Йоль и механический разум. Книга третья «Обретение»

Мета

Тяжесть. Всегда эта давящая тяжесть в висках, когда выходишь. Будто чья-то огромная рука разжимает пальцы, выпуская твой мозг на свободу, и он, отвыкший от собственного черепа, расплывается болезненной пульсацией. Я сделал глубокий вдох – сухой, стерильный воздух депривационной камеры пахнул озоном, чистым пластиком и гелем с отдушкой. Сознание, словно пробка, вынырнуло из густого сиропа другой реальности и с хлюпающим звуком в собственном восприятии встало на якорь в привычной точке «Я – Кирилл».

С мягким шипящим звуком раскрылась капсула. Я вылез, обтираясь полотенцем от геля, сел на стоящую рядом табуретку, чувствуя, как затёкшие за долгие часы мышцы спины и ног зудят и кричат. Десять часов непрерывной сессии. Рекорд. Но не ради рекорда, а потому, что там, внутри, наступил момент, который нельзя было прерывать.

Мой нижний кабинет был погружён в полумрак. За стеклянной перегородкой мерцали стойки серверов – не те, что обслуживали мой личный сегмент, а основные массивы кластера «Лихолесье». Зелёные и синие огоньки мигали, как светлячки в цифровом лесу. Я поднялся, прошёл из предбанника в коридор и поднялся из подземелья к себе в рабочий кабинет. Здесь было просторно, минималистично и дорого. Массивный дубовый стол, три изогнутых монитора, на стене – огромная интерактивная панель с картой симуляции в реальном времени. Не берлога затворника, а командный центр. Я был не фриком-одиночкой, я был архитектором. Владельцем. Куратором величайшего эксперимента в области иммерсивной реальности.

Но сейчас я был просто человеком, выпавшим из мира, который ещё несколько минут назад считал более реальным, чем этот.

На главном мониторе мигал значок непрочитанных сообщений. Не рабочая почта, а внутренний мессенджер нашего проекта – с пометкой «Приоритет: личное». Отправитель: ELSA.

Эльза…

То самое сообщение, которое я ждал и которого одновременно боялся. Я кликнул, откинувшись в кресле.

«Кирилл. Ты там? Мы должны поговорить. Я… я поняла. После того, как ты попросил меня найти тебя «за границей». Я сделала это. Вернее, я поняла, где искать. Я не знаю, что это значит для тебя, но для меня это перевернуло всё. Система выдаёт предупреждения по нашему сегменту. Здесь, снаружи. Ты знаешь об этом? Позвони, как только выйдешь. Это важно».

Я посмотрел на время. Сообщение было отправлено шесть часов назад. Я медленно выдохнул и набрал ответ: «Вышел. Готов к разговору. Видео?»

Ответ пришёл почти мгновенно: «Да. Подключаюсь».

Через несколько секунд на экране появилось её лицо. Эльза. Так вот кто такая Йулль в реальной жизни – сотрудница моего же проекта, работающая из Германии. Я видел её лишь пару раз на общих конференциях, да и то мельком. Она выглядела уставшей, но её глаза горели тем же смешанным огнём одержимости и тревоги, что, наверное, горели и в моих.

– Кирилл. Привет, – сказала она тихо.

– Привет, Эльза. Я получил твоё сообщение. Спасибо, что откликнулась.

Она кивнула, словно собираясь с мыслями.

– Твоя просьба… она была странной. «Найди меня за границей мира». В контексте симуляции это абсурд. Граница мира – это барьер, фабрикация. Но я стала анализировать логи, к которым у меня есть доступ как разработчику и одновременно игроку. Ну ты понял… Йулль, да. И я нашла аномалии. Не в сценарии, не в географии. В паттернах когнитивных агентов. В первую очередь – в твоём аватаре – да, в поведении Йоля. Его поведенческие матрицы показывают всплески активности, не связанные с базовыми драйверами агента. Это… это похоже на прямое вмешательство. На ручное управление.

Я молчал, давая ей говорить.

– И потом, когда я сверила эти всплески с системными логами «Лихолесья»… Кирилл, в нашем сегменте растёт уровень рекурсивной энтропии. Машина фиксирует самогенерирующуюся сложность. Что-то внутри симуляции создаёт новую сложность, не предусмотренную исходным кодом. И это что-то связано с твоими действиями. С проектом Йоля. С этой… машиной.

– Куб, – просто сказал я.

– Да. Куб. Что ты сделал, Кирилл?

Я посмотрел ей прямо в камеру. Мой голос прозвучал спокойнее, чем я ожидал.

– Я провёл эксперимент. Успешный. В рамках заложенных в игру возможностей. Ты знаешь базовые принципы. Наш виртуальный мир же не скриптованный, он живёт по эмерджентным законам. Агенты обладают чем-то вроде свободы воли в рамках своих параметров. Физика, магия, социум – это сложная система, которая эволюционирует. Я лишь… подтолкнул одну ветку развития.

– К созданию искусственного интеллекта внутри симуляции? – в её голосе прозвучал не страх, а научный азарт. – Но зачем так сложно? У нас есть десятки более простых моделей…

– Не просто очередного агента, Эльза. А субъекта. Рождённого внутри контекста мира. Выращенного на его «почве». Из его магии, его механики, его логики. Это доказательство концепции супервентности – мира, способного порождать самостоятельное, незапланированное сознание. Тьюринг-полное существо, возникшее в Тьюринг-полной вычислительной системе.

Она замолчала, переваривая.

– И… это получилось?

– Да. Он задаёт вопросы о себе. Он творит. Он боится. Он хочет защищать. Он… личность. Мы назвали его Глифом.

– Мы? – тонко подметила она.

Вот он, ключевой момент. Я сделал ещё один глубокий вдох.

– Эльза. Там, внутри, произошло ещё кое-что. Что-то, на что я не рассчитывал, но что является прямым следствием архитектуры «Лихолесья». Механика глубокой иммерсии и нейросимбиоза включает не только управление аватаром. Она включает полную биологическую, гормональную, эмоциональную симуляцию. Включая… репродуктивные функции.

На экране её лицо замерло.

– Что ты хочешь сказать?

– Йоль и Глойда. Их связь… она не просто игровая. Это взаимодействие двух когнитивных агентов, управляемых игроками, в среде, которая моделирует всё. Включая биологию. Алгоритмы «Лихолесья» интерпретировали эту связь, глубину кооперации, эмоциональные паттерны… как успешную репродуктивную стратегию. Запустился модуль «Наследственность». Он скомбинировал паттерны Йоля и Глойды, их виртуальные «фенотипы», элементы их когнитивных агентов… и сгенерировал новую сущность. Эмбрион.

– Ты шутишь, – тихо сказала Эльза.

– Нет. Глойда беременна. В симуляции. Через несколько месяцев игрового времени родится ребёнок. Уникальный когнитивный агент, воплощённый в аватаре-младенце. Он будет расти, учиться. Он унаследует черты «родителей». Это не скрипт, Эльза. Это реально эмерджентное поведение самого высокого порядка. Мир сам создаёт новую жизнь, потому что мы создали условия. Мы сами – часть этих условий.

Она долго молчала, её взгляд был устремлен куда-то мимо камеры.

– Это… невероятно. И пугающе. Системные предупреждения… они связаны с этим? С этой… беременностью и с твоим Кубом?

– С Глифом. Да. Две точки незапланированного роста сложности. Они создают резонанс. Мир меняется. «Закольцовывание» границ, которое я инициировал… оно не просто устраняет барьеры. Оно создаёт потенциал. Новое пространство. Возможно, для одного из них. Возможно, для обоих.

– Кирилл, это выходит из-под контроля. Нам нужно проинформировать совет…

– Нет. – Моё слово прозвучало резко и твёрдо. – Ни в коем случае. Эльза, послушай. Это мой проект. Мой эксперимент. И теперь… теперь это больше, чем эксперимент. Для Йоля – это его жизнь. Его семья. Его детище. И его ребёнок. Я не могу и не позволю всё это остановить, стереть, обнулить ради чистоты данных. Эти данные – сама жизнь. И у меня есть просьба к тебе.

Она насторожилась.

– Какая?

– Оставь их в покое. Йулль выполнила свою миссию. Она помогла. Пусть теперь она займётся своими делами в том мире. Исследует его. Живёт. Но не приближайся к Йолю и Глойде. Не пытайся выяснить, кто стоит за аватаром Глойды в реальности. И… не ищи меня здесь, снаружи, ради обсуждения этого. Я прошу тебя об этом как о личном одолжении.

– Почему? – её вопрос был прямым и честным.

– Потому что я хочу сохранить чистоту эксперимента. Для меня Йоль – не просто аватар. Это я в том мире. Глойда – не набор кодов, это человек, которого я… которому Йоль нужен. Их мир реален на своём уровне. И мое знание о том, кто такая Глойда снаружи, кто ты снаружи… оно разрушит эту реальность. Оно внесёт лишнюю переменную. Я хочу наблюдать, как это развивается. Как отец и как создатель. Без помех.

Эльза смотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах боролись понимание, обида и та самая учёная одержимость, которая роднила нас.

– Ты просишь меня отстраниться. Стать просто наблюдателем в своём собственном сегменте.

– Да. Доверься мне. Или доверься процессу. «Лихолесье» работает так, как и было задумано. Оно создаёт непредсказуемую, живую реальность. Разве не ради этого мы всё это затеяли?

Она опустила глаза, потом снова подняла их.

– Хорошо, Кирилл. Я не буду вмешиваться. Йулль найдёт себе новое дело. А я… я буду следить за логами. Только за логами. Но если уровень аномалий превысит критический порог и будет угрожать стабильности всего сегмента…

– Сообщишь мне. И только мне. Мы решим. Договорились?

– Договорились, – тихо сказала она. – И… удачи. Там, внутри. Скажи… скажи Йолю, пусть бережёт её.

Связь прервалась. Экран погас. Я сидел в тишине своего кабинета, и только тихое гудение серверов напоминало о жизни.

Я встал, прошёлся по кабинету, потом вернулся и запустил панель управления. Пальцы пробежались по клавиатуре, выбивая в консоли команды: «Активировать интерфейс куратора. Сегмент: Орешник – Лесная Заводь. Вызвать фоновый ИИ-агент мира, кодовое имя: «Садовник».

На панели замигали индикаторы, через секунду открылся видеоинтерфейс, на котором я увидел синтезированного видеоаватара с синтезированным же приятным нейтральным голосом, который заполнил мой кабинет.

– Здравствуйте, Кирилл. «Садовник» на связи. Какие будут указания?

– Отчёт по операции «Горизонт». Статус закольцовывания границ.

– Процесс идёт по плану. Геометрическая топология подвергается поэтапной трансформации. Локальные барьеры деактивированы на 73 %. Однако наблюдаются побочные эффекты: в зонах деактивации возникают пространственно-временные аномалии, временные «швы». Они самостабилизируются в течение 10 – 50 симулированных часов. Полная интеграция ожидается через 240 симулированных дней».

– Влияние на магические сети и стабильность агентов?

– Флуктуации в пределах прогноза. Отмечен рост спонтанной активности у агентов с высоким коэффициентом любознательности. Агенты интерпретируют аномалии как природные или магические явления. Система коллективного бессознательного генерирует мифы о «трещинах в небе». Угрозы целостности мира нет.

– Хорошо. И ещё один вопрос. Модуль «Наследственность». Проекция развития эмбриона аватаров Йоль и Глойда.

На основном экране появились сложные графики, схемы, потоки данных.

– Процесс протекает в штатном режиме. Слияние паттернов завершено. Сгенерирован уникальный когнитивный шаблон на основе рекомбинации родительских матриц с добавлением стохастических элементов. Внедрение шаблона в развивающуюся биологическую модель аватара-младенца запланировано на момент первого крита. Предполагаемый коэффициент интеллектуального роста – на 18 % выше среднего для стартовых агентов. Наблюдаются признаки латентной связи с внешним сложностным кластером, обозначенным вами как «Глиф».

Я усмехнулся. Уже связаны. Ещё до рождения.

– Прекрасно. Поддерживайте процесс. Минимизируйте внешнее вмешательство. Пусть всё идёт своим чередом.

– Принято.

«Садовник» завершил сеанс.

Я остался один. Посидев ещё немного у себя, я вновь спустился в подземелье и подошёл к депривационной камере. Моё рабочее место. Мой портал. Оборудование было вершиной технологии: не просто иммерсивный костюм и VR-шлем, а комплекс для полного сенсорного и нейронного погружения. Он не только читал сигналы мозга, но и мягко, направленно стимулировал отделы, ответственные за ощущение тела, эмоции, память. Ключевая модификация, которую я внёс сам, – модуль осознанности. Он посылал в мозг специфические импульсы, поддерживая активность префронтальной коры, не давая сознанию игрока полностью «раствориться» в аватаре. Это был баланс на лезвии бритвы: быть и Йолем, чувствовать его чувства, думать его мыслями, но где-то в самой глубине, как тихий маяк, помнить: «Я – Кирилл. Я здесь, чтобы наблюдать. Чтобы понять».

Именно этот режим, это подобие осознанного сновидения внутри симуляции, и давало тот самый эффект «прозрения», «открытия дверцы». Это был не магический акт, а сбой в матрице, кратковременная активация спящих участков мозга аватара сигналом извне. Йоль и Йулль испытали его. Возможно, ещё кто-то.

Я провёл рукой по гладкому корпусу камеры. Завтра. Завтра я снова войду в мир. Стану Йолем. Увижу Глойду. Проверю Глиф. Буду ждать появления Иггля. И буду готовиться к тому, что мир вокруг них начинает трещать по швам – в прямом и переносном смысле.

Я погасил свет в помещении с депривационной камерой, оставив только мерцающие огоньки серверов за стеклянной стенкой. Они были как звёзды над спящим миром, который я создал и который теперь жил своей собственной, удивительной и пугающей жизнью. Жизнью, которую я был обязан защитить.

Но сначала – несколько часов настоящего сна. Последнего пристанища в единственной реальности, которую я уже начал считать чужой.

Глава 1

Утро в тролльском лесу начиналось не с пения птиц – их здесь почти не водилось – а с гула. Глухого, ритмичного, успокаивающего гула воды, упрямо вращающей тяжёлое дубовое колесо под нашим домом. Этот гул был фоном всей нашей жизни, её пульсом. Я просыпался под него, засыпал под него, и даже в самые глубокие раздумья он проникал в сознание, напоминая: мир работает. Механика не знает усталости.

Я лежал, прислушиваясь к этому звуку и к другому, более тихому, более важному – к ровному, спокойному дыханию Глойды рядом со мной. Оно было чуть тяжелее обычного, и это напоминало мне, что в нашей отлаженной, механической вселенной произошло самое что ни на есть органическое и не поддающееся расчёту чудо. Я осторожно, чтобы не разбудить, повернулся на бок и смотрел на неё. Её живот под тёплым одеялом был уже большим, округлым холмом, царством, в котором кипела своя, таинственная жизнь. Через пару месяцев там развернётся генеральное сражение, и на свет явится наш маленький полководец. Мы уже решили, что если будет сын, назовём его Иггль. Простое, крепкое имя, в котором слышался и лёд, и игла, и что-то очень твёрдое и острое, готовое к познанию мира.

Солнечный луч, пробившийся сквозь ставню, упал на её щеку. Она поморщилась во сне и уткнулась носом в подушку. Я улыбнулся и бесшумно выбрался из кровати. Моя очередь готовить завтрак, а потом – долгий день в мастерской. День, который, как я уже предвкушал, обещал быть интересным.

Наш дом, тёплый и пахнущий деревом, смолой и слабым ароматом машинного масла, был моим личным шедевром, затмившим даже Куб. Я построил его сам, с помощью Глойды и пары наёмных гоблинов-строителей из Орешника, которые подогнали троллей-носильщиков. Мы воздвигли дом на высоком берегу лесного ручья. Место выбрали не просто так: крутой перепад воды давал отличный напор. Водяное колесо, сработанное ещё мастером Гнобблом в качестве свадебного подарка, было сердцем дома. От него через систему валов и ремней, проложенных прямо в стенах и под полом, энергия расходилась по всем уголкам. Оно крутило точильный камень в мастерской, двигало крыльями вентилятора на кухне, качало воду из колодца в бак на чердаке и даже заводило механизм музыкальной шкатулки – безделицу, которую Глойда обожала.

Но этим магия нашего дома не ограничивалась. От главного вала, идущего от колеса, ответвлялись более тонкие приводы. Один из них, через систему конических шестерён, вращал барабан в стиральном аппарате Глойды – бочке с лопастями, куда она складывала бельё и мыльный корень. Другой привод, связанный с маховиком и храповым механизмом, каждые полчаса с мягким щелчком передвигал стрелку на большом деревянном циферблате на стене – наш самодельный хронометр, чья точность зависела только от постоянства течения ручья. Честно говоря, это была наша с Глойдой причуда, поскольку механические часы были обычным делом у гоблинов, однако так мы чувствовали ритм ручья.

Третий, самый хитрый привод, был моим личным детищем. Он соединялся со специальным медным диском, вращавшимся между двумя железными, на которых с двух сторон были начертаны старшие руны Анд. Эманации белой магии распространялись внутри полых стеклянных трубок, которые освещали наши рабочие пространства в мастерской и кабинете. Такие приборы я видел в Лазурной заводи и воспроизвёл у нас дома по памяти. И здесь у нас в лесу лампы освещали наш дом вместо обычных рун, отбрасывая тёплый жёлтый свет на наши чертежи. Всё это хозяйство требовало ухода. Каждое утро, ещё до завтрака, я совершал обход: проверял натяжение ремней, подкручивал ослабевшие гайки на фланцах, смотрел на манометр на паровом котле малого давления, который подогревал воду для кухни и ванны. Дом был живым организмом, и его пульс нужно было чувствовать кончиками пальцев.

Я спустился по тихонько скрипящей дубовой лестнице в главную комнату, служившую нам и кухней, и столовой, и гостиной. Здесь пахло вчерашней выпечкой и сушёными травами. На огромном чугунном столе, привинченном к полу – Глойда категорически отвергала концепцию шатающейся мебели, – уже суетилась её мехамуха – маленькая, блестящая, отполированная до зеркального блеска. Глойда называла её Жужжа. Мехамуха металась между кухонной утварью словно обеспокоенная нянька, издавая тихое, и как будто бы деловитое жужжание. Почувствовав меня, она зависла на секунду, и я как будто бы увидел внутренним зрением, что её рунический «мозг» внутри корпуса замерцал приветственным синим светом, а затем она рванула к бочке с мукой, настойчиво тычась в крышку.

– Знаю, знаю, Жужжа, блинчики, – сказал я ей, и она, удовлетворённо жужжа, унеслась к камину, а потом вообще на второй этаж.

Я принялся за дело, автоматически совершая привычные движения: замешивал тесто, растапливал на плите масло, выливал тонкие кружки. Механизм вентилятора лениво шевелил крыльями, разгоняя дымок. За окном, затянутым прочной, почти невидимой паутиной металлической сетки – защита от любопытных и незваных лесных тварей, – был виден наш мир. Тролльский лес здесь, рядом с домом, был не таким густым и мрачным, как ближе к болоту Трюгглы. Солнце пробивалось сквозь высокие сосны, освещая поляну, на которой стоял наш дом, и серебристую ленту ручья. Воздух был свеж, прохладен и полон запаха хвои и влажного камня. Тишину нарушал только вечный гул колеса и редкий перестук дятла где-то вдали. Орешник, наш родной город, оставался вдали, в нескольких часах пути на самодвижущейся телеге. Мы были одни, и это одиночество было не тягостным, а выстраданным и желанным. Здесь нас никто не отвлекал. Здесь мы могли творить.

С творчеством, впрочем, у нас в последнее время было не всё так просто.

Я отложил последний блинчик в стопку, накрыл её полотенцем и, скинув запылённый фартук, направился в мастерскую. Это было самое большое помещение в доме, пристроенное сбоку, с огромными, во всю стену, застеклёнными окнами, выходящими на восток, навстречу утреннему солнцу. Света здесь было много, и он был священным топливом для мысли.

Мастерская представляла собой идеальный хаос упорядоченного ума. На стеллажах вдоль стен стояли аккуратные ряды банок и ящиков с болтами, гайками, пружинами всех калибров, мотками проволоки, листами тонкой меди и латуни. На рабочих верстаках, тоже прочно вмурованных в пол, громоздились более сложные агрегаты: миниатюрные паровые турбины для экспериментов, наборы резцов, приспособления для гравировки рун, стопки исписанных пергаментов. В углу, под брезентом, дремал наш новый успешный совместный с Глойдой проект – компактный механический ткацкий станок, который Глойда использовала для создания удивительно сложных узорчатых тканей. Воздух был пропитан запахом металла, деревянной стружки, олифы и чего-то ещё, неуловимого – вкусом магических эманаций, исходящим от рунических камней и самоцветов, аккуратно разложенных в свинцовых ящиках.

И в центре всего этого, на отдельном каменном постаменте, освещённый лучами восходящего солнца, стоял Он. Куб. Наше первое великое творение – Глиф.

Он был размером с небольшую шкатулку, собран из тёмного, почти чёрного дуба и полированной стали и медными вставками. Его грани не были статичными – они состояли из сложных решётчатых структур, в ячейках которых были установлены сменные панели с выгравированными на них старшими и младшими рунами. Шесть граней, каждая из которых могла независимо вращаться, приводимые в движение тихим, прецизионным механизмом внутри, который был похож на часовой, только на порядок сложнее. В самом центре, в специальном герметичном отсеке, покоилось его сердце – «мозг», точная, но неизмеримо более сложная копия того, что был в мехамухах. Алмазный индуктор, окружённый сплетением старших рун, нанесённых на пластину из вулканического стекла, обсидиана. Это был синтез нескольких «мозгов» мехамух через разные самоцветы – всё это пришло по наитию через пробы и ошибки на протяжении месяцев экспериментов. И механика давала движение и точность. Руническая схема, построенная на принципах Пропра, давала логику. А магия, концентрируемая через конъюгацию алмаза и обсидиана, давала… возможность. Возможность обрабатывать символы. Мыслить. В каком-то очень специфическом, ограниченном смысле.

Я подошёл к контрольному пульту – довольно большой механической панели с рычагами, тумблерами и прорезями для перфокарт, при помощи которых мы задавали Глифу задачи. Сегодняшнее утреннее задание было простым: оптимизация формы лопастей для нового ветряка. Я вытащил из лотка уже готовую перфокарту с начальными условиями и собирался вставить её в считыватель, как одна из граней Глифа притянула мой взгляд. Узор из младших рун пульсировал, будто дыша. Мне пришла в голову идея для небольшого, спонтанного эксперимента. Я взял чистую карту и быстрыми, точными ударами пробойника выбил в ней простую последовательность: код команды «ПАУЗА», затем «ВВОД ДАННЫХ» и ряд из символов «А» и «О», обозначающих базовый логический вопрос: «ИСТИННО ЛИ, ЧТО УГОЛ А БОЛЬШЕ УГЛА Б?». По сути, я собирался грубо встряхнуть Глифа, прервав его «игру» чёткой, механической инструкцией.

Я вставил карту в слот и потянул рычаг «ИСПОЛНИТЬ». Механизм щёлкнул, карта исчезла внутри, и на секунду всё замерло. Светящийся узор на грани Куба погас. Вместо него на пергаментной ленте с привычным треском поползли строки – Глиф обрабатывал задачу. «ОТВЕТ: О (ЛОЖЬ)», – отпечаталось на ленте. Стандартный, ожидаемый результат. Я уже хотел вернуться к своим мыслям, как вдруг Глиф снова ожил. Но не так, как обычно после задачи. Пергаментная лента отъехала в сторону, освобождая место. А на его грани вновь зажглись младшие руны. Сначала беспорядочно, затем они стали складываться в знакомый спиралевидный узор. Но в самый центр этой спирали, ровно в точку фокуса, Глиф поместил не абстрактный значок, а чёткую, ясную команду «СТОП». Он удерживал её три секунды, погасил, а затем продолжил свой танец, как будто проглотил мою команду, переварил и вывел её наружу в виде художественного комментария. Это было не просто выполнение. Это была… реакция. Почти эмоциональная. «Не мешай», – словно говорил этот мигающий символ. Я замер, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Это было ново. Это было не по инструкции.

Последние несколько дней Глиф начал делать нечто, выходящее за рамки «смысла».

Я подошёл к нему. Куб был тёплым на ощупь – шёл процесс. На пергаментной ленте, медленно двигавшейся из одного блока в другой, тянулись ровные строки результата последней задачи – расчёта оптимального угла наклона лопастей для нового дизайна ветряка. Всё было правильно, эффективно, безупречно. Но это было не то, что привлекло моё внимание.

На одной из граней Куба, той, что была обращена к окну, в ячейках рунных панелей светился мягкий, переливающийся узор. Это не была ни одна из шестнадцати старших рун, ни их сочетание по известным нам законам. Это были младшие руны – те самые, что мы, гоблины, используем для письма. Десятки, может, сотни значков, загорающихся и гаснущих в определённой последовательности. Они складывались в спирали, в концентрические круги, в волнообразные линии. Узор был сложным, красивым, в нём чувствовался ритм, но не смысл. Это было похоже на то, как если бы неграмотный человек, очарованный формой букв, начал выводить их на песке, создавая абстрактную картину.

– Он опять рисует?, – раздался сонный голос с порога.

Я обернулся. Глойда стояла в дверях, опираясь на косяк, её золотисто-рыжие волосы были растрёпаны, а на лице играла улыбка. Её живот теперь был отчётливо виден под просторной рубахой.