Кровь на камнях

…кто бы сомневался…

…но неприятные аналогии лезли в мозг помимо воли. Что если меня ведут на вершину, дабы вырвать сердце из груди на потеху толпе? Что если… в этом и есть мое предназначение? И ведь я добровольно ступил на эту сраную лестницу! А позади два воина-ягуара. А я и с одним-то справился с трудом… Рука вцепилась в меч так, словно он соломинка, а я – утопающий. Впрочем, то недалеко от истины. Чем ближе к вершине, тем бешенее колотится сердце…

А вот и она. Не будь я так напряжен, то непременно насладился прекрасной картиной города и окрестных джунглей. Отсюда был виден даже океан. Бесконечная синева соединялась на горизонте с куполом неба, по которому вяло плыли кучевые облака.

Мы оказались на прямоугольной площадке. В ее центре высилось небольшое сооружение с каменной крышей, а прямо перед ней – алтарь. Тоже каменный. И на светлой поверхности явственно проступали засохшие бурые пятна. Сердце подскочило к горлу, будто в страхе, что его вырвут прямо сейчас. Словно намереваясь сбежать отсюда прочь. С трудом мне удалось подавить панику и сохранить невозмутимость.

«Если нападут, спихну одного в пропасть, второго как-нибудь угандошу… легко сказать, трудно сделать… зачем я вообще сюда поперся? Дурак, дебил, придурок… хотя был ли выбор…».

Кое-как совладал и с разумом тоже, посмотрел на бывшего жреца. Тот, все так же улыбаясь, отставил посох, прошествовал под свод и вернулся, держа в руках новое пати того же цвета, что мое, миску и простенькую кисть. Стенки сосуда измазались синей краской.

Халач уиник передал одежду мне и кивком велел переодеться. Я был не прочь сменить изодранное тряпье на чистую и красивую ткань. Та выглядела яркой в солнечных лучах и оказалась приятной к телу. Изношенная полетела на камни рядом с алтарем.

– Настало время принять свою судьбу, посланник богов, – протяжно и загадочно молвил Ах-Балам.

– Что это значит?

– Все носят на теле собственные знаки, майнг. Ты должен был это заметить, пока жил среди майятан.

– Да, это только слепой не увидит.

Ах-Балам игнорировал мои колкости или делал вид, что не замечает их.

– Зеленый – цвет богов. Красный – цвет воинов. А синий, – мое сердце замерло, – цвет предназначения.

Я выдохнул:

– Может, скажешь уже, в чем оно заключается?

– Хмм, – расплылся в улыбке халач уиник, – в славе и процветании. В блаженстве и покое. Ведь тот, кого избрали боги, не заслуживает иной судьбы.

«Опять мутотень сплошная и никакой конкретики. Как же ты затрахал, урод…».

– И что, мне теперь всю жизнь с синей рожей ходить?

– Твой лик станет знаком для всех, что ты – посланник. Все будут чтить и бояться тебя. Преклонять колени и возвеличивать. Ведь ты этого заслуживаешь, Максим.

Впервые бывший чилан назвал меня по имени. Не посланником, не майнгом. По имени. Его речи сейчас были сладки, как никогда. И я почти повелся. Только алтарь с кровью на камнях отрезвлял, подобно свежему ветру.

– И все? Это все, что от меня надо? Разукраситься?

– Это все, – ухмыляясь, протянул Ах-Балам, – позволь нанести на тебя знак богов, и ты волен делать все, что пожелаешь.

«Все, что пожелаешь… все, что пожелаешь…».

Медленно я приблизился к нему, держа руку на мече, готовый в любой миг пустить его в ход. Ах-Балам, казалось, не замечал и этого. В полной тишине он обмакнул кисть в краске. Часть ее стекла обратно вязкой струей. Когда халач уиник коснулся моего лица, я невольно прикрыл глаза. Чувствовал, как кисть проходит по лбу, выводя странные узоры. Как краска холодит кожу на щеках.

– Не прикасайся к печати богов, пока солнце не взойдет завтра на рассвете, – донесся голос Ах-Балама.

Я с трудом сдержал вздох облегчения.

«Фух… значит резать не собираются».

Тревога резко отступила.

Кисть убрали. Я поднял веки и увидел роскошный головной убор халач уиника, что уносил миску с краской под свод.

А еще я увидел… странный предмет, очень похожий на ружье, только древнее. Мушкет? Или как они тогда назывались? Оно лежало на небольшом возвышении рядом со входом. Темный металл мрачно переливался в свете дня.

«Та самая громовая палка… оружие конкистадора, что в рабство продали? Если Ах-Балам слышал выстрелы или чего покруче, тогда понятно, почему он не испугался мобильника. Глупо трепетать перед фонариком после пистолета…».

Халач уиник быстро вернулся, прерывая мои размышления, и жестом пригласил подойти к краю площадки.

Голова слегка кружилась, но теперь я мог полностью насладиться видом. Город был как на ладони. Стадион для игры в мяч и храм ягуаров казались такими маленькими… но еще меньше казались люди, запрудившие всю главную улицу Кюютсмеля. Он погрузился в такую тишину, что было слышно шелест джунглей вдали. И в этом безмолвии глас Ах-Балама прозвучал, как раскат грома.

– Узрите! Узрите же, майятан! Они послали его для нас! Они послали для нас нового бога!

Я вздрогнул.

«Это он что, обо мне?!».

Кюютсмель тут же взорвался оглушительным гулом. Люди кричали. Кричали наперебой, но я смог уловить, что именно.

– Наше Солнце, майнг! Наше Солнце, майнг! Наше Солнце, майнг!

– Они славят тебя, Максим, – я ошалело воззрился на халач уиника, – они славят тебя! Я сдержал свое слово. Отныне ты – будешь купаться в славе и не познаешь бед и лишений.

Вот теперь у меня голова закружилась по-настоящему. Я отступил на шаг от края, ибо побоялся, что не удержусь и полечу вверх тормашками. Люди внизу повскакивали с колен, но не спешили расходиться. С высоты пирамиды город походил на потревоженный муравейник. Мне было трудно понять, что они делают, но, вроде, многие стали танцевать…

– Сегодня – великий день для Кюютсмель, – молвил Ах-Балам, – сегодня мы предаемся пиру, танцам и бальче. Предайся же и ты, Максим, ибо ты этого заслуживаешь. А завтра… – он на миг замялся, но потом таинственная усмешка вернулась на его уста, – мы поговорим о белых людях с громовыми палками.

Как быстро все меняется. Остров за пару дней пережил бурю, нашествие врага, смерть одного владыки и выборы другого. А теперь все его жители восхваляют нового бога. Меня!

И я готов был предаться веселью. Воспользоваться дарованной властью на полную катушку! Ведь разве я того не заслуживал? Уж в чем-чем, но в этом Ах-Балам прав.

Да, я бы поддался веселью… Если бы взор случайно не скользнул по росписям на стене позади Ах-Балама. По рисунку с изображением жертвы, у которой вырывали сердце на алтаре. Ее лицо покрывала синяя краска, а прямо над рельефом было выбитое слово. Всего лишь одно.

Майнг.