этих стенах, улыбкой.
— За работу, вымяски!
Бедолага медленно встал и обхватил твёрдой рукой кирку. Я с удивлением наблюдал, как он, почти ровной походкой, брёл к одной из необработанных мифриловых жил.
«Правильно, кирка!» — с удовлетворением подумал я. — «Значит, будешь жить!»
Поначалу Одиннадцатый работал плохо. Я искоса наблюдал за его действиями и мысленно чертыхался каждый раз, когда он путал обсидиан с железом. Тогда я привлекал его внимание жестами и на своём примере показывал «как надо». Он, на удивление, быстро учился и к четвёртой пятиминутке уже добыл свой первый мифриловый камень. Единственный случай на моей памяти, который заставил меня даже улыбнуться.
На пятиминутках мы общались, используя жесты…
— Я так понял, ты ввязался в какую-то игру с Кеком и Зверюгой? — спросил меня Бедолага.
— Да, и ты в ней пешка.
— Говоришь так, будто ты ферзь!
— Обучен игре в шахматы? — спросил я, оценивающе глядя на Одиннадцатого.
— Немного… — уклончиво ответил он.
Я подобрал острый камешек и начертил на полу шахматную доску. Затем нашёл ещё три и разложил их на поле.
— Вот это ты, — я указал на камешек, что лежал на квадрате «C-2». — Это я, стою на «B-3». Пока что тоже пешка.
Указав на камень побольше, сообщил, что это Кек — офицер.
— Слон? — уточнил Бедолага.
Я кивнул, размышляя на тему обозначений шахматных фигур. Парень был не из имперцев. Никто в империи не называет офицера слоном.
Кек стоял на несколько клеток позади, и его удар приходился в аккурат на то место, где стоял Бедолага.
— А это Зверюга — король!
Камень лежал в самом конце шахматной доски в квадрате «B-8».
— Мне осталось сделать два хода — и стану ферзём.
— А меня ты решил не убирать с поля, иначе тебя уберёт Кек.
— Верно!
— Но король-то твой, получается.
— Это он так думает…
Я сделал два хода своей фигурой, став ферзём. Третьим — отправил её на Зверюгу, выкинув того с поля.
— Выглядит красиво, хоть и не по правилам, — Бедолага ухмыльнулся.
— Правила устанавливают надзиратели, а мы их нарушаем. Наше с тобой общение уже вне правил.
— А как ты намереваешься нарушить это правило? — он указал на короля, валяющегося вне шахматного поля.
«Ишь ты — любопытный! Шишь тебе, Бедолага! Слишком мутный ты парень для откровений», — подумал я одно, но жестами объяснил другое:
— Помогая тебе, я саботировал игру. В начале — для Кека, в конце (когда тебя обнаружат целёхоньким, да ещё и с выработкой нормы) — для Зверюги. Это сигнал для последнего. Со мной нужно кончать! Но сделать это можно только по правилам, которые устанавливают ублюдки посерьёзнее надзирателей и стражи. Я, знаешь ли, в особом списке этих угнетателей.
Бедолага соорудил весьма редкий в обиходе рабов жест:
— Сломка!
Я весьма удивился, хоть и не подал виду. Но Бедолага, почувствовав, что «взболтнул» лишнего, поспешил объясниться:
— Так меня назвал Тринадцатый, после четвёртого дня моего заключения. Он указал на тебя, потом изобразил этот жест и перевёл его на меня. Ты тогда, помню, помотал головой и изобразил что-то вроде креста. Смерть, надо полагать.
Тринадцатый… Оторвать бы руки этому болтливому идиоту, да боюсь — не успею...
Да, такое было. Бедолага тогда был без сознания после очередной Зверюгиной взбучки. Притворялся, шельмец!
— Не смерть, а «закрой свой болтливый рот!» — вот что я показал тогда Тринадцатому.
Но Бедолага вновь ухмыльнулся, прекрасно понимая, что в том диалоге я записал его в смертники. Мне же было не до смеха.
— Будь аккуратен с такими, как я, кирка!
Я вперился в Бедолагу своим самым свирепым взглядом, на который даже тигры боялись ответить. По крайней мере, такие ходили обо мне легенды во времена моего Центурионства.
Бедолага выдержал взгляд. Не из робкого десятка. С таким молодцом я бы послужил, будь он на моей стороне, конечно. Хотя… За всё это время рабского существования я мог и растерять всю свирепость во взгляде.
— Сломки — в прошлом бунтари! А сейчас — это самые преданные рабы для своих угнетателей. Малейший косяк с твоей стороны в присутствии Сломки — донос!
— Значит, мне, равно как и Тринадцатому, повезло, что ты не Сломка!
Сломка… Я настолько вжился в роль Кирки, что практически убедил себя в обратном. Но, похоже, сегодня наступил тот день, когда пора было просыпаться.
— Что это за знак на твоей кирке? — неожиданно спросил Бедолага, указав на высеченные на рукояте имперские цифры.
Я промолчал, даже не взглянув на кирку.
— Шестнадцать, верно? Словно когтями выцарапано. — не угоманивался Одиннадцатый. — Это её предыдущий владелец?
— Кирка и есть владелец, — бросил я жестами.
На этот раз Бедолага не понял. А я не стал объяснять, боясь потревожить призраков прошлого...
— Получается, сегодня твоя последняя смена?
Я промолчал.
— Мне жаль, что ты ввязался в эту игру из-за меня.
Я промолчал.
— После тех слов о моём жаре, на построении у лежаков.
Проницательный чертяга! Если так и дальше пойдёт, может, сумеет выбраться из этого кошмара.
Смена близилась к концу. Я помогал Бедолаге переложить четыре энергетических камня со своего стеллажа на его стеллаж, осознавая, что завтра он непременно сделает свою норму сам.
По шахте пронёсся звук глухого колокола, извещающий о завершении всех работ. Времени осталось немного, прежде чем нас разлучат с Бедолагой. Возможно, навсегда.
— Смотри внимательно и не перебивай! — жестикулировал я. — Не лезь на рожон! Будь паинькой. Держись Тринадцатого. Он хоть и дурак, но не предатель. У меня есть план, который при лучшем раскладе может не только сохранить нам жизни, но и помочь выбраться. При худшем… Если в течение недели от меня не будет вестей — считайте, что мой план провалился.
Неподалёку от нашей штольни послышалось лязганье металла. В проходе появился Зверюга. Позади него стояли трое стражников с мечами наголо.
Я с вызовом смотрел на Зверюгу, лицо которого выражало злость, смешанную с любопытством. Бобовым зрением я уловил, как Бедолага напрягся, сверля меня взглядом, словно ждал команды к действию. Я слегка качнул головой, как бы говоря: «Не дёргайся».
— Взять его! — скомандовал Зверюга, указывая на меня пальцем.
Меня тут же скрутили, предварительно огрев плоской стороной меча по темечку. В голове зазвенело. Рассудок вместе со зрением помутнели. Я почувствовал, как пол уходит из-под ног, но меня тут же подхватили под руки, не давая упасть. Затем ткнули чем-то острым в районе поясницы. Я по инерции двинулся вперёд, еле передвигая ноги.
В основном коридоре шахты уже выстроились в шеренгу рудокопы. Ковыляя мимо них, я считал босые ноги в кандалах, не смея поднять головы, чтобы снова не получить отупляющий удар по голове.
Показательная и эффектная процессия! Надо отдать Зверюге должное — он знал толк в подавлении всякой воли. Когда меня сделали сломкой, многие в тайне надеялись, что я всё же не сломался и готовлю новый план побега, новый бунт… Но сейчас, провожая в последний путь самого известного бунтаря за всё время существования Имперских мифриловых копи, рабы, должно быть, испытывали крайнее отчаяние. Кто как ни я должен был сломать систему или умереть!
Но я настолько погрузился в мифоманию, что чуть не пропустил нужный момент для решительных действий. Спасибо Бедолаге. Он отрезвил меня, заставив Кирку заткнуться, и высвободил из заточения Человека.
«Не вешать нос, кирки! Я не сломаюсь до последнего вздоха! Я — Человек!»
Рабы остались далеко позади. Меня вели к единственному выходу из нижнего уровня — лифту, который вмещал в себя максимум пять человек. Ступени лифта скрипели под сапогами стражи. Я споткнулся, упал на колени, и в этот момент увидел её — едва заметную высечку на гнилом полу. Перечёркнутый треугольник, вырезанный лезвием кинжала, который я стащил у стражника в день первого побега.
Пять лет назад мы стояли здесь, прижавшись к стенке лифта: я, Сломка и трое других. Тогда символ был свежим, древесина вокруг него пахла смолой. Сейчас же трещины рассекли метку, словно шрамы.
— Готово, — прошептал тогда Сломка, дёрнув три раза за сигнальную верёвку, свисающую сверху.
— Его пальцы дрожали, но мы не заметили этого — слишком верили в план. Лифт тронулся, а я, глядя на высечку, думал, что это знак свободы. Не знал, что это клеймо предательства…
— Вставай, вымясок! — прикрикнул Зверюга.
Но мне не пришлось даже напрячься. Ублюдки подняли меня с колен и швырнули в лифт. Я впечатался лицом в стену. Зверюга ударил меня дубинкой по ногам. Я вновь упал на колени.
— Взгляд в пол! — сквозь зубы скрежетал Зверюга, опуская свою дубинку мне на голову. Я терпел, снова становясь киркой.
Лифт дёрнулся, качнулся, затем плавно и медленно начал поднимать нас наверх. Слишком медленно…
— Проход точно свободен? — спросил тогда кто-то из рабов, с кем мы делали эту безумную вылазку.
— Что за недоверие, кирка? — возмутился Сломка. — Я шкурой рисковал, чтобы усыпить стражу…
— Заткнитесь! — скомандовал я. — Лифт едет слишком быстро! Ты говорил, поднимать нас будет один стражник.
Я вперился взглядом в Сломку. Его выпученные глаза нервно бегали из стороны в сторону.
Сверху, сквозь щели в потолке лифта, показался просвет пятого уровня. Я машинально посмотрел наверх, и в этот момент Сломка резанул стоящего рядом Забоя.
— У него нож!!! — прохрипел Забой, захлёбываясь кровью.
— Доставайте меня!!! — кричал в панике Сломка, продолжая без разбора тыкать перед собой ножом.
Лифт стал подниматься ощутимо быстрее.
— Предатель! — ревел я, пытаясь дотянуться до Сломки через исполосованный труп Забоя.
Лифт начал ровняться с проёмом, когда я смог дотянуться до предателя, ломая ему кисть. Нож Сломки полетел вниз, воткнувшись остриём в пол. Я же схватил крысу за волосы и приставил свой нож к его горлу.
Лифт остановился на пятом уровне.
Один из нас был мёртв. Двое корчились на полу и молили о пощаде.
— Брось, Кирка! — скомандовал кто-то.
На нас была направлена добрая дюжина натянутых стрел.
— Ну и чёрт с вами! — рассмеялся я, впиваясь ножом в горло предателя-Сломки. Нож застрял меж шейнымх позвонков. Мне пришлось выпустить его.
Я стоял, раскинув руки, ожидая смерти. Но выстрелов так и не последовало…
— Пятый уровень, — пробормотал Зверюга.
Лифт вздрогнул, остановившись. Те же стены, облицованные деревом. Те же люстры на железных цепях со светящимися лампами.
Меня подняли с колен и снова ткнули остриём. Наша процессия зашагала по длинному и извилистому коридору. Свет от энергетических ламп был ярким, но обманчиво приятным для глаз. Если бы не кандалы, можно было бы подумать, что я иду по коридору казармы в окружении своей свиты.
Обстановка была спартанская — в воздухе чувствовался запах пота и стали, но не без толики воинской эстетики… За каждым изгибом коридора дежурили караульные в стандартной экипировке. Пластинчатый доспех, шлем. В руках копьё, на поясе гладиус — короткий меч. На стене, на уровне глаз, щит с символикой Империи — зелёный змей, пожирающий золотое солнце. При приближении караульные взмахом руки приветствовали Зверюгу и остальных стражей, кроме меня, разумеется.
Мы остановились у двери, окованной железом. Та самая дверь, ведущая в комнату допроса — царство Зверюги.
— Один за дверью, двое со мной! — скомандовал Зверюга.
Дверь открылась, исторгнув из допросной запах сырости и безнадёги. Босыми ногами я ступил на холодный каменный пол. Помещение было широким с низким потолком. Два горящих факела по обеим сторонам комнаты то и дело высвечивали зловещие контуры орудий для пыток, расставленных по всему периметру.
Мне послышался металлический звон, Взгляд зацепился за висящие цепи у левой стены. Оттуда сверкнул ясный отблеск голубых глаз… Шестнадцатый? Показалось… Я тряхнул головой, прогоняя кошмарные воспоминания.
В конце помещения стоял массивный дубовый стол, за которым стояло обитое бархатом кресло — трон для царственной особы, не иначе. По правую руку от «трона» — камин с догорающими углями.
— Чёртов идиот! — картаво выругался Зверюга. — Я же сказал поддерживать огонь!
Зверюга выудил из тёмного угла несколько поленьев и закинул их в камин. Тот огрызнулся искрами, обвивая поленья, словно змей. Раздался мерный треск разрываемых волокон дерева.
«Треск-треск-треск…» — словно часы, отсчитывающие секунды до начала пыток.
Света в помещении прибавилось, но ненадолго. Зверюга, кряхтя, уселся в кресло, загородив собой камин. Свет от огня облепил его спину, бросая на меня могучую медвежью тень. Меня подсекли сзади. Я вновь упал на колени, полностью поглощенный тенью Зверюги.
Он начал копаться в ящиках. Раздался глухой перезвон посуды. Зверюга поставил на стол глиняный сосуд с рельефом виноградной грозди, из узкого горлышка которого торчала затычка из дубовой коры. Рядом звякнула кружка, грубая керамика которой контрастировала с изящным рельефом сосуда.
Зверюга огляделся по сторонам, словно что-то искал. Не найдя, с раздражением обратился к одному из стражников, стоящих у меня за спиной:
— Позови мальчишку!
Удаляющиеся шаги. Скрип петель. Дверь захлопнулась.
«Треск-треск-треск…» — трещали поленья на языке углей: «Пятый… Седьмой… Девятый…»
Я вдруг почувствовал кислый запах рвоты…
Пятый, Седьмой, Девятый. В этой же комнате. Только они на коленях, а я стою перед ними, точно как Зверюга, загораживая собой пламя камина, от которого веет холодом.
Вскрик Шестнадцатого. Скрежет зубов. Ему выламывают кости, выкручивают суставы, а надзиратель приказывает:
— Бей! И его муки прекратятся.
Двоих, замученных пытками, уже уволокли, остались лишь кровавые дорожки на каменном полу, сходящиеся у выхода…
К горлу подкатывает тошнота.
Снова вскрик.
— Бей, Кирка! Эти четверо не последние. А мои ребята только входят во вкус.
Мерзкий гогот угнетателей… Звук ломаемых костей… Вскрик Шестнадцатого… Пятый, Седьмой, Девятый — молят о быстрой смерти…
«Бей… Бей… Бей!»
Я не смог сдержать спазм. Желчь с кровью выплеснулась на колени Пятого. Тот вздрогнул от неожиданности.
Мерзкий смех угнетателей.
«Бей… Бей… Бей!»
Я занёс кирку над головой. Рукоять была гладкой и скользкой… Непривычно неудобной для бывалого рудокопа… Я ударил… Раз… Замах… Два… Замах… Три…
Мерзкий гогот…
Окровавленной рукой я нервно смахнул с губ горькую желчь.
— Правильно, Кирка. А теперь окажи милость…
Угнетатели расступились. Шестнадцатый висел на цепях у стены. Его широко расставленные руки и ноги были неестественно перекручены. Он сверкнул на меня ясным блеском голубых глаз, на губах появилась жалкое подобие улыбки. Храбрый парень…
Глаза защипало. К горлу вновь подкатило, но то была не желчь, а подавленный крик жалости и отчаяния.
Перед последним ударом всё стихло. Даже камин затаил дыхание.
— Центурион, — выдохнул Шестнадцатый, и это прозвучало громче любого крика. — Ближе...
— Я, словно в трансе, подался ближе и Шестнадцатый, еле слышно произнес:
— Пятая дверь... слева от... пыток... труба...
«Прости...», — прошептал я дрожащими губами.
Шаг назад... Последнее усилие воли, чтобы унять дрожь в руках... Взмах...
Я вонзил ему кирку под рёбра, разрывая обсидианом наши сердца, и упал на колени, опираясь на рукоять кровожадного инструмента. Из глубокой раны Шестнадцатого на мою голову хлынула кровь, заставляя её опускаться всё ниже и ниже… Кровавый ручей стекал с волос на пол, образуя тёмнкю лужу, которую впитывала моя мерцающая тень.
«Теперь ты часть меня…» — беззвучно шептал я, впиваясь ногтями в рукоять. Дерево крошилось под пальцами, но я давил сильнее, пока кровь не выступила из-под сломанных ногтей, смешиваясь с кровью Шестнадцатого.
X… V… I… — каждая алеющая цифра, будто рана на живом теле, жгла, как раскалённая игла.
— Правильно, Сломка! — каркнул, словно могильный ворон, Зверюга и вырвал кирку из моих безвольных рук.
Он повертел орудие, любуясь тем, как кровь стекает на лезвие.
— Смотри-ка… Шестнадцатый даже мёртвый метит своё.
Тот же мерзкий гогот...
Я сжал кулаки. Меж пальцев сочилась алая жижа — его кровь и моя. Одна на двоих. Теперь она будет сохнуть под моими ногтями, как проклятие.
«Пятый… Седьмой… Девятый…» — трещали поленья в камине.
«Треск-треск-треск…»
— Я заметил, как сжимал кулаки наяву. В груди вскипала ненависть к Зверюге. За спиной слышалось сиплое дыхание единственного стражника…
«Левша», — как я подметил ранее. — «Ножны — на бедре, справа…»
Я определил траекторию, по которой должен выстрелить прыжком, словно сорвавшаяся пружина.
Руки скованы наручниками за спиной. Длина цепи стандартная, давно мной измеренная. На моей кирке была незаметная зазубрина, по которой я ориентировался, делая на протяжении двух лет каждодневные упражнения с проворотом плечевых суставов.
Ноги напряглись от самых кончиков пальцев.
Прыжок… Стремительный и смертоносный. Моя голова, со скоростью пущенной стрелы, врезалась в подбородок стражника, выламывая ему челюсть. Пока тот, хрипя и булькая, падал, я провернул через голову закованные руки и, не теряя скорости, сместил их вправо, поворачиваясь корпусом и хватаясь за рукоять гладиуса. Стражник с пустыми ножнами гулко опрокинулся на каменный пол. Я же, с пол-оборота, резко выровнял корпус, добавляя инерции непослушным рукам. Моя хватка слабела с каждым мгновением. Я отправил меч стражника в смертельный полет в тот момент, когда пальцы начали неметь…
Короткий свист, рассекаемого лезвием воздуха, прерванный глухим «чмоком»… Зверюга коротко булькнул, будто воздух вырвался из проколотого бурдюка.
Он смотрел на меня непонимающим и слегка обиженным взглядом, словно ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку.
Изо рта багровым каскадом стекала кровь, падая на плоское лезвие гладиуса, наполовину торчащее из шеи ублюдка.
Я с удовлетворением наблюдал, как мутнеет взгляд в поросячьих глазах царя пыток и допросов. Его бархатный трон, к которому он был намертво прибит мечом, впитывал кровь, словно жаждущая губка, наливаясь цветом перезрелого яблока.
«Завораживающее зрелище!» — подумал я, когда боевая горячка начала понемногу стихать, но вместе с тем нарастала острая боль в плечевых суставах и пульсирующая мысль о скоротечности времени…
Я повернулся к лежащему на полу стражнику. Из его зияющей глотки торчали перекошенные кости нижней челюсти. Мерзавец был мёртв. Подавился собственными зубами.
Я наклонился, ощупывая немеющими руками его пояс. Пальцы окончательно перестали слушаться, коченея, словно искорёженные ветки засохшего дерева.
«Ну же! Чёрт тебя дери!» — торопил я сам себя, отчаянно теребя стражника за пояс. Под моим натиском его тело безвольно ёрзало, растирая по полу смрадную жижу, вытекающую из кишечника.
Есть! Мне удалось подцепить закоченелым пальцем кольцо, на котором сверкнул заветный ключ.
Последним усилием воли я провернул через голову руки, возвращая плечевые суставы на место, и тут же почувствовал, как по жилам начал циркулировать живительный поток, постепенно наполняя руки прежней силой. Я выждал долгую паузу, пока кровь не добралась до пальцев… Они оживали волнами, постепенно. Сначала мизинцы, словно ледяные ручейки, потом остальные. А я терпеливо ждал, успокаивая ритм сердца, выравнивая дыхание, вспоминая практики по стабилизации физического состояния, которым обучали в разведотряде Легиона…
Наконец, я вдохнул полной грудью и задержал дыхание, словно перед метким выстрелом из арбалета. Аккуратным и точным движением вскрыл замок и высвободил руки из оков. Немного размяв кисти, я наклонился к стражнику и выудил из его голенища нож. Затем, снял у входа горящий факел и швырнул его за спину Зеверюге - прямиком в камин.
Пламя в камине всколыхнулось, выплевывая искры на пропитанный кровью бархат кресла и его хозяина. Огонь чуть затих. В допросной воцарился полумрак. Казалось Зверюга просто задремал во время допроса.
Я услышал скрип петель и бесшумно скользнул в тень. Дверь распахнулась, в комнату вошли двое.
— Фу! Чем это так воняет? — брезгливо осведомился первый. Судя по голосу и худощавому телосложению — юнец лет пятнадцати.
Второй — стражник, с тычками которого я был уже знаком — промолчал. Они оба стояли и, щурясь, вглядывались в полумрак комнаты. После яркого света энергетических ламп их глаза ещё не привыкли к темноте.
— Префектус? — осторожно позвал юнец, сделав неловкий шаг в направлении тёмной и массивной фигуры у камина.
Стражник остался на месте, начиная что-то подозревать.
— Префектус? — позвал мальчишка уже с ноткой беспокойства в голосе. — Папа?!
Стражник попытался выбросить вперёд руку, чтобы остановить юношу прежде, чем тот бросится к телу отца, но не успел, смерть была у него за спиной…Движения чёткие и плавные, словно в танце…
Я перерезал стражнику горло, зажав его рот ладонью…
— Папа, что такое?! — голос юноши сорвался, увязая в жадных до крика стенах допросной. Он стоял у стола Зверюги и ещё не совсем понимал, что видит перед собой…
Тело стражника обмякло. Я позволил ему сползти на пол, предварительно высвободив из его ножен гладиус. Правой ногой подтолкнул дверь, та со скрипом захлопнулась. Я задвинул засов, запирая мышку с кошкой в ловушку.
Мальчик даже не обернулся на звуки скрипа дверных петель и скрежета засова. Его плечи сотрясались в беззвучном рыдании…
Я перешагнул через тело стражника, оказавшись на расстоянии вытянутой руки от мальчишки. Тот, что-то почувствовав, резко обернулся…
Неожиданно красивое лицо, совершенно не похожее на Зверюгино. Черты утончённые, словно вырезаны рукой мастера, но сейчас перед лицом опасности, искажённые парализующим страхом. В широких миндалевидных глазах застыла обнаженная паника. Слёзы повисли на ресницах, превратив их в хрупкие сосульки. Совсем ещё ребёнок… Его губы дрожали, пытаясь вымолвить хоть слово, но из горла вырывалось лишь прерывистое дыхание.
— Я замер на мгновение, чувствуя, как внутри что-то надломилось. Пальцы сжались, готовые к удару, но вместо этого я лишь хрипло произнёс:
— Буду ждать, если захочешь отомстить.
Затем коротким, точным движением оглушил юношу эфесом гладиуса. Его тело обмякло в моих руках. Я аккуратно уложил его на пол, стараясь не запачкать кровью отца. На мгновение задержал взгляд на его лице, невинность и красота которого поражала своей неестественностью и чуждостью среди этого ада пыток и смерти…